Проект «Феникс»

      Крин старательно выводил текст в тетрадке с тонкими линиями. Ручка пачкалась — он едва касался бумаги толстым носиком, боясь разводов, отчего процесс тянулся целую вечность. Мальчик не возражал — он любил писать, любил себя во время письма. И любил, когда мама, увидев готовую, идеально чистую работу, гладила его по волосам, улыбалась и давала фруктовый сок. Сам сок ему не нравился, у него был странный привкус и от него немело во рту, но Крин никогда от него не отказывался и даже делал вид, что любит этот напиток.       Рука дрогнула — точка превратилась в запятую. Мальчик неверяще посмотрел в текст. Потом с надеждой глянул в учебник: вдруг там тоже запятая, а предложение вовсе и не закончено.       Ничего подобного. В оригинале — точка, у него — запятая. Надо начинать заново. Подавив всхлип, Крин как можно аккуратнее вырвал исписанную страницу и отложил её в сторону. Внезапно ручка показалась слишком мягкой, словно он пытался писать ниткой.       — Ерунда какая-то.       Точно, это сон. Не мог же он в реальности испортить работу?       Крин открыл глаза, а потом ещё раз их открыл, чтобы убедиться, что всё правильно. Да, он точно спал, только сложно понять, проснулся или нет — вокруг темнота.       — Мама?       В ответ раздался лишь сдавленный стон. Не его. Мальчик перевернулся на кровати и замер — кровать тоже была не его. Она скрипела и прогибалась, тогда как его не издавала никаких лишних звуков. Да и матрас, насколько он помнил, не пах чем-то терпким и кислым.       — Что произошло? Что это за место? Как я здесь очутился?..       Правую руку тянуло в районе локтевого сгиба. Костяшки пальцев жгло. Крин осторожно к ним прикоснулся.       — Ударился, что ли?       Встав с кровати, Крин ещё раз попробовал позвать маму. Гулкое эхо собственного голоса показалось каким-то зловещим. Словно внутри этого голоса был ещё один, но мальчик не смог бы объяснить себе это чувство, даже если бы захотел.       Пол был холодным, без ковра, и его стопы тут же промёрзли. Крин на ощупь добрался до стены, такой же холодной, как и пол. Пробираясь вдоль неё, словно паук, мальчик ступал короткими шагами, очень боясь споткнуться и упасть. Почему-то не покидала уверенность, что если упадёт, больше уже не встанет. Замёрзнет внутри тёмной ледяной комнаты. Совсем один. Только не это!       Обычно в минуты сильного потрясения Крин падал куда-то в бездну и переставал замечать окружающее. Тело словно каменело, и ему становилось совершенно плевать, что будет дальше с этим телом. Он вырывался из него, потому что был уверен, что внутри будет больно, а снаружи — нет никакой боли. Когда у него брали кровь из пальца, достаточно было просто отвернуться — и получалось поверить, что палец и не его вовсе. И боль тоже чужая.       Почему он так боялся боли? Крин не знал. Или не помнил. Он много чего забывал. Мама улыбалась и называла «рассеянным». Йонуц говорил другими словами, более грубыми, но смысл, в общем-то, не менялся. Он такой и есть — рассеянный. От него слишком много чего ускользало. А что говорил отец? Этого Крин тоже не помнил. Надо бы вспомнить.       Сейчас тело двигалось как ни в чём не бывало. Мальчик догадался, что ищет выключатель. Да как он его найдёт? Выключатели иногда слишком высоко от пола — он может не достать. Придётся прыгать вдоль стены в кромешной темноте?       Выключатель обнаружился через каких-то два шага. Даже прыгать не пришлось — он находился на уровне его пояса.       Страшно. Руки словно заранее знали, где этот выключатель. А ещё эти руки странно пахли. И ноги вели себя иначе. Он точно чувствовал мизинцем что-то металлическое, но ноги сами по себе обогнули препятствие. Словно…       …Он уже был в этой комнате и запомнил расположение предметов.       Какая глупость! Он не помнит, что ел на завтрак… И был ли вообще завтрак? И не время ли завтрака прямо сейчас, раз уж он только что проснулся?       Догадка выстрелила в висок. В голове послышался треск.       Он не помнит, а тело помнит. И движется без его команд. Он собой больше не владеет.       — Мама! — во всю мощь своих лёгких завопил мальчик.       Голосовые связки сомкнулись. И в этот момент с потолка брызнул и всё залил желтоватый свет — пальцы добрались до выключателя.       Его повело куда-то в сторону. Грудь уткнулась в металлический умывальник. Руки потянулись к крану. Крин против воли поднял взгляд и уставился в грязное зеркало. Это всё ещё был он, только разукрашенный чем-то тёмно-коричневым. Глаза полны паники и непонимания. Волосы слиплись возле висков.       Первой мыслью было — его похитили. Поэтому он ничего не помнит. Слишком испугался.       