Проект «Феникс»

      — Знаешь, чего я боюсь, брат?       Йонуц покачивался в кресле. С фотографии на стене на него смотрело улыбающееся лицо Крина. Весь стол был завален бумагами, схемами, отчётами и графиками. Часть не уместилась и валялась на полу. Бэсеску и сам был не прочь поваляться на полу скомканным листом и не думать ни о чём. Особенно о брате.       Забавно. Он почти не думал о нём, когда Крин был жив. Между ними стояло слишком многое: разница в возрасте, мать и зацикленность самого Йонуца на науке. Однако сейчас не проходило ни дня, чтобы он о нём не думал.       — Я боюсь отупеть, — признал Бэсеску, скользя задумчивым взглядом по кабинету. — Но жизнь так устроена, что обожает воплощать в реальность наши самые потаенные страхи. Прости меня.       Всё повторяется. Йонуц снова планировал собрать вещи и трусливо сбежать, оставив брату только шкаф с пустыми полками.       — Хочу, чтобы ты знал. У тебя никогда не отмечалась склонность к насилию. Ты не был капризным, вспыльчивым и не страдал отсутствием эмпатии. Наоборот, ты был самым кротким ребёнком на свете, и эта кротость тебя сгубила. Видит бог, я бы всё отдал, чтобы поменяться с тобой местами, но наша мать не стала даже пытаться провернуть нечто подобное со мной.       Мужчина поднялся, добрался до стола и парой резких взмахов смахнул всё его содержимое на пол.       — От меня многое начало ускользать, — признался Бэсеску, возвращаясь на место. — Сначала я думал, что просто устал, и мне поможет неделя отдыха. Но нет. Совсем скоро меня не станет. О, не смотри так. Я умру не от болезни. Такой уж я человек, знаешь ли. Гордость не позволяет поддаться слабоумию и мирно доживать оставшееся время. Мой мозг, — Йонуц криво улыбнулся, постучав пальцем по виску, — не согласен с таким исходом.       Смотреть на брата было невыносимо. Однако он вынужден был признать, что помимо Крина ему не за что зацепиться. Последний оплот, не дающий его ранней деменции окончательно взять верх.       — Я ведь хотел помочь, — выдохнул Йонуц. — Когда я понял, что Юлиана чем-то тебя накачивает, то сразу рассказал обо всём Ваничу и попросил его позвонить в полицию. Я, может, и был дерьмовым старшим братом, но не настолько, — Бэсеску криво усмехнулся своим мыслям. — Дядя отмахнулся от меня. Всё же он не считал свою сестру серьёзной угрозой. Почему я сам не обратился к силам правопорядка? Потому что я, как раз-таки, именно угрозой Юлиану и считал. Я знал, что это она убила деда.       Озвученный вслух секрет перехватил дыхание.       Взгляд Бэсеску начал блуждать, будто наблюдая за невидимой, неуловимой мошкой. Чёрной мошкой посреди проливного дождя. Мошкой-воспоминанием.       — Вот так жизнь наказала меня за молчание, — еле слышно выговорил Йонуц. — Я столько всего хотел стереть из памяти, что теперь стирается даже то, что я бы не хотел забывать.       Он забывал, сколько детей осталось в центре. Забывал, к каким проектам они относятся. Забывал даже то, каких результатов добилась Теория потока за последние десятилетия. Недавно Йонуц позвонил Ваничу и восторженно кричал в трубку о том, что видел взрослого Мнемозину. Дядя насторожился и спросил, не пьян ли он часом. Первому поколению подопытных давно перевалило за тридцать. Тогда младший из двух Бэсеску торопливо перевёл разговор в шутку и повесил трубку, чувствуя, как спина покрывается холодным потом.       — С одной стороны даже хорошо, что мы не встретились, — Йонуц нашёл глаза брата. — Когда всё начнётся, тебе, возможно, захочется узнать правду. Или нет. Ты сам решишь. Не исключено, что твоим желанием стало бы убить меня. Боюсь, у меня нет столько времени. — Он опустил взгляд на кипу бумаг на полу. — Мне на почту пришло письмо. Не люблю электронные письма. Всё время забываю, как их отправлять. Или я стал забывать совсем недавно? Неважно. Когда кто-то отправляет тебе личное дело какого-то проекта, это может означать только одно. Этот проект в скором времени придёт тебя убить. Ну знаешь, раньше в качестве предупреждений мёртвых птиц под окна подбрасывали, а теперь вот это.       