Проект «Феникс»

      Он стоял посреди поля, окружённого тёмным лесом. Анемичный лунный блин высовывался из-за туч, придавая пространству мистические очертания. Ветер шумел в волосах, в голове, в висках. Ему хотелось, чтобы ноги оторвались от земли и позволили телу нестись с этим ветром к высоким деревьям, чтобы затеряться среди почерневшей листвы. Ноги отказывались слушаться. Под свинцовыми небесами они сами стали свинцовыми — не сдвинуть. Что-то инородное пульсировало в груди. Сердце? Похоже на сердце, только набитое гвоздями и каждым ударом пронзающее плоть. А плоть… Воняет. Это не что-то отвратительное. Так пахнет шкаф со старой одеждой, который кому-то взбрело в голову открыть. Затхлость, уныние, тлен. Вот бы кто-то закрыл этот шкаф обратно и заколотил двери! От такого аромата в депрессию впадёт любой специалист по позитивной психологии.       Внезапно спину пронзило болью. Хенрик обернулся. Врезавшаяся в него птица расплющилась под ногами, широко открыв жёлтый клюв. Волонтир вскрикнул, но не узнал собственный голос. Почему-то вместо ужаса в нём читалась… радость? Чуть дальше приземлился ещё один комок перьев.       Сильные удары раскатами грома обрушились на сухую траву. Хенрик закружился на месте. Из мрака вырывались сотни чёрных плотных снарядов, чтобы разбиться со звуком ломающихся костей.       — Что это за дерьмо?       Голова кружилась, но он не мог перестать вращаться. Тело не слушалось, танцуя под дождём из мёртвых птиц. Хенрик слышал смех. Догадывался, что кроме него смеяться тут некому, но отказывался признавать, что смеётся он сам. Внутренности стянуло в один многожильный оголённый провод. Крошечной искры было бы достаточно, чтобы его расплющило так же, как и несчастных птиц.       — Стоп! Хватит!       И всё на самом деле замерло, только стало ещё страшнее. Под штабелями мёртвых тел не просвечивалось ни сантиметра почвы.       Искра добралась до нервных окончаний. В животе зародился тугой ком потусторонней энергии, моментально поползший по всему организму. С губ сорвался хриплый стон. Сотни огней прорвались сквозь ночной мрак. Стало светло как днём. Хенрик отказывался воспринимать то, что видит. Птицы загорались одна за другой. В треске огня слышались их каркающие голоса. Длинные крылья, секунду назад бывшие переломанными, расправлялись на всю длину и взмахами поднимали тела в небо. В рот забивался вкус пепла. Оглушённый Волонтир всё бы отдал за возможность укрыться от этого зрелища, но не мог даже заставить руки спокойно лежать вдоль тела, а не тянуться вверх, провожая вырвавшихся из пламени пернатых созданий…       Хенрик разомкнул веки, чувствуя в пересохшем рту вязкий привкус, как наутро после пьянки. Или это всё ещё пепел не рассосался? Его неподвижное тело лежало на животе на скомканных простынях, широко раскинув руки. Сон. Это был просто сон.       Только кошмаров ему не хватало! Да ещё таких.       Волонтир выругался в подушку, пропитанную испарениями его кошмара. Как это понимать? Безжизненные птицы, несущиеся с неба, разбивающиеся о землю, вспыхивающие и восстающие? Феникс? Фениксы? Почему так много?..       Стоп. Какого, простите, хрена?       Что-то тут не так.       Сон был каким-то странным. И дело даже не в сюжете. В самих ощущениях. Его сны никогда не обладали такой силой и не были настолько реалистичными. Внутри сна он ощущал мощнейший диссонанс из могущества и беспомощности. Тело чувствовало себя раскованно и свободно, а вот разум метался в панике и отчаянии.       Мелкий дождь постукивал по стеклу. Хенрик с трудом повернул тяжёлую голову. Будто вся кровь в организме прилила к этой голове — он не узнавал место, в котором оказался. Он точно помнил, что засыпал в палате под равномерный писк приборов, а сейчас оказался в уютной спальне с цветными занавесками, мягким ковром и телевизором, стоявшим на низкой тумбочке в углу.       Поборов тошноту, Волонтир поднялся и, пошатываясь, добрался до окна. Его кошмар никуда не делся — насколько хватало взгляда, пейзаж был серым. Серое небо тяжело лежало на сером поле. На поле, усеянном пеплом.       