Что-то не сходилось. Ржавая вода потекла в раковину, смывая грязь с рук. Крин не говорил себе, что нужно умыться и привести себя в порядок, но тело это делало. Привычными размеренными движениями, словно уже много раз стояло возле этого умывальника, который был несколько выше того, в котором он привык умываться дома.       Мальчик внимательнее всмотрелся в собственное отражение.       — Кто ты такой? — даже в мыслях голос был очень жалким.       Кто-то закричал. Крин понял, что стон, который он слышал сразу после пробуждения, принадлежал человеку.       Он тут не один.       Тело не поддалось порыву сорваться с места и броситься в сторону надрывного женского вопля. Нет, оно продолжило смывать что-то с пальцев и лица.       Мальчик понял. Это кровь.       Не его кровь, потому что вода всё смывает, и на коже не остаётся никаких следов.       — Да что происходит?       Крик стал громче, и Крин догадался, что последний вопрос получилось проговорить вслух. В горле тут же пересохло, будто слова высушили все запасы влаги. Или он действительно хотел пить, просто сразу этого не заметил? Сейчас мальчик был согласен даже на фруктовый сок. Он и раньше от него не отказывался, а теперь выпил бы с неподдельным удовольствием.       А потом он развернулся и осмотрелся. Источник крика обнаружился в углу. Крин узнал эту девушку. Флорина — она приходила заниматься английским. Улыбчивая и добрая, сейчас она была затравленной и забитой. Вжималась в стену, тряслась всем телом и не прекращала кричать.       Почему он не слышит, что она говорит? Она же точно что-то говорит — губы шевелятся в перерывах между воплями, но до него доходит только крик.       Он приблизился к ней, замахнулся ногой и пнул в грудь.       В голове что-то замкнуло. Крин был уверен, что собирался помочь. Спросить, что произошло, развязать, а потом решить, как им выбраться отсюда. Зачем он её ударил? И почему…       Нога снова приподнялась над полом.       — Нет, нет, нет!       Крин умолял глаза закрыться, а руки и ноги — не делать ничего странного. Он этого не хочет — ему нравится Рина. Да даже если бы и не нравилась, он бы никогда… Ни за что…       — Только не это!       Он видел, как пальцы сжимаются в кулак, как кулак этот стремительно проносится в воздухе и врезается в и без того разбитые губы девушки. А потом ещё и ещё. В нём никогда не было столько силы. И столько… ярости?.. Что-то тёмное просилось на волю, заставляя желать больше крови. Он не мог этого желать. Только не он…       Крин мысленно заплакал, пока его тело продолжало наносить один удар за другим. Нельзя было бросать это тело в моменты шока, потому что оно сошло с ума.       — Хватит, кто-нибудь, остановите его… Остановите меня. Я не хочу, не хочу, не хочу!       Телу было совершенно плевать на эти мольбы. Оно присело возле связанной по рукам и ногам жертвы, отвесило ей звонкую пощёчину и вгрызлось зубами в тонкую шею.       — Прекрати!       Крин заставил себя оторваться от неё. Схватил руку и отвёл её от Флорины. Кажется, Рину это только сильнее испугало — девушка забилась как рыба, выброшенная на берег.       Мальчик закусил щеку. Сильно. До боли. Никогда прежде он так отчаянно не хотел причинить боль самому себе. Сейчас Крин тянулся за этой болью, но искал в ней не спасительную темноту бездны, а лишь искру трезвого сознания. Что угодно, за что можно было бы ухватиться.       Цепляясь за это незнакомое желание вернуться в собственное тело, Крин медленно встал с корточек и рывком отпрыгнул в сторону. Ноги такие тяжёлые. Они словно осуждали его за непослушание. Это они должны его слушаться, а не наоборот. Так не бывает, чтобы ноги командовали сознанием.       — Бежать! Бежать и не возвращаться!       Крин вопил ничуть не тише Рины, только его вопли оставались заперты в горле. Что-то порабощало его. Оплетало скользкими щупальцами и тянуло обратно к девушке. Она вся сжалась, и теперь казалась совсем крошечной. Всё её лицо было перепачкано — он размазал по нему кровь и слёзы. Нос и глаза распухли.       — Зачем? Зачем? Зачем? Это не я, не я, не я!       Мальчик понял, что так и остался стоять в центре комнаты, ни на шаг не приблизившись к двери. Он будто сросся с мёртвой точкой, потому что тело рвалось вперёд, к бедной девушке, а разум молил прекратить и бежать от неё прочь. Так они и застыли, не в силах договориться.       — Мне не нравится это! Выпустите меня отсюда!       Откуда? Крин схватился за виски. В груди расцветал жар. Он не хотел быть здесь, и речь шла не про чудовищное место с бетонным полом и стенами.       Ему хотелось сбежать из собственной головы.