Он заслужил. Заслужил, как никто другой.       Близость смерти не пугала, а приносила болезненное удовлетворение. Когда разум — разум, которым он гордился всю свою жизнь — из союзника начал превращаться в злейшего врага, когда тени прошлого настигли и накрыли с головой, что, если не смерть, способно стать утешением?       Ещё в детстве Йонуц понял, что живёт в непростой семье. Сначала он наивно полагал, что это связано с тем, что они занимаются великим делом и на их плечах очень много ответственности. Что ж, отчасти так всё и было. Гениальность и безумие — две стороны одной монеты. И окружающие видели только одну из них.       Всё началось с Аурэла Бэсеску.       О жизни прадеда Йонуц практически ничего не знал. Голые факты — он был тем, кто предложил способ лечения парализованных людей и первым достиг успеха на данном поприще — ничего не говорили о том, каким человеком он был. Дед не любил о нём рассказывать. Однако ещё в детстве Йонуц узнал, что его прабабка — Анн Бэсеску — умерла после удара молотком по горлу. Виновного так и не нашли. С чего, будучи совсем ребёнком, Йонуц решил, что это дело рук Аурэла? Сложно сказать. Эту историю ему поведал Ванич и было в его взгляде нечто такое, что заставило в это поверить. Уже гораздо позже он узнал, что скрывалось за взглядом дяди. Предупреждение. И лучше бы ему было считать это сразу, а не после того, как испытал всё на своей шкуре.       Йон Бэсеску. С ним всё было нормально. Нездоровый фанатизм и жестокость только в рамках научной деятельности. Как ни странно, в этом поколении беда пришла со стороны Жаклин — бабушки Йонуца и жены Йона. Об этом писали в газетах. Очевидцы рассказывали, что видели, как мужчина удерживал женщину, бьющуюся в истерике, в то время, пока санитары укладывали на носилки еле живого ребёнка.       — Я убила его! Убила моего мальчика! — повторяла она.       В статье было написано, что Жаклин «издавала ужасный низкий вой, которого я прежде никогда не слышал». Йонуц полагал, что примерно такая хрень должна происходить с женщиной, едва не спалившей заживо сына. В конечном итоге её накачали успокоительными и увезли в больницу. Ванич — тот самый едва не сгоревший ребёнок — впал в кому, а Йон занялся подготовкой к переезду. Неудивительно, что когда деду из психиатрической лечебницы пришло письмо с новостью о беременности, тот категорически отказался от идеи заводить второго ребёнка. Йонуц не знал, как Жаклин удалось убедить мужа и не только вернуться к нормальной жизни, но и родить ему дочь. Деньги и связи многое решают. Если бы любая другая женщина призналась, что устроила пожар, потому что винила дом в ссорах внутри семьи, то её бы никогда не выпустили из стен лечебницы. В те года с психами особо не церемонились.       Ванич и Юлиана Бэсеску.       После пережитого в детстве потрясения, Ванич наотрез отказался заводить семью. Он был уверен, что безумие не обойдёт его стороной, поэтому не желал впутывать в это кого-то ещё. Ванич не верил в любовь, но верил, что самую сильную боль люди причиняют тем, к кому испытывают чувства. Поэтому он запретил себе их испытывать. Забавно, что даже это не спасло его от помешательства со стороны влюблённой в него Надии. Похоже, от судьбы не убежишь. Так или иначе, сумасшествие коснулось всех. Впрочем, долгие годы ассистентка Ванича вела себя довольно мирно. Разве что от её томных взглядов и протяжных вздохов мутило всех, кроме того, кому эти взгляды и вздохи посвящались. Ваничу было плевать, и Надия об этом знала. Что ж, под конец она всё же получила его. Вот уже два года, как они живут вместе. Ванич заплыл жиром, практически не расстаётся с бутылкой, а выражение лица Надии так и не изменилось.       