Проект «Феникс»

      Хрень собачья!       Хенрик прокручивал в голове разговор с Надией и никак не мог успокоиться.       Возможно, всё дело было в усталости, упадке духа или в том, что совсем недавно его телом управлял кто-то другой, и он забыл, как это делается, но Волонтир был совершенно не расположен кому-то помогать, пусть и помощь эту представлял довольно смутно. Его мучали сомнения, вопросы и душевный разброд, а потому хватило одной фразы старухи-ассистентки, чтобы зародить в нём новую версию происходящего, которая нравилась ему ещё меньше старой.       Ему нужна помощь. Мальчик заслужил покой.       Или что там ещё она несла про Франка? Почему это звучит так фальшиво? Наверное, дело в том, что речь идёт про взрослого мужика, а Надия продолжает говорить о нём, как о ребёнке. Или причина кроется в том, что он сам пока не понял, как относится к Франклину Вуду? Ну уж точно не как к беспомощному мальчику, на спасение которого стоит отдать все силы. Франк, которого он знал, избивал самого себя на полу в камере, дрался с несколькими противниками одновременно и не переставал ворчать.       Волонтир ни на секунду не забывал, что во всей этой истории он и так уже всё потерял. А потом ещё чуть не расстался с жалким подобием жизни, что ещё у него оставалась. Он был не готов снова влезать в игру, правил которой так и не сумел понять.       На самом ли деле Надия руководствуется исключительно благими побуждениями? Почему-то в это не очень верилось. Гораздо правдоподобнее звучала теория, что старуха просто спятила, зациклившись на одном человеке, и теперь хочет, чтобы он остался с ней навсегда. Кем она видит себя для Франка? Матерью, спасительницей, единственным другом? Чёрт её знает. Как и неизвестно, в какой именно сон она хочет его погрузить.       — Бесит, — сквозь зубы процедил Хенрик, стиснув кулаки.       А почему бы и нет? Бездетная старуха получит то, о чём мечтала. У неё появится ребёнок, который уже не сможет от неё сбежать. Кому от этого станет хуже? Мир не рухнет, если Франклина посадят под замок. Вероятно, мир даже станет немного чище, избавившись от паразита, путешествующего между телами.       Немного настораживала непроходящая слабость в теле. Между лопаток струился холод, медленно перетекая в затылок. Безумное предположение стальными щипцами обхватило виски и надавило на них со всей чудовищной яростью.       У Надии не так много времени, а поиски Франка вот-вот зайдут в тупик. Ян Ньюман запустил трансляцию фильма-ловушки по всему миру, и теперь после смерти Феникс может оказаться где угодно. Старуха рискует его и не найти.       Что, если ей придёт в голову кем-то его заменить? Кем-то, кто был когда-то с ним связан?       Глупость какая! У безумия должны быть свои границы. Это просто паранойя, развившаяся на фоне событий, одно кошмарнее другого.       Но почему тогда никак не получается отбросить мысль, что во время последнего разговора Надия не переставала проводить параллели между ним и Франком?       Память услужливо вернула его на несколько часов назад. Надия сидела на стуле возле кровати в белом платье, перехваченном под грудью двумя поясами. На плечах —длинный медицинский халат. Седые волосы собраны в высокий пучок на затылке. Глаза бегали по комнате, и никак не получалось понять, что за выражение в них скрывалось. Её кожа не была бледной — она была прозрачной, словно готовой порваться, явив сеть извивающихся вен на лбу, висках и щеках. Да и вся она выглядела так, словно вот-вот порвётся и превратится в труху.       — Они все сломаны, — бормотала старуха, обращаясь то к монитору справа от кровати, то к тумбочке слева от неё. — Но Крин был сломан красиво. Понимаешь?       