***

      Он проснулся с диким криком и рывком сел на постели, вцепившись помертвевшими пальцами в одеяло.       — Тише, тише, — спасительный шёпот раздался откуда-то сверху. Чья-то прохладная ладонь легла на лоб. — Это всего лишь сон.       — Мама? — Крин разомкнул веки.       Юлиана склонилась над ним со стаканом сока в руках. Мальчик с благодарностью проглотил напиток и облегчённо опустился обратно на спину. Сон. Просто сон. Вероятно, он заснул, когда делал уроки, а мама перенесла его в спальню.       — Когда придёт Флорина? — слетело с губ.       Почему-то Крин испугался этого вопроса. Было страшно представить, как он теперь будет смотреть ей в глаза, после того, как истязал её, пусть и во сне. Почему именно Рина? Она была так добра к нему, никогда не ругала за ошибки и всегда улыбалась.       — Флорина больше не придёт.       Крин весь внутренне сжался. Секунду назад его пугала мысль встретиться с ней взглядами, а теперь в ужас привела фраза, что они больше никогда не увидятся. Это из-за него, да? Неужели она каким-то образом узнала про этот чудовищный сон? Но ведь он посмотрел его только что. Опять что-то не сходится.       Юлиана присела на край постели и заботливо поправила сползшее одеяло.       — Почему? — набравшись смелости, спросил Крин.       — Она уехала учиться, помнишь? — ласково улыбнулась женщина.       — Помню, — соврал мальчик.       Ничего страшного. Он всё время что-то забывает.       Но почему-то не покидало чувство, что уже не получится забыть жёлтое платье в белый горошек, в котором была Флорина внутри его сна.       Ужасное платье.

***

      Сны не становились приятнее. Крин догадывался, что что-то не так с его снами, но не мог понять, что именно. Это изводило, заставляло до крови расчёсывать кожу на руках, пугало и не давало спокойно сидеть на месте. Тогда он решился поговорить об этом с братом. Кандидатуру для откровения мальчик выбрал сознательно. Мама и так всё время переживает за него, будит по ночам и сама почти не спит. Отец казался немного глуповатым. Нет, он носил очки и внешне напоминал довольно серьёзного взрослого, но на фоне Йонуца всё же проигрывал. Брат был идеальным вариантом. Он всё время говорил какие-то умные вещи, получил кучу наград, которые забили не один шкаф в доме, и ему было достаточно плевать на него, чтобы выслушать спокойно и без эмоций.       Поэтому, как только Йонуц приехал на выходные, Крин бросился к нему и решительно спросил:       — Мы можем поговорить?       Юлиана сухо поджала губы. Она не любила, когда он говорил с Йонуцем. Крин подозревал, что она и самого Йонуца недолюбливала, и никак не мог понять, почему. Он слышал, что умных все любят, а она вот не любила. Впрочем, брат не выглядел сильно расстроенным прохладным отношением матери, а приезжал по большей части к отцу.       — Говори, — глаза старшего из двух братьев блеснули за стёклами толстых очков.       — Наедине, — Крин покосился на маму. Она ничего не сказала, но на лице читалось недовольство.       — Дай хотя бы сумку брошу, — Йонуц потрепал его по голове. — Кто так с порога налетает?       Он пошёл к лестнице, а Крин поплёлся следом. Юлиана только выкрикнула, что ужин будет ровно в семь и им обоим не стоит долго задерживаться.       Во время беседы с братом Крин то краснел, то бледнел и не переставал бегать глазами по комнате, ища, где бы пристроить взгляд так, чтобы не видно было лица слушателя.       Йонуц не жил с ними уже три года, но в его спальне ничего не поменялось. Даже постельное бельё было неизменно серым. Всё такое безликое, что могло показаться, будто кто-то тщательно убрал после прежнего владельца, но Крин знал — это место всегда так выглядело. Безликим был сам Йонуц и вокруг себя создавал такую же атмосферу.       — Сны, говоришь? — брат доставал из сумки вещи и раскладывал их по полкам.       