О матери Йонуц предпочёл бы не знать. Крин не успел вырасти настолько, чтобы в полной мере ощутить всю враждебность, которую Юлиана испытывала к старшему сыну, а вот сам старший сын прочувствовал её от начала и до конца. Вероятно, останься он и дальше жить в родительском доме, слепая ярость Юли однажды обрушилась бы и на него. К несчастью, в данном случае Ванич оказался прав: больше всего боли люди причиняют тем, кого любят. Мать не любила никого, кроме младшего сына, и ему же досталось больше всех. Йонуц часто просыпался от криков, когда Крин был совсем маленьким. Просыпался, мочился в постель — это в одиннадцать-то лет! — и не мог ничего сделать. Это происходило в дни, когда отца не было дома, а добежать до соседей он был не в состоянии из-за страха. Каким же трусом он тогда был! Возможно, Юлиана таким образом испытывала его. Мстила за близость с Йоном и Ваничем. Заставляла зажимать рот ладонью, сгибаться пополам и кричать в унисон с младшим братом, пока не срывался голос. Йонуц ненавидел себя в тот период. Не мог смотреть на синяки, что регулярно появлялись на теле Крина. Его тошнило от унизительного чувства облегчения, что издеваются не над ним. Он боялся, что однажды мать перегнёт палку и убьёт младшего сына, и эти сцены часто являлись ему в кошмарах. Видимо, от матери Юлиана унаследовала способность убеждать. Убеждать мужа, что их ребёнок сам поранился. Убеждать службу опеки, которую однажды всё же вызвали соседи, когда Крин вопил особенно громко, в том, что у сына просто режутся зубы. Убеждать самого Крина, что она — хорошая мать. Потом отец поменял работу и больше не ездил в командировки. Йонуц облегчённо выдохнул. Крин выжил. И больше не кричал. Юлиана начала устраивать семейные посиделки по выходным и создавать иллюзию образцовой жизни. Это испугало ещё больше, поэтому Йонуц при первой же возможности переехал к Ваничу. Он испытывал вину, что оставил отца и брата в лапах сумасшедшей, но как-то ночью Йонуц проснулся от ощущения чужого присутствия. Юлиана стояла возле окна его спальни, прикрывшись шторой, и смотрела, как он спит. В тот момент страх за собственную жизнь оказался сильнее сыновьих и братских чувств.       И наконец, последнее поколение проклятого семейства. Йонуц и Крин Бэсеску.       Крин умер в возрасте двенадцати лет. Умер, потому что не смог выносить всего, что творила с ним мать. В отчётах полиции сказано, что мальчик случайно поскользнулся и упал с моста. Снова деньги и связи. Йонуц был на том мосту и долго смотрел вниз, борясь с желанием повторить судьбу младшего брата. Перила там ему — двадцатилетнему — доставали до пояса. Разве может тот, кому они едва ли до груди, случайно сорваться вниз?       Старший брат так и не смог заставить себя навестить младшего в больнице. Все данные о лечении Йонуц получал от дяди. Вероятно, рискни он хотя бы раз посмотреть в закрытые глаза того, кто прямым текстом просил его о помощи, старший сын Юлианы не сдержался бы, разыскал бы мать и голыми руками свернул ей шею. Но тогда Йонуц ещё верил, что семейное проклятье не коснётся его и не хотел пачкать руки в крови.       В двадцать пять лет Йонуц встретил Оану. Сейчас он не помнит, как она выглядела, но помнит, что сердце замирало при взгляде на неё. Он так и не выяснил, что такую энергичную, полную жизни девушку привлекло в нём — угловатом, непривлекательном лаборанте, но был благодарен ей, что сумела рассмотреть в нём то, чего он сам в себе никогда бы не увидел. Они собирались пожениться. Сыграть тихую свадьбу в родном городке Оаны. Чтобы только они двое и священник. Планировали детей. Йонуц не хотел больше одного, но невеста мечтала о небольшом племени. Почему-то с ней ему было нестрашно думать о племени крошечных Бэсеску. Генетика — довольно непредсказуемая штука. Крин родился копией их отца — Матея Раду — и оставалась вероятность, что и дети Йонуца будут похожи на него. И пусть Аурэл с Йоном перевернутся в гробах хоть тысячу раз от подобных мыслей в голове потомка — ему плевать. Матей был хорошим человеком. Да, гениальностью в нём и не