Ни черта он не понял, кроме того, что у собеседницы свистит фляга. Разве можно зациклиться на том, кого толком не знал? Надия видела Крина исключительно лежащим на спине с закрытыми глазами, не способным даже веками своими управлять. Он не сказал ей ни слова, не подарил ни одной улыбки и… ни разу не возразил. Быть может, всё дело в этом? В ощущении тотального контроля? Старуха рассказывала, что читала ему книги и всегда спрашивала, что бы он хотел послушать. Но ведь это же было всего лишь притворством. В конечном итоге историю выбирала она сама.       Хенрик попробовал приподняться. Получилось принять положение полулёжа. Чем он сейчас лучше того же Крина? Такой же немощный, только послать пока ещё может, но нет никакой гарантии, что это умение останется с ним надолго.       Ещё одна болезненная догадка кольнула между рёбрами.       Сколько лет Надия верила, что Феникса уже нет в мире живых? И это не мешало ей искать пути его спасения. А вдруг она уже пыталась заменить его кем-то другим? Создавала себе марионеток, получалось не очень и…       Дерьмо. Дерьмо. Дерьмо.       Воображение предательски нарисовало мучения жертв сумасшедшей старухи, которых та сперва парализовала, а потом садилась рядом и читала книги, которые сама же и выбирала. Но быстро разочаровывалась, понимая, что сломаны они не так «красиво», как Крин, и надо бы от них избавиться. А если несчастные ещё и в сознании всё это время оставались…       Стоп.       Хенрик отвесил себе мысленную пощёчину, почувствовав, как паника сдавила горло. Возможно, его подозрения беспочвенны. Надия может оказаться просто раскаявшейся в грехах женщиной, решившей исправить хотя бы что-то.       Что, блять, тут можно исправить?       Надо было шевелиться. Делать что угодно, лишь бы заставить руки и ноги снова двигаться.       Раньше Хенрик думал, что больше всего боится пауков. Жизнь услужливо подкинула ещё фобий. Вот, например, стать заменой парализованного мальчика в лапах обезумевшей старухи — тоже перспектива так себе.       Зачем только Франк остановил его на крыше? Шёл себе мирно к смерти, кому мешал? Ведь сам Вуд даже умереть не смог бы. Чёртов эгоист! Сам никак не сдохнет и другим не даёт! Сложно было потерпеть несколько секунд полёта? Высоты он боится. Пф-ф, как вообще бессмертный может чего-то бояться?       Волонтир толкнулся пятками и прополз чуть выше. Получилось нормально сесть. Голова моментально закружилась. Стены, пол и потолок пришли в движение, утягивая его в водоворот. Хенрик закусил губу, лишь бы не отключиться. И чуть не завыл — он кусал со всей силы, но так ничего и не почувствовал.

***

      Мышцы затекли. Франк не без труда оторвал голову от столешницы. В горло словно насыпали перегноя. Хотелось ещё поспать, поесть и поблевать одновременно.       — Полиция оцепила бульвар Гривиты, бульвар Пятнадцатого Ноября, улицу Михаила Когэлничану и улицу Тринадцатого Декабря.       Вуд не сразу сообразил, что трансляцию передаёт один из экранов. Уставший мозг лениво обрисовал карту города. Север. Они оцепили почти весь север.       — Ян? — Франклин повернулся. Стул рядом с ним был пуст.       — Мэр выступил с обращением и рекомендовал жителям оставаться дома. Начинается масштабная операция по поимке опасного преступника.       Глаза Вуда забегали по другим экранам. Изображения с камер охватывали весь город. Рекомендациям следовали далеко не все, несмотря на опасность. Люди так же открывали двери баров, переходили дорогу и сталкивались друг с другом на светофорах.       Внезапно Франк вспомнил про левый верхний квадрат, куда направлялся Ньюман, и внимательнее к нему присмотрелся.       Земля ушла из-под ног. Свою фееричную карьеру террориста Ян решил завершить в одном из самых крупных строений в Румынии. Впрочем, тут нечему удивляться — вряд ли бы он согласился на что-то меньшее. Франклин к готической архитектуре относился довольно прохладно и никаких светлых чувств к Чёрной церкви не питал, но проблема заключалась в том, что она стоит почти вплотную к проезжей части и окружена жилыми домами.       Можно же просто ничего не делать.       