Крин не понимал, почему он не мог оставить что-то из одежды, раз уж всё равно приезжает каждые выходные. Зачем привозить целую сумку вещей на каких-то два дня? А потом ещё и складывать их уголок к уголку, словно кто-то может прийти с линейкой и проверить?       — Ага, — кивнул мальчик. — Кошмары. В них я веду себя… плохо.       — Ты? — Йонуц на миг оторвался от своего занятия, развернулся и окинул собеседника оценивающим взглядом. — Ты не умеешь плохо себя вести. Идеальный ребёнок идеальной матери.       Он не смог понять точно, с каким именно выражением была сказана последняя фраза, однако то, что тон ему не понравился, осознал довольно чётко.       — А вот и умею! — с вызовом отозвался Крин. — Я недавно скормил котлеты Лектору, потому что не хотел доедать!       — Да ты бунтарь, — усмехнулся Йонуц. — В кошмарах своих тоже собак подкармливаешь?       — Нет… — голос надломился. — Я… — мальчик с ужасом понял, что вот-вот расплачется. — Я словно не могу управлять собой.       — Так-так, — его брат покончил с вещами, захлопнул шкаф и медленно подошёл к кровати, на которой сидел Крин.       Он не стал садиться рядом — остался стоять, возвышаясь и о чём-то быстро думая. Глаза забегали, губы зашевелились. Крин испугался, что Йонуц его вот-вот ударит. За что? Он же толком ничего не рассказал!       — Как давно?       — Я не знаю… Месяц, может чуть больше.       — Так-так, — повторил старший отпрыск семьи Бэсеску, после чего резко развернулся на пятках, в несколько больших шагов добрался до стола и рухнул на стул.       Это было так громко, что Крин подумал, будто брат лишился чувств или подвернул ногу, когда садился. Да что с ним такое?       — То есть ты утверждаешь, что во снах твоё сознание отделяется от тела? — выдавил Йонуц, сжав пальцами переносицу. Привычка отца — он всегда так делал, чтобы сосредоточиться.       — Да нет же! — мальчик начал сомневаться в гениальности брата. — Я, наоборот, заперт в теле и не могу выбраться, а оно… продолжает делать… всякое… Я заболел, да? Только маме не говори.       — Ты… — Йонуц внезапно вскочил и принялся наматывать круги по комнате. Крин едва успел затащить ноги на кровать и не дать брату по ним пройтись. — Сука!       — Ты чего обзываешься? — захныкал мальчик. — Я же тебя не обзыва-а-ал.       — Тихо! — старший Бэсеску подскочил к кровати и зажал ему рот ладонью. — Я не про тебя, ясно? Это так… Образно. Моргни, если понял.       Крин моргнул и был выпущен на свободу. Йонуц вернулся за стол, снял очки и протёр их тряпочкой. Он всегда так делал, когда не знал, что сказать. Обычно ему требовалось совсем немного времени, чтобы собраться с мыслями, а тут пауза затянулась на несколько минут. Мальчик уже начал всерьёз опасаться за стёкла, которые брат словно собирался стереть до дыр.       — Я… лучше пойду, — он действительно свесил ноги с постели и собрался уйти.       — Прости меня, — внезапно проговорил Йонуц. Едва слышно, но фраза будто врезала по лицу слушателя, щёки которого моментально загорелись. Никогда, никогда он не слышал от него таких слов и, если честно, слышать не хотел.       — Да ладно, — Крин попробовал выдавить улыбку. — Мне уже десять, я и не такие ругательства слышал.       — А-а. Точно, ругательства.       Брат всегда казался немного странным, но в тот день превзошёл самого себя. За ужином Йонуц не проронил ни слова — даже отцу ничего не сказал, а на следующее утро Юлиана сообщила, что он уехал. Крин не поверил, потому что это нарушало привычный алгоритм семейных выходных, а что-что, но нарушать алгоритмы брат не любил. Мальчик вломился к нему в комнату, распахнул шкаф и обнаружил лишь пустые полки.       Когда самые смелые и умные взрослые сбегают без причины, становится по-настоящему страшно.       Именно в тот момент Крин Бэсеску почувствовал начало конца.