пахло, но он был трудолюбив, заботлив и очень добр. Смерть Крина сломила его. Раду пережил младшего сына на каких-то жалких пять лет, после чего сам стал жертвой оторвавшегося тромба. Йонуц любил отца и искренне скорбел о нём. Теперь он собирался создать свою семью и стать хорошим отцом, насколько это возможно в силу его характера и груза мрачных тайн за спиной. Может ли человек, по долгу службы ломающий одних детей, спокойно возвращаться домой и целовать своих перед сном? Йонуц боялся узнать ответ и отмахивался от этих вопросов. Самоуверенность и бескрайняя влюблённость вопили, что он сумеет со всем справиться. Сумеет отделить работу и личную жизнь.       Не сумел.       Как бы Йонуц ни бежал от размышлений о будущем, они были быстрее. Обнимать любимую женщину руками, которыми ещё утром вводил инъекцию засекреченному проекту, оказалось сложнее, чем он думал.       Рвануло так внезапно, что он едва успел среагировать.       В тот день они снова говорили о свадьбе и обсуждали планировку дома, который купят сразу после церемонии. Неожиданно Йонуц замер на середине фразы и через всю комнату ринулся к невесте. Она закрыла лицо и грудь руками, инстинктивно защищаясь от удара, и жених с размаха прижал её к стене. Йонуц схватил её за горло. Оана пыталась вдохнуть, но чужие пальцы сильно давили на гортань.       В глазах девушки не было страха. Она даже не сопротивлялась.       — Продолжай, — хрипло проговорила Оана. — Убей меня, пока не стало слишком поздно.       Фраза, с большой долей вероятности, звучала только у него в голове. Но взгляд. Взгляд точно был реальным. Полным доверия и любви. Что бы он ни собирался с ней сделать, Оана готова была простить его и принять.       Йонуц отпустил её и попятился назад, пока невеста ощупывала шею и приходила в себя.       — Итак, — небрежным тоном выговорила Оана, — сармале с картофельным салатом и овощами тебя устроят?       Словно ничего не было. Словно они, не прерываясь, обсуждали, что приготовить на ужин.       Бэсеску рухнул на диван, обхватив голову руками. Вот когда он понял взгляд, с которым Ванич рассказывал о прабабке. Вот о чём пытался предупредить. Не стоило даже пытаться притворяться нормальным человеком.       Йонуц обессиленно рухнул на спину, побеждённый. Побеждённый фамильным безумием, которое ни про кого из них не забывает…       — Меня зовут Йонуц Бэсеску, — вырвавшись из воспоминаний, пробормотал он, глядя на снимок младшего брата. — Мне сорок три… четыре года. Прости меня, Крин. Я бы всё отдал, чтобы посмотреть, чем закончится твоя история. Но я не могу, понимаешь? С Глорией я, может, и сумел бы справиться — с возрастом я стал сильнее и уже не такой пугливый, но деменция мне неподвластна. Позволь мне уйти, пока я ещё помню, что хочу этого. Просто… Побудь моим якорем ещё немного…       И самым большим сожалением — не смог добавить вслух.       Мысли Йонуца устремились в другое, более спокойное русло. Ему вдруг стало интересно, кем бы вырос Крин, родись он в нормальной семье. Ему бы подошло что-то творческое. Писатель? Художник? Музыкант? Стилист? Что-то, не связанное с опасностями и грубой силой. Что-то, приносящее людям радость.

***

      — Парикмахер?       Эта была первая новость о самом себе, которая вызвала у Гаррета искреннее удивление. Он ещё раз посмотрел в телефон, потом на Сабрину и снова в телефон. Переводчик сломан.       — Да-да, парикмахер, — радостно закивала женщина, с печальной улыбкой глядя на мужа.       Мистер Баттер поёжился, словно от холода. Перед внутренним взором всплыло лицо, которое он вот уже третью неделю каждое утро и вечер видел в зеркале.       — Я бы не доверял свои волосы чуваку с дичайшей близорукостью, который сам стрижётся как Людовик четырнадцатый, — вздохнул Гаррет, запустив пятёрню в собственную кудрявую шевелюру.       — Что? — захлопала длинными ресницами миссис Баттер. — Я не понимаю.       Её муж быстро ввёл текст в переводчик и нажал кнопку воспроизведения.       — Я не умею стричь, — сообщил механический голос.       В глазах Сабрины мелькнуло недоверие. Разве можно не уметь то, чему посвятил большую часть жизни?       — Тебе нужно попробовать, — убеждённо проговорил айфон в её руках.       Гаррет думал, что ему нужно выяснить, есть ли у него загранпаспорт, а после — как-то раздобыть билет в Германию. Осталось только придумать, как сообщить об этом явно обеспокоенной его состоянием женщине, желательно, чтобы после этого заявления она не сдала его в психушку или, что ещё хуже, не увязалась бы с ним. Можно, конечно, попытаться сбежать без объяснений, но тогда есть риск, что его начнёт искать полиция.       Мистер Баттер так толком и не определил, что чувствует в месте, которое все вокруг называют его домом, и что испытывает к женщине, которая считает себя его женой. Острых негативных эмоций не было, что не могло не радовать. Он не чувствовал угрозы или какого-то явного дискомфорта. Гаррет даже позволил себе мысль плюнуть на Берлин и остаться здесь, правда эта мысль почти сразу вызвала в нём ностальгию по выстрелу в затылок из воспоминания. Жизнь мистера Баттера кому-то могла показаться идеальной. Большой дом, красавица-супруга, куча друзей и нелепая стрижка. Да что там, многим. Она и ему кажется идеальной. Идеальной и чужой.       Гаррет Джеймс Баттер мёртв. В этом Гаррет Джеймс Баттер нисколько не сомневался. А чтобы понять, кто сейчас живёт в его теле, ему нужно попасть в Берлин.       — Хочешь есть? — через переводчик спросила Сабрина.       — Да это я бы и так понял, — покачал головой Гаррет. — Нет.       — Я приготовила твою любимую пасту с морепродуктами.       У меня аллергия на морепродукты.       — Я не голоден.       — Тогда, быть может, ты хочешь меня подстричь? — миссис Баттер ввела текст и вопросительно уставилась на мужа. — Это может пробудить воспоминания, — торопливо дописала она.       Не может. Я физически неспособен пробудить чужие воспоминания. У меня со своими-то чудовищные разногласия.       Она продолжала сверлить его выжидательным взглядом. Гаррет протяжно вздохнул. Сабрина не виновата, что её муж вдруг стал другим человеком. И с её стороны абсолютно нормально оказывать больному всяческую поддержку. То, что он меньше всего прямо сейчас нуждался в её поддержке, ей также неизвестно.       — Моя жизнь, — напечатал мистер Баттер, — она застрахована?       Глаза женщины налились слезами.       Этим утром, в ванной, её супруг долго смотрел на зубную щётку с пастой, потом взял их в руки и несколько раз поменял местами. Затем он поймал в зеркале её испуганный взгляд, схватил телефон и написал, что внезапно забыл, что и в какой руке обычно держит. Сабрина проглотила рыдания и ответила, что обычно он сперва пользуется нитью.       В клинике миссис Баттер слегка успокоили, заверив, что Гаррет не стал жертвой нейродегенеративного заболевания и что его жизни ничто не угрожает, однако спокойствие её не продлилось долго. Её супруг теперь спал на спине, разбросав по постели руки и ноги, словно долгое время спал в одиночестве и не привык в чём-то себя ограничивать. А когда Сабрина пыталась прильнуть к нему, он тут же дёргался и отползал на максимально возможное расстояние. Гаррет, каким она его помнила, любил спать на боку, обнимая и прижимая её к себе.       И таких звоночков становилось всё больше. От безобидных — он перестал добавлять сахар в кофе, до жутковатых — он бросал взгляд на стену, когда хотел узнать время. На стену, где никогда не висели часы.       А теперь Гаррет спрашивает, застрахована ли его жизнь. С таким несвойственным ему выражением лица.       — Застрахована, — написала Сабрина и расплакалась.       Мистер Баттер почувствовал укол вины. Мимолётный, быстро проходящий и смешанный с облегчением. Застрахован. Это несколько развязывало руки.       — Давай я попробую, — ввёл он в переводчик. — Но не ругайся, если стрижка тебе не понравится.