Хенрик отпрыгнул от окна и огляделся. Двуспальная кровать, стул без стола, фотография в рамке на тумбочке. Мужчина, женщина и маленький мальчик. Сын внешне представлял копию матери — такие же мягкие черты лица, изящно очерченные губы и вздёрнутый нос, но взгляд… Взгляд точно достался от отца. И нет, глаза у них были разной формы и цвета, но вот выражение… Пустые глаза. С таким же выражением смотрят манекены за стёклами дорогих бутиков. И если мальчик хотя бы пытался изображать веселье через улыбку, то мужчина даже этого не смог выдавить — он таращился в камеру так, словно задавал мысленный вопрос фотографу: что он тут делает и кто эти люди рядом с ним?       Ладно. Хорошо. Надо подумать.       Хенрик провёл рукой по волосам. Он проснулся в чьём-то доме, за окном апокалипсис, а с фотографии на него смотрит самое странное семейство из всех, что он когда-либо видел. А ведь он жил со своими родителями, так что ему есть с чем сравнивать. Может, его отпустили? Чем-то накачали и бросили прямо посреди улицы? Потом случился приступ сомнамбулизма, он посмотрел живую экранизацию Хичкока, а после забрёл в чужое жилище?       Похоже на бред, но на данном этапе этого хватит.       Волонтир опустил голову и только сейчас понял, во что он одет. Домашние штаны в крупную клетку и чёрная майка. Он что, ещё и вещи хозяина напялил? Какой ужас! Что дальше? Начнёт ходить на работу вместо этого мужика, делать уроки с его отпрыском и согревать жену по ночам?       — А давай ты перестанешь нести чушь и свалишь отсюда, — самому себе посоветовал Хенрик, для лучшего понимания проговорив совет вслух.       Комод был пуст. Лишь в самом углу Волонтир нашёл скомканную тряпку. Вытащив её на свет и встряхнув, Хенрик тут же швырнул находку обратно. Это было платье. Жёлтое, в белый горошек, порванное в нескольких местах и измазанное кровью платье.       Окончательно сбитый с толку, Хенрик бросился за дверь.       На этаже было ещё три комнаты. Ни в одной не оказалось мебели. Волонтир торопливо скользил взглядом по пустым помещениям и возвращался к поискам. Пепел с поля словно проник сквозь стены и покрыл собой убранство незнакомого дома. Тут всё было серым и безликим, кроме той, первой, комнаты с окровавленным женским платьем, засунутым в недра пустого комода.       Уже решив спуститься вниз по лестнице, Херик споткнулся обо что-то металлическое и взвыл, прыгая на одной ноге. Он прошёл по этому месту как минимум дважды, и никаких препятствий точно не было. Откуда это взялось? И что это?       Волонтир присмотрелся. Велосипедная цепь, покрытая ржавчиной, не смогла ответить на вопросы. Она продолжала лежать, свернувшись в кольцо. Хенрик наклонился и почти сразу отпрянул. На металле виднелись следы крови.       Да что происходит?       Толкнув наудачу следующую дверь, Волонтир оказался в туалетной комнате. Отражение в зеркале подействовало как пощёчина.       Это был не он.       Мужчина с фотографии теперь смотрел на него из зеркала. Хенрик поднял руку — незнакомец поднял свою. Хенрик оттянул вниз нижние веки — незнакомец скопировал и это тоже.       Не в силах оторваться от зеркала, Волонтир застыл, рассматривая самого себя, которым точно никогда не был. Тело стало более сухим, вытянутым, кости торчали, а на шее проступали сухожилия. Всё было таким реальным и невозможным одновременно. Он мог моргать этими миндалевидными глазами, шевелить бледными губами и морщить нос с едва заметной горбинкой, но не мог понять, кому принадлежат эти глаза, губы и нос.       Не ему.       Это сон. Продолжение сна.       Вот только и сон тоже не его. Этот покрытый пеплом дом, эти восстающие из мёртвых птицы, это платье и цепь — всё это закрома не его памяти.       — Франк? — Хенрик вытянул руку, осторожно касаясь не своего отражения. — Это же ты?       Волонтир понятия не имел, как при жизни выглядел Франклин Вуд, но почему-то не сомневался в правоте сделанного вывода.       