***

      Фамилия. Принадлежность к роду. Доказательство, что ты являешься членом семьи. Что ты не один в этом мире.       Ещё в детстве Юлиана узнала, что отец её не хотел. Она узнала об этом случайно, когда рылась в вещах матери и нашла несколько писем. Все они были на одну тему.       У рода Бэсеску уже есть наследник. Второй им без надобности.       Жизнь каждого в семье была расписана заранее: продолжать двигать вперёд науку. Судьба Ванича была решена в момент, когда он издал свой первый крик. Изменить или подстроить фатум под себя было никому не по силам. Ему пророчили великое научное будущее, как и всем представителям семьи Бэсеску. Только это касалось исключительно мужчин. У женщин сценарий был совсем иным.       Родись брат девочкой, отец не был бы столь категоричен и легче примирился с появлением второго ребёнка, но Ванич родился мальчиком, способным продолжить выдающийся род учёных. На ещё одного отпрыска у родителя не было ни сил, ни желания.       Матери удалось его убедить, но мысль, что она была чем-то лишним и нежеланным всё же причиняла Юлиане боль.       Как и каждый взгляд, который отец направлял в её сторону. Разочарование, презрение, желание отмотать время назад и запретить ей появляться на свет — сколько же всего блуждало в водянистых глазах отца.       В тех письмах отец предупреждал мать, что возненавидит ребёнка, если это будет девочка, и объяснял — методично и последовательно, — почему не хочет иметь дочь.       Девочки бесполезны — так считал глава семейства. Они слишком эмоциональные, глупые и легкомысленные, чтобы водрузить на свои хрупкие плечи тяжесть научной деятельности.       И всё же отец смирился с её рождением, однако проявление этого родительского великодушия только разожгло в Юли очаг ядовитой ненависти, который не затухал ни на секунду. Несправедливость стояла комом поперёк горла, скручивала живот и стальными когтями царапала душу.       Пока Ванич сидел с отцом в кабинете, обсуждая великие открытия будущего, она с матерью готовила ужин, наводила порядок и стирала, стирала, стирала. Отец и брат никогда не заботились о вещах, постоянно что-то на них просыпали и проливали, но ходить любили в чистом. Исключением были разве что моменты, когда очередная гениальная идея выстреливала в голову одного из них, и тогда они забывали такое понятие, как гигиена, переставали мыться, расчёсываться и менять бельё. Одному богу известно, сколько отвращения испытывала Юлиана, когда находила в корзине вещи после таких вот недель затворничества.       Она была умнее Ванича. Забираясь по ночам в кабинет отца, Юли разгребала их черновики, брала чистую тетрадь и всё переписывала, отправляя ироничные замечания в адрес отца и брата.       Иногда Юлиана всё же пыталась доказать отцу, что тоже чего-то стоит, но он смотрел на неё, как на пустое место, кривил губы и требовал замолчать и принести ему чашку кофе.       Даже когда Юли поступила в один университет с Ваничем, набрав больше проходных баллов, ублюдок только усмехнулся и заявил, будто ей просто повезло. Попала пальцем в небо или заработала место другим способом. В тот момент ненависть достигла пика и накрыла её с головой. Юлиана сидела за столом с покрасневшим лицом и слезящимися глазами, слушала, как родители нахваливают брата и поздравляют его с первым шагом на пути к крупным достижениям, и понимала, что однажды убьёт своего отца.       Лёд в семье Бэсеску немного растаял только тогда, когда родился Йонуц. Ещё один наследник. Ещё один мужчина, которого она будет кормить, обстирывать и запихивать в ванную, если запах станет невыносимым.       