Вуд опустил голову на клавиатуру, размером раза в три превосходящую клавиатуру обычного компьютера. Ян и правда выделил маркером комбинацию клавиш, словно ни секунды не сомневался, что их кому-то придётся нажать.       — У тебя нет выбора, — усмехнулся голос Ньюмана у него в голове. — Я так или иначе пойду туда, и в твоих интересах, чтобы я оттуда не вернулся.       Приходилось признать, что так оно и есть. Если Яна поймают живым, то с его помощью отыщут и остальных. И начнут с проекта Феникс.       Диктор на фоне продолжал взволнованным голосом твердить про повышенную опасность в городе. Репортаж транслировал технику, стекающуюся к церкви. Полицейские, спецназ и машины без опознавательных знаков, скорее всего, принадлежащие Теории потока. Хотелось их предупредить. Позвонить на горячую линию и сказать, что это ловушка. Его поднимут на смех. Конечно, там и так все прекрасно знают, что это ловушка. Наверняка у них есть сапёры с собаками, опытные техники и переговорщики. Только почему-то Франк не сомневался — у них нет шансов. Ян любит уводить внимание публики от чего-то важного. Возможно ли, чтобы даже взрывы были отвлекающим манёвром, а задумал он нечто другое? Вот бы он просто встал под огромными церковными часами, развёл руки в стороны и позволил себя расстрелять. Красивая смерть на глазах огромного количества людей.       Надежды рассыпались, едва только зародившись: Ньюман планирует не просто занимательное выступление — Ян хочет забрать с собой как можно больше народу.       И Вуд, полицейский с огромным стажем, должен ему помочь.       Франклин вспомнил диалог со школьным психологом, произошедший много лет назад. Тогда он признался, что пару раз видел сон, в котором убийцей Бора был он сам.       — Это… Я не знаю, как объяснить… — лепетал подросток, заламывая пальцы и закусывая губу. — Меня пугало не столько то, что я делал, а то, что при этом испытывал.       — Ты наслаждался? — будничным тоном интересовался доктор.       — Нет. Конечно же, нет! Не весь, — вынужденно признавал Франк. — Какая-то часть меня была в ужасе, а другая… Ей это нравилось.       — Ей нравилось причинять боль?       — Ей нравилось, что можно не обдумывать каждое своё действие. Тело двигалось самостоятельно, я ничего не решал.       Франклин вытянул руки. Пальцы дрожали. Не Ян убьёт всех тех людей, а он. Эти самые пальцы наберут комбинацию клавиш, после чего прогремит взрыв. Или нет? Ньюман не сказал, что произойдёт, если ввести код. Он так со всеми своими союзниками обращается? Раздаёт указания, не растрачиваясь на подробности? Санду всё это время был в таком же положении?       Им завладело странное оцепенение. Франклин расслабился. Его губы начали растягиваться в улыбке, но так и замерли на середине пути. Стало страшно.       Почему он вспомнил разговор с психологом? Разве контекст сейчас подходящий? Это был первый и единственный раз, когда он приходил к школьному мозгоправу. Потому что…       Голова разболелась. Вуд прижался лбом к прохладной столешнице.       Память упрямо не хотела возвращать его к своей шестнадцатилетней версии.       — Да что за херня? — спросил он у себя — и не нашёл ответа.       Его пугала одержимость желанием вспомнить. Зачем он тогда пошёл к доктору? В тот период Франк терпеть не мог психологов. Однако он всё же поднялся на второй этаж и толкнул дверь справа от лестницы. Сам себя презирал за это, но зашёл внутрь.       Чтобы что? Поделиться ночными кошмарами? Какое ему было до них дело? Те сны закончились так же внезапно, как и начались, но у него не получалось выкинуть их из головы. Чего он так боялся?       Какой же это бред! В том возрасте его ничего не пугало. Он был одним из обычных несчастных подростков, кто готов крушить автобусные остановки, лишь бы заполучить себе немного внимания. Он был зол на весь мир и самого себя в этом мире.       Франклин резко выпрямился, задрав голову к потолку. Капелька конденсата сорвалась с трубы и упала ему на лоб. Вуд только тогда понял, что всё это время тянул губы в полуулыбке, которая внезапно дослужилась до звания полноценной.       