Кран сам собой со скрипом повернулся. В раковину хлынула ржавая вода, пахнущая песком. Хенрик попятился, машинально выставив руки в защитном жесте. Пальцы были перепачканы кровью. Он бросил беспомощный взгляд в отражение, после чего невидимая сила толкнула его обратно и заставила сунуть кисти под струю воды.       За спиной Франка в зеркале обрисовалась тень. Волонтир оглянулся, но за ним никто не стоял. Тень пришла только за настоящим Фениксом. Рука в чёрной перчатке держала пистолет. Хенрик застыл, глядя в черноту холодного дула.       — Вуд! Обернись! Он прямо за тобой!       Франклин устало покачал головой, прислонившись лбом к зеркалу. Хенрик продолжал кричать, пока его тело спокойно смывало с пальцев чью-то кровь.       — Франк!       Раздался выстрел. И звон стекла. Затылок вспороло болью. Хенрик увидел, как во лбу Франклина появилось маленькое круглое отверстие и почувствовал, как по его собственному лбу что-то стекает…       Распахнув глаза во второй раз, Хенрик гулко простонал в подушку, которая не пахла ничем, кроме медикаментов. На то, чтобы вспомнить, ушло секунд тридцать. Полминуты, которые высосали из него душу, прожевали и запихали обратно в невероятно тяжёлую голову. Казалось, он уже никогда не сможет поднять эту тяжёлую голову и самого себя с такой тяжёлой головой.       Человек из зеркала. Франклин Вуд. Муж и отец с фотографии на тумбочке. Феникс, застывший посреди поля под дождём из мёртвых птиц. Глаза, которые ничего не выражают. Вместо них можно смотреть в бездонный тёмный колодец — и содержание не изменится.       Хенрик прокрутил в памяти всё, что узнал о Франке за время знакомства. Как ни парадоксально, когда Вуд был лишь сущностью, захватившей его тело, он казался куда более живым, нежели при взгляде на его портрет. А может, так оно и было? Может, он и жить начал только после смерти?       — Это просто сон, — промычал Волонтир. — Ты совсем спятил, если решил придать ему глубокое значение.       В юности Херник часто видел кошмары. Они не отличались разнообразием и в целом казались чем-то закономерным на фоне того, что тогда происходило в реальности. Когда делаешь что-то, что по мнению окружающих является постыдным и запретным, не удивительно, что разум начинает подкидывать версии возмездия. В тех снах Волонтир видел себя в своей комнате, а потом отца в этой же комнате с бейсбольной битой в руках. Иногда была мать. Она не держала в руках никакого оружия, но от её вида было куда страшнее. Она молитвенно складывала руки и начинала просить Бога дать ей другого сына.       Но то точно были его кошмары. Это он встречался с лучшим другом отца за спиной у родителей. Это он всё время лгал, и это его сны однажды перестали быть просто снами. Нет, разумеется, ни с какой бейсбольной битой отец не врывался и не заставал его прямо в процессе содомии. Он догадывался про них с Марином и на семейном ужине как бы между делом поинтересовался у друга, как давно тот трахается с его сыном. Хенрик тогда по взгляду понял, что отпираться не имеет смысла, а Марин всё же попробовал возмутиться и закричать, что это самое ужасное обвинение на свете. Мать заплакала, втянув голову в плечи, а отец невозмутимо глотнул вина и выдвинул ультиматум. Марин исчезает из их жизни, Хенрик отправляется в клинику для душевнобольных, они с матерью идут в церковь замаливать грехи сына. Кто-то против? Тогда сразу после ужина он отправится в полицию и напишет заявление. Волонтир перекидывал взгляд с лица одного родителя на другого и до последнего надеялся, что они шутят.       Не шутили. Так Хенрик в шестнадцать лет впервые попал в психушку. Будучи подростком, он верил в единственную любовь на всю жизнь и готов был на всё, лишь бы Марин не сел за растление. Любовь на всю жизнь не продержалась и двух недель. Его даже увезти не успели, как Марин уехал из города и оборвал все связи.       