Юлиана честно пыталась оградить первого сына от общения с родственниками, но когда ему исполнилось четыре года, заметила поразительное фамильное сходство с отцом и братом, после чего сдалась. Пускай забирают.       Карьера не складывалась. Ванич получал один грант за другим, проталкивая свои бредовые идеи, а она так и застряла в должности младшего лаборанта. Брата приглашали вести лекции в крупные университеты разных стран, а она бежала домой, где её ждал остывший ужин, недоумок-муж, за которого она выскочила, лишь бы сбежать из родного дома, и сын, который ей больше не принадлежал. Впрочем, глядя в высокомерные глаза Йонуца, Юли признавала, что он вообще никогда ей не принадлежал. Судьба сына была расписана ещё до рождения, а ей самой в ней было уготовано место прислуги.       На нервной почве начались проблемы со здоровьем. Кожа, волосы, ногти — всё портилось. Юли задыхалась от ярости, колотила руками стены, каталась по полу — бесполезно. Легче не становилось. Тень отца следовала за ней по пятам, смеялась в затылок и твердила, что ничего она не добьётся. Это толкало в бездну.       Долгое время у неё не получалось снова забеременеть.       — Это ты виноват! — как в бреду повторяла Юлиана, глядя на себя в зеркало. — Ты всегда был против вторых детей. Потому что они никчёмные.       Юли ненавидела отца. Поэтому она его убила.       Уже не забыть, как он вырывался и мычал. Юлиана давила всё сильнее и сильнее, даже улеглась на подушку. Она и не подозревала, что он такой выносливый — этот дряхлеющий с невероятной скоростью научный деятель. Юли выбилась из сил; руки дрожали от усталости, прядь волос упала на вспотевший лоб. Отец дёргал руками и ногами, снося всё, что стояло на прикроватной тумбе. Он был как перевёрнутый на спину таракан. Таракан, которого она мечтала прихлопнуть, но всё никак не получалось. Юлиана не могла проиграть — слишком долго пришлось ждать момента, когда отец останется дома совсем один. Но острее колотила мысль, что если проиграет — значит, он был прав. Значит, она действительно бесполезное пустое место. Этого она себе никогда бы не простила.       На пол упало что-то металлическое. Ножницы. Юлиана зажала подушку одной рукой, а второй потянулась за оружием. В этот момент хватка её ослабла, и отец сумел приподняться, глотнуть воздуха и заехать ей по лицу. Боль стала отличным стимулом. Юли схватила ножницы и с размаху всадила металлическое острие прямо в шею жертвы.       Забурлила натекающая в горло кровь — этот звук Юли будет часто вспоминать по ночам, как самый успокаивающий звук на свете. Кровь наполнила рот, окрасила зубы и протекла на подушку — Юлиана чувствовала жар всем телом. Никогда прежде она не видела ничего прекраснее. С этой кровью уходили годы пренебрежения, бессильной ярости и забвения.       Тело билось в предсмертной конвульсии, издавая последние звуки, совершая последний вздох. Юли уставилась в застывшие глаза отца. Он больше не смотрел на неё, как на пустое место. Она до конца своих дней будет наслаждаться памятью об этом взгляде. В нём читалось удивление.       Дыхание выравнивалось, как и осанка, как и цвет кожи на щеках. Сначала Юлиана хотела накрыть подушкой искривлённое гримасой лицо главы семейства, но передумала. Она поднялась, поправила причёску и платье, после чего приступила к уборке. Ей не привыкать наводить порядок в комнате отца.       Через неделю Юли узнала, что снова беременна, а через девять месяцев родился Крин. Она с самого начала поняла, что это снова будет мальчик. Ей было всё равно. Отец с братом забрали Йонуца — пусть подавятся. Крина она им не отдаст.       И сделает его улучшенной версией самой себя.