Лишь раз ноги привели его к школьному психологу. Он не вернулся в тот кабинет, потому что спустя неделю случайно столкнулся с доктором в коридоре. И тот его не узнал. Тогда Франк не придал этому значения, решив, что на фоне двух произошедших в Брашове убийств подростков психолог был очень занят, и таких, как он, у него было бесчисленное количество.       В висках загудело с удвоенной силой. Вуд осознал, что дрожит, но не от самой боли. Его потряхивает чувство, бегущее по позвоночнику, которое рождалось из этой боли. Восхитительное чувство.       Перед внутренним взором возникло лицо Бужора. Столько лет не всплывало, а тут внезапно явилось. Только это был не тот Бор, которого он помнил. Друг словно усох, сжался всем телом, щёки впали, а под глазами пролегли тени. Волосы стали тонкими и жирными. Однако он всё равно улыбался ему из прошлого, только улыбка была какой-то уставшей.       Точно. Таким Франк видел Бужора в больнице сразу после случая на стройке. Ему тогда ногу арматурой пробило. Даже в том состоянии Бор умудрялся ловко маневрировать инвалидным креслом, размахивая руками и повторяя: «Я сам» на предложения ему помочь.       В голове завыли сирены. Вуд зажмурился и прикрыл лицо руками, словно потолок собирался обрушиться прямо на него.       А потом он увидел.       Увидел тот самый момент. Мгновение — едва ли больше, когда из глаз Бора исчез свет.       Волна желчи стремительно понеслась вверх по пищеводу. Франк сглотнул, отправляя её обратно.       Так всё было.       Он видел смерть Бужора и наслаждался этим. Чувствовал, как сила пронзила его, адреналин побежал по венам.       Не мог он этого видеть. Не мог же?..       Спина покрылась холодным потом.       Франк смотрел, как его собственная рука тянется к глазам Бужора, чтобы прикрыть ему веки. На шее Бора расцветали синяки. Он больше не был его другом, превратившись в безжизненное тело. И последним, что видели уже застывшие глаза, было его лицо. Это куда интимнее секса. Можно ли представить связь сильнее этой? Говорят, что человек рождается и умирает в одиночестве. Сложно разделить с кем-то момент рождения, но смерть?.. Смерть можно подчинить.       Не реагируй. Не реагируй. Это ложь. Ничтожная попытка кого-то из проекта заставить тебя поверить, будто и ты такой же. Это может быть Санду! Прямо сейчас он наверняка что-то вытворяет с твоей памятью. Не поддавайся. Они все психи.       Жарко. Франк мог поклясться, что слышит, как его тело шипит, вздувается и тает. Это тело ему даже не принадлежит. Способно ли гореть то, что давно мертво и захоронено? Или так горит душа? Какая ещё, к чёрту, душа? Нет никакой души. Есть сознание, которое не захотело покоиться с миром и всё ещё продолжает гореть.       Бужор. Гнев разогнал в стороны пылающие мысли. Он бы никогда не причинил боль Бужору. Никогда.       Тишина тянулась.       И тянулась.       Как вдруг в неё ворвались голоса.       — Где-то в глубине души ты знаешь правду. Признай её, прими и исцелись. Ты это сделал. Ты убил своего друга, который до последнего не верил в происходящее и улыбался тебе до самого конца.       — Иди на хуй, Ян, — вцепившись пальцами в волосы на висках, процедил Франк. — Это тебя надо вылечить.       — Ты одержим смертью. Тебе нравится лично смотреть, как из человека уходит жизнь. Тебе нравится играть в Бога.       — Санду, — грудь Франка ходила ходуном. Нечто тёмное и скользкое поселилось в ней, настойчиво требуя выхода. — Не тебе говорить об этом. Сколько раз ты стрелял мне в затылок? Возможно, ты делал это не ради меня. Просто убивать — всего лишь твоя натура.       — Есть только ты и я. Не обманывай себя. У тебя никого нет, кроме меня. И никогда не было. Ты такой же. Перестань сопротивляться.       Чей это голос, Франклин так и не понял, но соглашаться с ним не хотел, как и с первыми двумя. Он замычал сквозь зубы, стараясь угомонить потусторонний хор, ворвавшийся ему в череп.       — Кто же ты такой, Франклин Вуд?       Последний голос принадлежал Хенрику. Франк сунул кулак в рот и со всей силы стиснул зубы.       Им всем срочно требовалось заткнуться. Вуд словно сидел в самолёте во время взлёта или посадки, когда узкие ушные и носовые проходы не выдерживали давления, и он был уверен, что голова вот-вот взорвётся. Нет. Он хотел, чтобы она взорвалась. Что угодно, лишь бы не эта коварная боль, когда кажется, что хуже уже быть не может, а она возвращается, усилившись в несколько раз. И тогда ты сходишь с ума, готовый выпрыгнуть из самолёта или выстрелить себе в висок.       Уравнение с одной переменной — болью — и со смертью, как с единственной постоянной освобождающей величиной. Боль и разницу давления можно уравновесить болью других.       Франк прикрыл глаза. Он словно заблудился в непроглядном раскалённом тумане, обжигающем внезапно ставшее обнажённым тело. Или это опять про душу? Ерунда. Душа не умеет так кровоточить, что кажется, будто кровь заполонила собой всю комнату. Откуда столько крови?       Перед внутренним взором всплыло представление того, как всё будет после этой ночи.       Нравится ли Яну убивать? Нет. Скорее всего, нет. Он делает это, чтобы привлечь к себе как можно больше внимания. Значит, ему нравится внимание. Ньюман непохож на того, кто до последней секунды будет смотреть в глаза жертвы и делить с ней на двоих финальный вдох — для него это лишь инструмент, который он откинет и забудет через мгновение.       Вуд вздрогнул, услышав в тумане собственных мыслей тихий шершавый звук, похожий на кашель, и понял, что уже не один сидит в полутёмной комнате. А где-то в затылке скребла мысль, что один он никогда и не был.       — Ограниченная боль и ограниченное удовольствие не позволят тебе выразить себя так, как ты бы того хотел.       — Заткнись.       Пришлось признать, что методы Ньюмана ему не подходят. Он не сможет увести взгляд, что бы ни произошло в двадцать два тридцать в Чёрной церкви.       Плечи расправились. Франклин уставился в мониторы. В одном из них он поймал своё отражение. Всё то же лицо совсем молодого мужчины, ничем не примечательное и совершенно ему незнакомое. Только глаза изменились. В них поселился дьявольский блеск и восторг.       Захотелось сказать спасибо Яну за предоставленную возможность.       Все те люди, что прямо сейчас спешат к Чёрной церкви, сгорят. И он сгорит вместе с ними. Да, вероятно, сделанное заставит его страдать, но, в отличие от других, он сгорит и восстанет, а они останутся пеплом.       Пальцы нетерпеливо забарабанили по столешнице.       До назначенного Ньюманом времени оставалось чуть больше двух часов.

***

      Он мёрз. Это нормально.       Под ним расползалось облако, а вокруг раздавалось ангельское пение — это уже не очень.       На заброшенном складе адреналин не позволил разуму притупиться, однако, как только Эмил нырнул в потревоженный муравейник вечернего Брашова, тройная доза неизвестного наркотика дала о себе знать.       Санду прислонился к стене какого-то здания и постоял так, пытаясь собраться с мыслями. Мысли на собрание не торопились, отправляясь каждая, куда хочет. Прохожие косились на него, а потом останавливались, забыв, куда так спешили, разворачивались и направлялись в другую сторону. Эмил попробовал похлопать себя по щекам — стало только хуже: какой-то мужчина выронил трость и закричал, забыв, что ослеп много лет назад.       Сержант помчался вниз по улице, расталкивая бредущих навстречу людей локтями. Их внезапно стало слишком много — этих размытых теней, не дающих ему пройти и укрыться. Идиоты.       Время поджимало. Наверняка Ян уже пробрался в церковь. Значит, он нашёл того, кто запустит механизм вместо него. Не нужно быть гением, чтобы догадаться, кого Ньюман попросил это сделать. И также не обязательно уметь просчитывать события на несколько лет вперёд, чтобы понять, насколько это дерьмовая идея.       