О, что это были за три месяца! Лечащий врач, довольно пожилой мужчина, с порога заявил родителям, что его гомосексуализм — симптом психоза. Родители согласно кивали, а в их глазах загоралась вера, что сына ещё можно спасти и исправить. Беседы с психологом плавно подводили его к мысли, что пора бы ему интересоваться девочками, а тяга к мальчикам — всего лишь влияние внешних негативных факторов. И где только отец откопал ту клинику? В одна тысяча пятьсот двадцать восьмом году? Впрочем, тогда Хенрик ещё толком не понимал, что их методы больше похожи на религиозное обращение, а с наукой не имеют ничего общего. Он покорно ходил на сеансы групповой терапии, проглатывал рвотные препараты, вместе с которыми ему демонстрировали гомоэротический контент, и старательно делал вид, что «идёт на поправку».       Поверили ли ему? Вряд ли, потому что впоследствии он ещё дважды побывал в той клинике, не брезгующей нейролептическими препаратами и электрошоком. Только в девятнадцать лет он наконец набрал в лёгкие побольше воздуха, сжал кулаки и высказал отцу всё, что думает по поводу «лечения», о самом отце в частности и о том, на каком месте вертел их с матерью желание иметь «нормального» сына.       Уже после переезда в Брашов Хенрику всё же пришлось найти грамотного психолога, который сумел объяснить, что происходящее в его жизни с шестнадцати до девятнадцати лет — конверсионная терапия в чистом виде, что это вина и желание сугубо его родителей, а сам он вполне адекватный в психическом плане человек. Это сейчас всё выглядит так, словно прийти в норму было просто. На деле Волонтир дважды ложился в стационар по собственной воле из-за навязчивых мыслей свести счёты с жизнью.       Вот какой была его история. Вот какие кошмары снились ему. Там не было никаких птиц и пустых домов. Там был отец, мать и он сам, слишком юный и напуганный, чтобы противостоять им обоим.       — Плохо спал?       Участливый женский голос отозвался судорогой во всём теле. Надия сидела рядом и смотрела, как он спит, и даже когда поняла, что он проснулся, не издала ни звука.       На то, чтобы перевернуться на спину, потребовались всё имеющиеся в запасе силы. Затылок тянуло тупой болью. Хенрик поймал себя на мысли, что даже рад снова видеть эту комнату и эту женщину. Всё лучше, чем находиться в голове Франклина Вуда.       — Нормально спал, — хрипло отозвался Волонтир. — Что ты со мной делаешь?       Старуха покачала головой, уткнувшись носом в записи.       — Что ты там записываешь?       Так хотелось вскочить, выхватить у неё из рук планшет и прочесть всё от корки до корки, предварительно постучав этим планшетом по седой голове.       — Ты звал Франклина, — заметила Надия. — Что тебе снилось?       Хенрик ничего не ответил, потому что не мог. Он не знал, что сказать. Феникса вырвали из его тела, но из головы он никуда не делся. Между ними словно остался невидимый, туго натянутый провод, ведущий в пропасть из обрывков воспоминаний. Как признаться в чём-то подобном, если собеседница только этого и ждёт?       — Люди недооценивают память тела, — так, словно он всё же признался, произнесла старуха. — Какая-то часть Крина осталась с тобой.       — А от самого Крина хоть что-то осталось? — скривился Волонтир. — Так разбрасываться своими кусками — никаких кусков не хватит.       Надия посмотрела на него, будто он её ударил. Почти детская обида мелькнула в мутных старушечьих глазах. Губы дрогнули.       — Глупый, глупый мальчишка, — пробормотала она. — Ты ничего о нём не знаешь.       А кто-то спросил, хочет ли он знать? Крин Бэсеску, Франклин Вуд — у него от обоих уже зубы скрипят. Если бы не слабость в теле, он бы заткнул руками уши и никогда про них не слышал. Однако болезненная мысль сама собой пришла в голову в ответ на это желание — не поможет. Феникс уже внутри. В венах, в мозгах, в сердце. Вероятно, его уже не вытравить.       — Убей меня, — пробормотал Волонтир, закрывая отяжелевшие веки.       — Разве я могу? — печально изрекла старуха.       Хенрик резко распахнул глаза, противясь желанию снова уснуть. Он врезался взглядом в сморщенное лицо Надии и выдавил кислую улыбку.       — А я и не к тебе обращался.