***

      Глория третью неделю не выходила на улицу. Только изредка смотрела в окно. Всё, что она там видела, не вызывало радости. Радость вызывала лишь сама способность видеть. Разбитые витрины, заколоченные досками, снятые с петель двери магазинов, перевёрнутые урны и брошенные прямо посреди дороги машины.       Те, кто мог, в спешке покинули Брашов. Кроме врачей. Вот уж кто действительно остался верен своему долгу, своему городу и людям, что нуждались в их помощи. Жизнь разделилась на до и после. До и после Яна Ньюмана.       Осмысливая произошедшее, Клетчер всё чаще задавалась вопросом: предвидел ли он поступок Сюин? Способен ли человеческий мозг учесть тысячи внешних факторов, досконально изучить характеры действующих лиц, спрогнозировать их реакции, даже если они сами толком не представляют, чего от себя ожидать?       Ответ Ян забрал с собой в могилу. Возможно, он просто хотел стравить самые опасные порождения Теории потока в одном крошечном городе. Или же точно знал, что бомбы, заложенные внутри их подсознаний, рванут в запланированный им момент времени.       Хао восхищалась Ньюманом. Наверняка ей бы по душе пришёлся первый вариант и осознание, что она занимала одно из центральных мест в его плане.       Оба психи, которые не могут прямо сейчас оценить все последствия. Да даже если бы и могли, что тогда? Наслаждались бы зрелищем? Комендантский час, беспредел и траур. Глория не знала, сколько точно людей погибло в ту ночь, однако догадывалась, что сотрудники Теории потока не составляли и половины из общей суммы.       Происходящее в мире за пределами Брашова вызывало ещё больше недоумения. Упивающиеся чужим горем обитатели сети обсасывают ситуацию, раздувают вокруг неё ещё больше шума и оставляют пошлые комментарии под фотографиями Яна. Впервые прочитав: «Жаль, что умер, я бы хотела от него детей, он же такой краси-и-и-ивый», приправленное несколькими смайликами с сердечками, Клетчер пожалела, что зрение восстановилось, и с трудом поборола желание швырнуть телефон в стену.       Борьбу Теории Потока с интернет-обсуждениями было видно невооружённым глазом. Посты удалялись, аккаунты чересчур разговорчивых пользователей блокировались, а одна крупная соцсеть вообще на сутки приостановила работу. Однако сражаться с людским любопытством — всё равно, что вести войну против ветряных мельниц. Турагентсва начали продавать путёвки в Брашов. Казалось бы, кому захочется ехать в город, от которого остались одни руины, когда правительство не гарантирует твою безопасность? Но в гостиницы сейчас не пробиться, а одно агентство за другим сообщает, что все билеты проданы. Глория разделяла негодование местных жителей, неспособных понять причины, по которым из их личного ужаса делали массовое развлечение. Она читала обращения людей, потерявших близких, и готова была подписаться под каждым словом. В Брашове произошла массовая трагедия, здесь страшно выходить по ночам на улицы, эхо террора раздаётся за каждым углом — не надо сюда ехать. Но в ответ пострадавшим и напуганным людям приходят лишь предложения бежать или не высовывать носы из домов, если настолько трусливы.       С каждым днём общество всё сильнее раскалывалось. Журналисты раздобыли статьи две тысячи шестого года, о которых говорил Ян в своём последнем обращении. И как же удачно сложилось! Те статьи были удалены, а напечатанные варианты — утилизированы, но, как оказалось, не везде. Несколько десятков небезразличных граждан разных стран принесли в крупные издательства копии газет и журналов, которые хранили у себя дома. Расследование возобновилось. Из архивов подняли больше сотни дел об исчезновении детей. Политики выступали с заявлениями, что «Теория потока» — миф, плод больного воображения опасного преступника, однако в противовес этому всплыли листовки. Те самые — про фильм, снятый искусственным интеллектом. «Теория потока совместно с Астери-Бионик представляет…». Никто не смог вспомнить, что когда-то видел эти листовки, однако журналисты добрались до Андрея Москану, режиссёра, что сотрудничал с Йонуцем Бэсеску. Так общество узнало, что уже ознакомилось с его творением, благодаря всё тому же Яну Ньюману.       