Ньюман бы отмахнулся словами, что во взрослой жизни Франк уже убивал людей — по долгу службы — и умудрился не свихнуться при этом. Вот только что-то подсказывало Эмилу, что осознанное убийство толпы народа может быть некоторым перебором для и без того неустойчивой психики. И пусть финальный аккорд никак не связан с жертвами. Вряд ли Ян расщедрился на подробности. Сам факт принятого решения может произвести эффект разорвавшейся бомбы.       Яну плевать — он с самого начала не собирался смотреть, сработает ли план. Потому что ему, в целом, не столь важен Феникс, сколько шум, который крутится вокруг этого проекта. Да и природное тщеславие не позволило бы ему оставить себе даже малейший шанс проиграть. Он и не проиграет. Проиграют те, кто останется.       Ньюман часто повторял, что Крин таким уже родился — препараты, конечно, тоже сыграли не последнюю роль в его становлении, однако Ян верил, что так и было задумано. В семье Бэсеску просто не могло уродиться ничего не безумного.       Впрочем, с последним утверждением сложно не согласиться. Безумие выдающегося семейства учёных не просто передавалось от поколения к поколению — оно разветвлялось, заманивая в свои сети даже тех, кто не имел с ними кровного родства, но умудрился сблизиться с кем-то из них.       Взять хотя бы Надию. Она всю жизнь следовала за Ваничем молчаливой тенью, преданно заглядывая ему в рот и не в силах возразить никаким, даже самым бредовым решениям. Безответная любовь поглотила и оставила её совсем одну. Надия ведь до самого конца оставалась рядом с Бэсеску, несмотря на то, что к моменту, когда он вышел на пенсию, уже успела несколько раз его предать.       Первое — это она убила Йонуца. Надия узнала про фильм и что племянник Ванича нашёл следы Феникса, поэтому просто не могла всё так оставить. Только не это. Она бы никогда не позволила Крину снова попасть в лапы Теории потока. По той же причине Надия помогла сбежать Глории. Подкупила людей из американского филиала и распахнула двери перед Василиском. Проще было самой свернуть шею одному лаборанту, а не проворачивать схемы, по сложности едва ли уступающие схемам Яна, но Надия слишком привязана к семейству Бэсеску, чтобы осознанно убить одного из них. К тому же ей нужен был кто-то молодой, сильный и достаточно замотивированный мстить корпорации.       Второе — это Надия послужила причиной краха румынского филиала. Старуха своими руками задушила дело жизни Ванича, вероятно, успокаивая себя мыслью, что тот уже отошёл от дел и не будет сильно переживать на сей счёт. Это она без устали строчила доносы в центральный офис, что её коллеги отвлекаются от основного исследования, занимаясь раскопками провального Феникса.       Но какая коварная вышла история! Прибрать за центром в Румынии отправили Томаса Рида. Надия не догадывалась, что выпускает сразу двух Василисков, которые неизменно бы столкнулись. Том был якорем для Глории. Корпорация перестраховалась, внушив ей эту связь. К слову, довольно грязная работа. Мнемозина, забравшийся в мозг Клетчер, не сумел даже имя её брата поменять, потому что оно настойчиво билось в подкорке. Повезло, что Томас — довольно распространённое имя и один такой нашёлся среди проектов.       Третье — Надия выкрала последнюю разработку Бэсеску — капсулу, способную погрузить Феникса в сон. Она любила Ванича и была ему предана, но делить с ним Крина не собиралась. Нерастраченный материнский инстинкт оказался сильнее романтического влечения. За это Эмил её не винил — в конце концов любые чувства могут угаснуть за несколько десятилетий равнодушия и пренебрежения.       И четвёртое — долгие годы Надия похищала детей из центра. Под самый конец в руках румынских представителей Теории потока осталось только три подопытных. Один Василиск и два Мнемозины — весьма никчёмные. Их разобрали по другим центрам. Йонуц довольно долго испытывал лекарство для Феникса на других проектах, поэтому считал закономерным постепенно пустеющий центр, однако не все летальные исходы были его виной. Надия тайком вывозила подопытных, объявляя об их скоропостижной смерти. Она пыталась создать себе нового Крина. Вот только она не догадывалась, что Крин стал результатом сразу двух исследований, и повторить такой опыт без формулы Юлианы попросту невозможно.       