***

      Экраны разом потухли и загорелись снова. Комбинация клавиш, которую он ввёл, не взрывала никакую бомбу и не могла послужить причиной смерти многих человек. Она всего лишь запустила новую трансляцию, на этот раз без Яна в самом центре сюжета. Кадры демонстрировали какой-то медицинский центр с широкими коридорами и белоснежными палатами. Пациентами были дети в цветных пижамах. У кого-то брали кровь на анализы, кто-то играл в развивающие игры, кто-то просто сидел на кровати, бездумно разглядывая стену перед собой. Санитары возили каталки, лаборанты смотрели в микроскопы, врачи разгуливали по этажам, о чём-то переговариваясь между собой.       — Какого?..       Франк прижался практически вплотную к экрану. Он узнал одного из пациентов. Нику был одним из тех, кто просто сидел и не подавал признаков жизни. Трансляция длилась совсем недолго — вероятно, в центре вырубили электричество, чтобы остановить запись. Вуд откинулся на спинку стула, прикрыв лицо руками. У него внутри будто что-то оборвалось. Желудок сжался. Сын не выглядел напуганным или раненым, но всё же он находился в каком-то центре, в окружении психопатов и наверняка прямо сейчас подвергался опытам.       Ярость зарябила перед глазами, как высверки заточенного ножа.       — Ублюдок, — сказал Франк, после чего свесился со стула и сплюнул на пол.       Знал ли Ян, что Нику сейчас в лапах Теории потока? Собирался ли показать ему именно это? Плевать. Даже если Ньюман действительно хотел только продемонстрировать быт одного из филиалов, это не меняет того, как он превратил его в своего соучастника. Если сейчас сумасшедшие фанатики бросятся заметать следы, чем это кончится для детей? Где их спрячут и будут ли прятать?       Вуд вскочил с места, схватил стул и швырнул его в мониторы.       Не помогло. Разве что осколки оцарапали лицо и шею, а боль только больше взбесила. Ярость клокотала в каждой клеточке тела и настойчиво просилась наружу. Ньюману нужна была наглядная демонстрация. Он не мог не знать о том, к чему она может привести. Если хоть один ребёнок из центра погибнет после этого — это будет их совместная вина.       — Вина? — ухмыльнулся в голове голос Яна. — Ты сам хотел этого. Меня там даже не было — тебя никто не заставлял нажимать на кнопки. Признай, что если бы ты взорвал квартал и погибло бы куда больше людей — это вызвало бы только восторг. Но стоило задеть твоего сына — как ты мечешься от сожалений. Двойные стандарты, да, Франк?       — Заткнись! — в пустоту тёмной комнаты, лишившейся единственного источника света, завопил Франклин. — Закрой свой поганый рот!       — Ты даже не знаешь, к кому обращаешься, — язвительно заметил незримый собеседник.       — Это не я!       — Что не ты?       Он не знал, что ответить. На языке вертелись три слова, которые ничего не могли объяснить.       Не он остался здесь, хотя догадывался, что план Яна не обойдётся без жертв.       Не он ждал указанного времени, нетерпеливо барабаня пальцами по столешнице.       Не он с замиранием сердца представлял хаос и разрушения, что последуют после этой ночи.       Не он. Не он. Не он.       — Бери, что нравится, — промурлыкал в подсознании другой, женский голос. — Делай, что хочешь. Ты сильнее, а значит, можешь заставить других следовать за своими желаниями.       Сильнее кого? О чём она там треплется? В чём заключается эта сила? В регулярной смерти? Ха! Отличный талант — умирать. Хавай, Франк, хавай, не обляпайся!       Рука сама потянулась к пистолету. Один патрон — и голоса умолкнут.       — Не поможет, — ехидно произнёс кто-то из них — Вуд уже не понимал, кто. — Будет другая голова, другое тело, но ты другим никогда не станешь.       