Глория протёрла глаза и подняла голову. Потолок смотрел на неё жёлтыми разводами. Та ночь обнулила всё. Она нисколько не сомневалась — с чистого листа придётся начинать всем, кому не повезло её пережить. Только листы эти уже испачканы кровью, но им не привыкать. Что там говорила Сюин про поломанные цветы и ядовитые плоды? Как бы там ни было, для роста им необходима цель. Иначе, какой бы выносливый ни был цветок, он прогнётся под тяжестью полученных травм и завянет. Долгое время целью Клетчер был Томас. Спасение брата знаменовало начало новой, спокойной, счастливой жизни. Жизни в семье. И только сейчас Глория поняла, что большую часть жизни занималась самообманом. Даже не вмешайся Теория потока в её воспоминания, достижение той цели не принесло бы ей облегчения.       Клетчер не разделяла восхищение Сюин, но признавала превосходство Яна Ньюмана. Спустя три дня после урагана, она получила на почту список контактов и сообщение, что эти проверенные люди точно помогут. Даже с того света он умудрился добраться до неё и дать новую цель в жизни. И ведь мерзавец точно знал, что она не откажется.       Телефон завибрировал. Звонили из Китая.       — Она умерла? — спросила Глория, едва только успела принять вызов.       Собеседник говорил так, словно ему приходилось бежать за звуками. Василиск слушала, не перебивая. Завершив разговор, Клетчер подошла к шкафу и принялась одеваться. Видео с детьми в американском филиале Теории потока предназначалось ей. Перед уходом Ян озаботился судьбой каждого, кого втянул в свою чудовищную игру. Как он вообще мог знать, что она выживет? Почему Ньюман был уверен, что Сюин сумеет защитить её от собственного голоса, и что вообще захочет это сделать?       Нацепив джинсы и тёмную водолазку, Глория прошла в ванную.       Силы восстанавливались, но она всё ещё ощущала ломоту в теле.       Под глазами змеились почерневшие вздутые вены. На шее всё ещё красовался след от укуса. Клетчер никогда не считала себя красавицей. Она вообще редко задумывалась о внешности, но почему-то сейчас ей стало грустно.       Василиск быстро зачерпнула ладонями ледяную воду, прополоскала рот и умыла лицо.       — Мы едем домой, — она подмигнула своему отражению.       Глория не сомневалась, что Стефенсон перестраховался и перевёз детей после трансляции, несмотря на то, что геолокацию Ян к видео не прикреплял. Поиски нельзя будет назвать быстрыми и лёгкими. Сейчас Теория потока осторожна как никогда. Она честно попыталась отмахнуться от нездорового азартного блеска в собственных глазах, но получилось довольно слабо. Всё-таки чем-то Ньюман её зацепил. Поселил внутри какую-то жажду. Стремление искать более сложные пути и избегать лёгких.       — Это какое-то безумие, — покачала головой Клетчер. — Думай лучше о детях.

***

      Его вели мимо столов и стульев, мимо учёных и военных, мимо равнодушных белоснежных стен, мимо собственных тягуче-горячих мыслей. Здесь было много людей, все они пытались скрыть волнение, но Эмил всё чувствовал и понимал. Не понимал только, чем руководствовались эти ребята, когда надевали смирительную рубашку на того, чьё главное оружие явно не руки. Вероятно, так им было спокойнее.       С момента пробуждения ему только и делали, что предлагали не рыпаться. Оглушённый, не в силах сфокусировать взгляд на чём-то одном, Санду в тот момент хотел спросить, как они себе представляют его «рыпанье». Не спросил, потому что в рот словно насыпали песка.       В первый раз было проще. Вероятно, это связано с тем, что у Крина скопилось не так уж много воспоминаний. Память Франка оказалась чем-то неподъёмным. Нагрузка, которой Санду подверг свой мозг в момент столкновения с ним, не сравнима ни с чем. Даже побег из центра, когда пришлось влезть в головы одновременно больше сотни человек, рядом не стоял.       Эмил краем уха слушал переговоры собравшихся. Его толкали к высокому креслу с кучей проводов и датчиков. Стало даже любопытно, что они собираются сделать. Лишить памяти или рассудка? Или того и другого вместе? А потом что? Будут проводить над ним опыты, пока не выяснят, что делает его особенным, после чего усыпят или он сам умрёт?       — Ты слышишь меня, Эмил?       С него стянули рубашку и тут же толкнули в кресло. Руки снова оказались в плену, только на этот раз это были кожаные фиксаторы с металлическими застёжками. Да дались им эти руки! Он что, похож на того, кто способен пронести спицу под кожей на запястье, а потом закосплеить Джона Уика и перебить толпу народа?       — Давление под двести, — заметил незнакомый женский голос.       Посмотрел бы он на её давление, если бы у неё в голове засела жизнь Франклина Вуда. Да он вообще удивлён, что показатель такой скромный. По ощущениям, там давно перевалило за двести и приблизилось к нескольким тысячам. Голова вот-вот лопнет.       Ноги тоже сковали фиксаторами. Эмил даже мысленно отказался это комментировать.       