***

      Это был последний сон.       Крин впервые за несколько месяцев улыбнулся своему отражению. Вымученной, прощальной, но всё же улыбкой.       …Этой ночью он катался на велосипеде. Крин не любил кататься, и не понимал, почему его так сильно влекло подальше от дома. Ноги двигались сами по себе, но его это больше не беспокоило — его вообще последнее время мало что беспокоило. Только мама всё чаще хмурилась и покачивала головой, словно он что-то делал не так. А, может, так оно и было, просто он слишком глупый, чтобы понять, в чём именно провинился?       Возможно, мама узнала про его сны. Как он может думать про это, находясь в одном из них? Крин боялся даже представить, что бы она сказала, если бы увидела всё его глазами. Как он нёс в руках коробку с котятами к заброшенному дому в конце улицы… В том доме был колодец. Глубокий — если кинуть камень, не слышно, как он приземляется. Он не собирался топить в нём котят. Он собирался спрятать тела. Раздавленные голыми руками крошечные тела. Пахнущие шерстью, кровью, отчаянием и беспомощностью.       От воспоминаний про котят по телу пронесся уже знакомый жар. Телу это очень нравилось, а он мог лишь беспомощно плакать и молить его перестать. Когда-то он подслушал разговор между дядей Ваничем и Йонуцем. Там было много незнакомых слов, суть он так и не разобрал, но одно уловил довольно ясно — сознание выше и сильнее тела. Ха! Скажите это телу, которое движется само по себе и творит чудовищные вещи. Скажите и сделайте уже что-нибудь с этим проклятым телом, на которое он уже не в силах даже смотреть.       После очередного крутого подъёма Крин свернул на тропинку, ведущую к заправке.       На парапете сидел мальчик. Совсем маленький. Крин успел подумать, что таких крох не стоит оставлять одних, как скрип велосипедной цепи прекратился. Он с ужасом понял, что остановился возле него…       Даже утром нос продолжал улавливать запах бензина с той заправки. Крин сам, без помощи старшего брата, понял, что не так было с его снами. Запахи. Во снах нельзя чувствовать запахи.       Слёзы прорвались, но Крин не подумал их останавливать.       Он всё понял, но было уже поздно. Уродливая правда показала гнилые зубы и протянула к нему костлявые руки. Мальчик вытянул голову, подставляя шею этой смертельной хватке. Не сразу до него дошло, что мешающие дышать пальцы принадлежат ему самому.       За завтраком отец сказал матери, что в округе пропал ребёнок. В лесу потерялся, наверное. А потом он пристально посмотрел на Крина и сказал, чтобы тот больше не уходил далеко один.       — Его найдут, — прохладно заверила мать. — А Крин у нас послушный.       Послушный Крин думал, что же будет, когда его найдут. Мальчика, которого он обещал покатать на велосипеде, а потом забил до смерти цепью, снятой с этого самого велосипеда.       — Лучше никак, чем так, — он снова заревел.       Отец решил, что мальчик испугался новости и принялся извиняться. Что решила мать, Крин так и не понял. Тем утром он впервые вылил в раковину сок. А уже днём нарушил данное отцу обещание, что не будет далеко уходить.       Покончить со всем. Крин не знал, чего ещё от себя ожидать, и не хотел знать. Он вообще больше ничего не хотел, кроме как исчезнуть. Лучше бы он и не рождался вовсе.       Всем было бы лучше.       Флорине и тому мальчику — точно. Рина же никуда не уехала. Крин так и не понял, где держал её, и как вообще сумел притащить и связать взрослую девушку, не получив при этом ни царапины, и очень боялся, что тело никогда не найдут. А ведь он оставил её ещё живую.       — Господи, какой кошмар. Чем она заслужила такую судьбу?       Крин пешком дошёл до моста, встал, опершись руками о перила и бездумно уставился в реку. Ничего больше не было. Только камни, просвечивающие сквозь прозрачную толщу воды и стремительное течение, способное унести его далеко-далеко.       Мыслей было очень много и не было ни одной. Слишком больно было сосредотачиваться, поэтому он сам толкал их вперёд, прибавляя скорость и превращая в крошечные импульсы, за которые не получалось схватиться.       Пустота пришла ещё до прыжка. Крин почувствовал, как освобождается от гнёта непослушного тела. Оно безумно, испорчено, кровожадно.       Он таким не был.       И не хотел быть.       Крин прикрыл веки, расправил руки в стороны и полетел вниз.