Вуд приставил дуло к виску и шумно выдохнул, пытаясь успокоиться. Оружие ходило ходуном. Он и сам с трудом стоял на ногах, обливаясь холодным потом. Нику в беде. Ян мёртв. Санду и Хенрик в плену. Виорика… А что с Виорикой? Где она?       Проблемы обрушились бетонной плитой на голову. Проблемы нужно решать по мере их поступления, но что делать, если наступают они все разом? За что хвататься?       Бежать. Бежать и не возвращаться.       У него отлично получалось это прежде и сейчас должно сработать.       — Это не я, — выдохнул Вуд, позволив руке безвольно опуститься вдоль тела.       — А кто ты?       Этот голос…       Франклин часто заморгал. Голос отличался от остальных, потому что звучал не внутри, а снаружи его головы.       — Я здесь, — услышал он за спиной и резко обернулся.       Вокруг всё ещё царил мрак, но он отчётливо видел мальчика лет восьми. Светлые волосы завивались на концах, голубые глаза сосредоточенно смотрели прямо на него. На нём была футболка с рисунком мопса, синие джинсы и белоснежные кеды. Никогда Франк не видел такой чистой и белой обуви. Даже новая она у него всегда отливала серостью.       — Уходи, — Франк отчаянно замотал головой, вытянув вперёд руку с пистолетом. — Проваливай!       — Ты не виноват, — проговорил мальчик. — И мама тоже. Вероятно, я всегда был таким. Я с самого начала знал, что рано или поздно столкнусь со смертью.       — Что ты несёшь?! — брызжа слюной, вопил Вуд. — Не виноват в чём?!       Он уже понял, о чём шла речь. Бужор. Воспоминания о той ночи не были никаким вмешательством. Никто не пытался свести его с ума и продемонстрировать, что он такой же сумасшедший проект, как и другие.       В юности ему не раз говорили, что он на грани, когда дело доходит до драки. Франк признавал, что не всегда хорошо себя контролирует, но считал это проявлением необходимой самообороны. Его оттаскивали от противников и твердили, что он опасен. А он просто защищался, и когда устал защищаться — начал убегать.       — Это природа…       — Умолкни! — гаркнул Франк. — Это никакая не природа! Нельзя просто сказать: «Я такой, какой есть, примите и расслабьтесь, здесь ничего не сделать». Я не ты.       — Зато я — это ты, — улыбнулся мальчик.       Сложно отрицать такое, когда собеседник — плод твоего воображения. Или не воображения? Собирательный образ, вырванный из ночных кошмаров — вот он кто. Безумие не принадлежит Франклину Вуду. Оно целиком и полностью груз Крина Бэсеску. Проблема лишь в том, что Франклина Вуда никогда не существовало.       По лицу мальчика потекла кровь. Волосы слиплись.       — У меня дыра в черепе, — сообщил Крин, коснувшись раны. — Ударился о камень, когда падал.       — Прекрати, — взмолился Франк.       Перед ним стоял подросток лет двенадцати. Всё такой же светловолосый и худой, только вытянувшийся и с заострившимися чертами лица.       — Мама говорила, что я особенный. Я поверил в это только в самом конце. Большую часть жизни я думал, что я самый обычный. Она была так красива, и отец был красивым, а мне словно досталось всё самое неудачное из внешности двух красивых людей. Худые ноги, несоразмерные с телом — от отца, и большие уши — от матери. Только она умело скрывала их за причёской, а у меня никак не получалось. Со спортом не ладилось. Ни с каким. Я честно старался, но, наверное, это просто было не моё. И в учёбе я не преуспел. Йонуц был таким умным…       — Мне насрать, — Франклин снова сплюнул на пол.       Мальчик совершил очередной скачок во времени и превратился в двадцатилетнего молодого человека. Лицо стало ещё уже, с экстремально острой линией челюсти. Под глазами пролегли синие тени. Он был похож на наркомана с тонкими как ветки руками и почти прозрачной кожей.       — Люди уходят, тебе это знакомо?       — Что?       — Всегда уходят. Сначала они улыбаются тебе, сближаются. Ты чувствуешь себя в безопасности и думаешь, что так будет всегда, но они быстро разочаровываются, когда понимают, что ты пустой внутри. После такого не хочется ни с кем сближаться. Хочется построить стену и замуровать себя в ней, но всякий раз приходит кто-то, кто эту стену рушит, и всё начинается заново. Тебе это знакомо?       — Нет.       Теперь они были примерно одного возраста. Того, в котором умер Франклин Вуд. Волосы Крина потемнели и утратили блеск. Голубые глаза поблекли. Спина сгорбилась. Франк понимал, что вероятно, на самом деле всё было бы не так. Это его воображение зачем-то пытается рисовать образ Бэсеску подобием самого себя. Два уставших, едва стоящих на ногах человека, которым некуда бежать, кроме как к себе в голову, но и там им обоим некомфортно.       Не хотелось этого признавать, но Ян совершенно прав. У них нет выбора. Если не покончить с этим — они никогда не сдвинутся с мёртвой точки.       Щелкнул предохранитель. Франклин нажал на спусковой крючок. Пуля прошла сквозь голову повзрослевшего Крина и врезалась в стену.       Пистолет выпал. Это был последний патрон. Силуэт Бэсеску растворился в воздухе.       В памяти всплыло три адреса. Вуд стоял, переводя вес тела с носков на пятки, и размышлял.       От запястья до локтя пробежала вибрация. Франк машинально почесал руку, но быстро понял, что этого недостаточно. Ему хотелось распороть её до кости. Разум забился в агонии. По венам вместо крови потекла лава. В этом адском пламени горело всё, от чего он хотел избавиться. Лица, голоса, прошлое. Ему вдруг стало совершенно плевать, Крин он или Франклин. Да хоть Феникс — это совершенно неважно, когда в огне растворяются кадры чужих прожитых жизней. Жизней, которые ему не принадлежали, но которые с треском плавились в пожаре, что он развёл своими руками. Это он облил самого себя бензином, поднёс спичку и вспыхнул, чтобы потом стиснуть в объятиях Бужора, Илеану, Ванича, Луку, Крину, Хенрика и многих других. Они все легли на него пеплом и останутся с ним навсегда.       — Не хочу…       Чесотка перешла на вторую руку. Он не стал на это реагировать, понимая, что зуд уже не унять. На его глазах сгорали судьбы других людей, а Франк не мог даже зажмуриться, чтобы перестать это видеть.       Из него вырвался крик — короткий и резкий. Пламя охватило сердце. Оно билось, пыталось вырваться, сбежать и спрятаться. Вуд бы с удовольствием ему помог, только он сам мечтал спрятаться от бешеного биения этого сердца.       Огонь объял всё вокруг. Он стоял посреди жгучей клетки и не мог пошевелиться.       — Не хочу…       Всё растеклось и исчезло. Франклин запрокинул голову и увидел над собой белоснежного орла с могучими длинными крыльями. Ноги шагнули к лестнице, пальцы схватились за перекладину.       — Стой! Куда ты?       Орёл, парящий над головой, издал утробный вопль, вспыхнул и растворился во мраке. Перебирая руками и ногами, Вуд добрался до люка, после чего толкнул его и выбрался из подвала.       Больше не получалось ничего сказать. Тело двигалось само по себе. Франк вдруг понял, что смотрит на подошвы собственных ботинок, стоя у подножия лестницы.       — Вернись…       Крышка захлопнулась. Послышались удары лопаты о землю. Кто-то — или он сам — бросал комки грязи на металлический выход из подземелья. Франк рванул вперёд, но лестница тут же исчезла. Феникс вырвался на свободу, а он остался заперт и замурован.       К своему ужасу, Вуд вдруг понял, что не собирается кричать и звать на помощь. Вместо этого он лёг на пол, свернулся в позе зародыша и облегчённо прикрыл веки.       — Вот так, — прошептал он, прижимая колени к животу. — Делай, что хочешь. А меня оставь в покое.