На голову нацепили шапочку с кучей проводов. Совсем как в детстве. Только тогда на него смотрели с плохо скрываемым восхищением, а сейчас пялятся злобно и со страхом. Страх — это хорошо. Люди боятся того, чего не понимают. Они же ничего о нём не знают. Но какова же сила фанатизма! Одной пули было бы достаточно, чтобы избавить себя от страхов, но нет, им необходимо его изучить, несмотря на возможные риски.       По венам потекло что-то горячее. Эмил узнал вещество, которым его обколол Томас Рид.       — Всё под контролем, — сообщил тот, кто воткнул ему в вену иглу.       Санду поднял на него взгляд.       Он едва не рассмеялся в голос, наблюдая, как ощущение контроля по капле сползает с чужого лица.       Вот так. Не стоит вопить о контроле, когда понятия не имеешь, кого пытаешься контролировать.       — Мы правда сможем увидеть всё, что происходит у него в голове? — осторожно уточнил мужчина в белом халате.       — Установка экспериментальная, — вынужденно признала женщина, следящая за давлением. — Но другого способа его разговорить нет.       Ян от таких слов обоссался бы кипятком. Какая честь, вы только посмотрите! Не поленились собрать сложнейший механизм, чтобы вскрыть одну уставшую голову. Нет, разумеется, в будущем разработка найдёт широкое применение, однако вдохновил на её создание всё же он. Вот только Эмил — не Ян. В нём это признание собственной исключительности вызвало лишь раздражение.       — Ты слышишь меня, Эмил?       Кажется, его уже спрашивали. Он слышал. Как слышал и писк приборов, и переговоры тех, кто не желал, чтобы подопытный их слышал.       — Попробуй расслабиться. Вспомни что-то хорошее. Сконцентрируйся на цветах, запахах и ощущениях. Покажи нам свой самый счастливый день.       Взгляды всех собравшихся устремились к мониторам за спиной пленника. Санду стиснул зубы. Сейчас на месте того, что он потерял во время побега из центра, стоял имплант, но остальные-то были настоящими. Ещё немного — и менять придётся всю челюсть. О каком прекрасном воспоминании может идти речь, если он до сорока лет останется беззубым?       По экранам ползли помехи.       В висках забилась боль. Тело взмокло и загорелось. Мышцы рук и ног напряглись, отчего фиксаторы вцепились в кожу.       — Не сопротивляйся, — милостиво предложил чей-то голос. — Тебе же хуже.       Лучше сдохнуть.       В вену опять вонзили иглу. Наверняка, это должно было помочь ему расслабиться. В результате его чуть не вырвало. Последовала паническая атака, но Санду заставил себя успокоиться.       — Давление растёт, — голос женщины наполнился беспокойством. — Мы слишком рано приступили к исследованию. Он ещё слаб.       — Всё хорошо, — возразил мужской голос. — Смотрите.       На экране появились размытые пятна.       — И что это за чушь? — пробасил человек в военной форме.       — Это только начало.       — Пора выводить его. Он уже два часа в таком состоянии.       — Пару раз он спал. Не преувеличивайте.       — Он терял сознание. Это несколько другое.       Поплывший мозг Санду отказывался это принимать. Когда успело пройти два часа? Секунду назад всё только начиналось. Немного успокаивало, что увидеть ничего эти ублюдки так и не смогли, судя по разговорам.       — Это Ян Ньюман? — воскликнул кто-то из толпы. — Это же его костыли. И Якоб? Якоб рядом!       Чёрт. По щекам катилось что-то вязкое. Эмил бился в агонии, намертво прикованный к креслу, и захлёбывался собственной кровью. Сквозь красную пелену перед глазами он видел размытые лица тех, кто ставил на нём эксперимент.       Писк приборов стал громче. Жар усилился.       — Выводите, выводите его! — уже в полный голос заорал военный.       Эмил нашёл глазами его лицо и выдавил улыбку. Человек тут же побледнел и схватился руками за горло.       — Срочно, транквилизатор… — успела прокричать какая-то женщина, прежде чем её глаза застыли в одной точке и наполнились ужасом.       Приборы сошли с ума. Под потолком заморгала лампочка. Несинхронный писк отбивался от стен. Глаза Эмила бешено вращались. Он проникал в чужие воспоминания хаотично и без разбора. Нос уловил запах дыма.       — Перегрузка системы, — сообщил механический голос, вырвавшийся из динамиков, встроенных в стену. — Обнаружено задымление.       Сработали датчики дыма. С потолка хлынула вода. Мониторы за спиной Санду один за другим лопались и загорались.       В плечо вошла игла. Эмил успел скосить глаза в сторону того, кто это сделал. Человек стойко выдержал взгляд. Санду скривился. Ничего. Это только первый раунд.