Внезапно в голову пришла странная мысль. Надия же видела Франка, когда тот был в теле Ванича. Вот так комбо! Крин попал в тело собственного дяди, а старуха-ассистентка находилась в соседней комнате со своим наваждением. В ту ночь Эмил как мог спешил в дом учёного по наводке Яна, но опоздал: Томас пришёл раньше. Когда Санду приехал — во дворе уже стояла машина скорой помощи, а грузное тело Бэсеску тащили на носилках. Кажется, Эмил никогда не был так близок к тому, чтобы отправить свой верный и единственный за всю жизнь автомобиль на металлолом. Интересно, что бы сказала Надия, узнай она, как за один вечер потеряла Ванича и упустила Крина? Вероятно, она бы сожрала все обои в квартире учёного.       Эта мысль потянула за собой другую. Зачем Йонуц вообще показал Ваничу свой фильм? И смотрел ли его сам? Насколько эти двое спятили, что готовы были на всё, лишь бы соприкоснуться с Фениксом самым прямым и чудовищным образом?       И насколько безумен он сам, что ни секунды не сомневается: если бы не Ян, он бы тоже не отказался от просмотра? Это был бы не тот финал, какой Эмил видел для себя, но всё же он выглядел закономерным и правильным.       Чья-то рука хлопнула его по плечу.       Санду развернулся, едва не рухнув на колени. Он всё ещё стоял в центре оживлённой улицы, продвинувшись едва ли на несколько шагов, а напротив него сиял лучезарной улыбкой Маноле.       — Эмил, вот так встреча! — коллега окинул его долгим взглядом, быстро моргул и присвистнул: — Это что? Кровь? — он кивал куда-то на грудь. Санду не стал опускать голову — боялся, что его стошнит, но не отрицал вероятность, что футболка залита кровью. — Ты же в отпуске, чего так паршиво выглядишь?       — Аргешану, — язык Эмила заплетался, — мне не до тебя.       — Воу, полегче! — голос полицейского был тихим и шёл будто из ниоткуда. Из облака под ногами Санду. Чёртов препарат! — Куда идёшь?       Эмил поднял на него воспалившиеся глаза. Взгляд коллеги метался. Рука застыла на поясе. Вот значит как.       — Домой.       — А я тут случайно, — Маноле расплылся в новой улыбке. — Зашёл купить сэндвич, — он кивнул на красочную вывеску, рядом с которой они стояли. — А тут ты… Повезло, получается? — Аргешану резко выхватил пистолет. — Подними руки, Санду. И давай без глупостей?       — В чём меня обвиняют? — выдавил человек, который и так не то что стремился сдвинуться с места.       — Да брось, парень, ты же сам знаешь. Недавно один психопат ворвался в центральное отделение полиции и устроил теракт. Потом он пытался скрыться, но кто-то ему помог. Кто это был, а, Санду? И почему в теле одного спецназовца нашли пулю из твоего табельного пистолета?       Чёртов Франк! Мало того, что стащил его пушку, так ещё и не побрезговал пустить её в ход. То, что он тогда, по всей видимости, спасал Яна, нисколько его не оправдывает. Кто так подставляет?       — Где остальные? — шепнул Эмил. До него только что дошло, почему окружающие ничего не замечают: затуманенный разум отказался транслировать, как Маноле прижался к нему вплотную, ткнув дулом пистолета в живот.       — Ждут в машине, — Аргешану улыбнулся, тряся в воздухе бумажным пакетом. — Сказал же, я просто хотел купить нам поесть.       Санду скосил глаза в сторону. На другой стороне улицы действительно был припаркован полицейский автомобиль.       — А куда вы ехали?       — Завязывай, — Маноле надавил на рукоять. — Топай.       Он уже знал, куда они ехали. В голове посветлело, а вместе с тем открылся доступ к чужим воспоминаниям. Все патрули стягиваются к Чёрной церкви. Эмил поднял руки и похлопал коллегу по спине.       — Ты был прав, — пробормотал он. — Тебе очень повезло.       — Санду? — полицейский распахнул глаза от удивления. — Ты что тут делаешь?       — Мы вышли за сэндвичами, забыл? И да, отличная новая пушка, но ты не мог бы не размахивать ею посреди улицы?       Маноле удивлённо опустил голову, после чего торопливо сунул пистолет обратно в кобуру.       — Чёрт, дерьмово выглядишь. Что с тобой случилось?       — Мы ехали на вызов. У меня пошла кровь из носа. Ты же сам сказал, что нужно поесть и набраться сил, иначе преступника нам не остановить.       — Ах да, точно, — Аргешану растерянно провёл рукой по волосам. — А ты разве не был в отпуске?       — Кто бы мне его дал? Забыл, как капитан орал на весь офис, что у нас и без того рук не хватает?       — Заработался, похоже. А чего мы стоим? Поехали?       — Ты же домой собирался. Сказал, что роды начались.       Маноле переменился в лице. В памяти вспыхнул разговор с женой. Она кричала и плакала, умоляя его приехать, потому что… роды начались. А он сказал, что не может, потому что задание очень важное и все силы полиции были брошены на его выполнение. Тогда Габриэл вместо него позвонил капитану и заявил, что не сможет работать в команде с человеком, мысли которого будут далеко от места действия. И капитан разрешил ему уйти. Это так на него непохоже, но видимо, старик размяк. Как же это? Моника рожает? Прямо сейчас? На самом деле?       Аргешану сунул пакет с едой в руки собеседника.       — Я тогда пойду, да? — он попятился, но что-то внутри продолжало колебаться. — Скажешь парням, что я ушёл?       — Конечно, — кивнул Эмил, которого едва не стошнило в этот пакет, от которого за версту несло рыбой. — Поторопись.       Маноле ещё какое-то время стоял, не понимая, что произошло и какого чёрта он болтает с коллегой рядом с закусочной, когда у Моники начались роды.       — Стой, — внезапно опомнился Аргешану, отцепляя кобуру. — Пушку-то забери. Это же тебе выдали вместо утерянной. Зачем я вообще её взял?       — Со своей хотел сравнить, — Санду сунул пакет в зубы, а освободившимися руками натянул кобуру.       — Ну, я пошёл? — повторил Маноле.       — Иди, конечно. На дорогах пробки, можешь не успеть.       Аргешану выдавил рассеянную улыбку.       — Она рожает, Санду! Можешь в это поверить?       — Иди уже, — надавил Эмил.       Коллега быстро обнял его, развернулся и помчался вверх по улице.       Санду проводил его долгим взглядом, швырнул сэндвичи в мусорку и, пошатываясь, направился к полицейскому автомобилю.       — Ты долго, — через плечо обронил Габриэл, сидевший за рулём. Санду забрался на заднее сиденье рядом с двумя другими коллегами. — Это Маноле только что был? Я думал, он болеет.       — Поэтому задержался, — откинувшись головой на спинку, протянул Эмил. — Встретил Аргешану и он опять меня заболтал.       — Он даже когда не работает, устраивает проблемы, — хохотнул полицейский с переднего пассажирского сиденья.       Завыла сирена, и они тронулись с места. Санду пялился в окно, провожая взглядом ускользающие улицы города. Сирены звучали то тише, то громче, перекрывая звук голосов коллег и информацию, вырывающуюся из радио. Они в пути, люди с правом приоритетного проезда в самую гущу событий. Проблема в том, что лишь один из них знал, что ждёт в пункте назначения, а четверо оставшихся знали только, что дело очень срочное, и если они не успеют, то произойдёт нечто страшное.       Сегодня им всем повезло.

***

      Моника Аргешану, будучи на третьем месяце беременности, сильно удивилась, когда её муж внезапно сорвался с задания и, взмокший и запыхавшийся, примчался домой.       — Так ещё ничего не началось? — едва дыша, бормотал Маноле. — Как же так?       Похоже, он слишком перенервничал в связи с предстоящим отцовством и зачем-то перемотал время на полгода вперёд.       — Всё хорошо? Ты устал? — взволнованно пробормотала Моника.       — Всё… странно, — вынужденно признал будущий отец.