***

      Ян смотрел на задремавшего Франка и задавался вопросом, какие сны ему теперь снятся? Помнит ли он вечер, когда отправился следом за лучшим другом и задушил его в тёмном парке? Знает ли, сколько мрачных тайн хранит его подсознание? И хотя бы представляет, что в мире нашёлся психопат, готовый не только разделить с ним эти мрачные тайны, но и понести их вместо него?       Теория потока допустила ошибку, взяв на лечение Крина Бэсеску. Они вкачали препарат, напоминающий составом термоядерный коктейль, тому, кто получал нечто подобное задолго до встречи с ними.       Йонуц догадался, что Юлиана не могла смириться с превосходством старшего брата и начала собственное исследование. Выкрала формулу Ванича и усовершенствовала. Так ей казалось. Она думала, что сумеет отделить сознание от тела у непарализованного человека. Юли была гораздо, гораздо хуже отца и брата. Те хотя бы действовали из личных убеждений и стремились толкнуть вперёд науку и медицину. Стерва же хотела просто утереть всем нос. Добиться величия и подарить величие тому, кого считала наследником собственной, обновлённой династии.       Йонуц всё знал, но ничего не сделал. То ли ему было действительно плевать на младшего брата, с которым он никогда не был близок, то ли просто не знал, что должен был сделать. Правду старший сын Юлианы забрал с собой в могилу. Впрочем, Ян сделал свой вывод. Йонуц решил, что слишком поздно вмешиваться, а после настоял на том, чтобы лечить Крина. И никому не сказал, что пацан и так подвергался воздействию препарата. Учёные, может, и отморозки, но на повторный эксперимент с одним и тем же подопытным согласились бы очень вряд ли. А вот семье Бэсеску это вполне по духу.       Бедный, бедный Крин. Оказался втянут в междоусобную войну между братом и сестрой, и не смог пережить её последствий. Нет, пережить-то смог, но разве это жизнь? Не знать кто ты, но бояться самого себя на подсознательном уровне. Сократить все желания до единой базовой потребности — превратиться в безликую тень, закопать себя поглубже в землю и никому не позволять откапывать. Санду говорил, что Крин был слишком светлым для всего этого дерьма, но Ян не соглашался — он был слабаком и тупицей. Гены сыграли злую шутку с планом Юлианы — её надежда пошла в отца. Хотел бы он посмотреть на выражение лица этой суки, когда она поняла, что Крин пытался от неё сбежать. Так же как Йонуц. Так же как Ванич. Так же как отец. Буквально все мужики отмахивались от неё, как от назойливой мухи. Даже муж наверняка свалил бы, если бы она не свалила раньше.       Веки Франклина дрогнули. Ян похлопал его по плечу. Пусть спит. Пока есть немного времени.       А ещё Ньюман хотел бы видеть лицо Юли, когда она осознала, что никто, кроме Ванича, сына ей не вернёт. Что ей придётся отдать Крина в лапы того, кого она презирала и ненавидела всю свою жизнь. Потрясающая история! Даже он проникся. А ведь если задуматься, у Франка есть сын. Кровь Бэсеску не течёт по его венам. Проклятый род прервался, но кто знает, каких сюрпризов ещё от него ждать?       Рассуждения вернулись к Юлиане. У неё не всегда получалось играть роль заботливой мамочки. Ей повезло, что Крин забывал моменты, когда она распускала руки. А вот Санду уже не забудет. Удивительно, как Эмил смог сдержаться и не развесить кишки этой суки по кварталу. Ян бы точно не стал себя ограничивать. Ещё и добился бы того, чтобы она оставалась жива до последнего дюйма кишечника.       Ян поймал себя на мысли, что также не отказался бы от вида самого Франклина в момент осознания правды. Вуд больше не маленький мальчик. Он знает, что даже смерть не поможет ему сбежать от самого себя. Сколько ужаса, стыда, боли и отчаяния можно будет увидеть в его глазах? Сможет ли он подняться после такого? Забавно было смотреть, как Франк настаивал на том, чтобы идти спасать Эмила. Язык так и рвался ответить: «Твой инстинкт убивать, а не спасать».       Как же хочется всё рассказать! Санду очень вряд ли рискнёт это сделать, раз не сделал раньше, а вот он…       Ньюман зажал рот ладонью, зайдясь в беззвучном смехе.       Этому идиоту хватит ума просто не поверить.       — Слушай, мужик, — одними губами проговорил Ян, — в детстве тебя пичкали препаратом, из-за которого ты творил дикие вещи, но отказывался это признавать, а когда всё же признал — сиганул с моста. Потом твоя мамаша ещё какое-то время трепыхалась, не желая отдавать тебя в руки родного брата, но в конечном итоге сдалась. Ты умер и переселился в чужое тело, но дерьмо твоё никуда не делось. В своей новой жизни ты оступился лишь однажды, когда лучший друг сообщил тебе новость о переезде. У тебя произошёл срыв, и ты убил его. Но как повезло, скажи? Как раз по округе носился маньяк и твою вину приписали ему. Это талант такой? Заставлять других расплачиваться за тебя?       Ян замер, прислушиваясь. Мониторы гудели ровно. Вуд спокойно сопел, положив голову на ладони.       — А знаешь, кто из нас всех самый безумный? — Ньюман посмотрел в потолок, словно ответ мог обрисоваться там большими красными буквами. — Эмил.       — Что ты там бормочешь? — сонно проговорил Франк.       — Спи дальше, Вуд. Наслаждайся сном, который он тебе подарил.