Castaway

Awaken I Am — The Stages Of Grief

«К другим новостям: продолжается активная предвыборная кампания кандидатов на пост мэра Сеула. Вчера завершилась поездка представителя партии…» Холл офиса заполняет тихий спокойный гул. Сотрудники заняты своими делами, стук пальцев по клавиатуре смешивается с приглушёнными переговорами клиентов, ожидающих в фойе. Включённый негромко телевизор там же транслирует утреннюю новостную сводку — обрывки фраз доносятся вместе с общим шумом, когда Чонгук, выходя из лифта, идёт по этажу к кабинетам и здоровается попутно с коллегами. За эти несколько дней после принятия на работу он успел изучить общее настроение в компании и небольшие детали в распорядке рабочего дня. Утро задаёт спокойный настрой, время до и после обеда проходит с редкими вспышками суетливости, вечером же — едва ленивое завершение дел и активизация перед уходом домой. Всё нормально, всё стабильно, всё обычно. То, о чём и говорил директор. Такое, вероятно, должно как-то умиротворять. Должно ли? И кого? Судя по всему, кого-то, кто не Чон Чонгук — ему этого и не хочется. — Чонгук-щи, это счета на оплату на предстоящий месяц, нужно просмотреть. И подписать это, — ему под руку подпихивают несколько скреплённых бумаг. Йери — невысокая рыжеволосая девушка из бухгалтерского отдела. Она суетливая, но из всех сотрудников, пожалуй, меньше всех обратила внимания на Чонгука при знакомстве, словно он работает здесь уже лет пятнадцать. Сама компания, к слову, существует и того меньше. Чонгук тогда почти поблагодарил девушку за проявленный неинтерес. Он окидывает быстро взглядом первые страницы, на секунду затормозив посреди коридора. — Доброе утро, господин Чонгук, — уже знакомый голос секретаря с вечной ноткой иронии раздаётся со стороны приёмной. Он даже не отрывает взгляд от монитора компьютера. — Доброе. Спасибо, Йери, можете зайти и забрать где-то через полчаса. Девушка удивлённо выдаёт негромкое «о», а затем угукает, легко кланяясь, и уходит. — День только начался, а ты уже всем нужен, вот, что значит, когда без тебя на месте нужные винтики не крутятся, — Чимин бубнит, продолжая смотреть в экран. Он уткнулся в кулак, из-за чего звучит шепеляво. — Думаю, без тебя бы здесь работа встала тем более. Каждый нужен, — Чонгук медленно проходит мимо, продолжая небрежно листать бумаги. — Ладно, рад бы возразить, да нечем, чего скрывать. Кофе будешь? Ай, ты же его не пьёшь, всё забываю. К нам, кстати, вчера приезжал… «…Представительница партии Тобуро, Чон Юми, также выступила на предвыборном собрании избирателей с речью о важности вклада в развитие городских инфраструктур…» Чонгук ловит краем уха фразу ведущей, выцепляя её из общего гула вперемешку с разговорами секретаря. Пальцы скользят по краю листа, пока буквы и цифры на бумаге расфокусируются против воли, переставая нести всякий смысл. Это происходит каждый раз. Пора бы уже привыкнуть и начать, наконец, с этим бороться. — Она мне нравится больше всех, кто бы что ни говорил. Такая милая женщина, — комментарии посетителей из приёмной следом доносятся в спину. — Она приезжала в детские дома с малым финансированием на прошлой неделе, сразу видно, у неё доброе сердце. — Ай, Чонха, они все это делают. Ты сколько лет на земле живёшь? Не верю никому из них, ради пиара и репутации готовы на всё что угодно, а у самих вечно рыльца в пушку, — бубнит пожилой мужчина в ответ жене. О, в этом Чонгук с ним солидарен на все сто процентов. Можете не сомневаться. — От этого хуже будет, что ли, не понимаю? Пусть делают добрые дела. Ой, ты как всегда, чего с тобой… — Приём, офис вызывает Чон Чонгука. Эй, — сбоку от него щёлкают пальцами, выдёргивая из раздумий и отголосков людских сплетен. Он обнаруживает себя, смотрящим в одну точку чуть выше документов в руках. Вдобавок совершенно, по-видимому, пропустившим всё, о чём ему рассказывали на периферии последние пару минут. — Да, извини. Кто приезжал? — Чонгук хмурится на секунду, окидывая быстрым взглядом Чимина и несколько офисных столов поодаль от него. — Менеджер арендодателя, говорю, приезжал вечером вчера осмотреть этаж после потопа, слава всевышнему, они подтвердили, что не мы виноваты во всём этом бардаке, — он ухмыляется и смотрит на Чонгука. — Всё в порядке? — Да, в полном. На обеде… «— …Общество очень положительно настроено к вам, госпожа Чон, что вы думаете о своей потенциальной победе? А в случае проигрыша? — Я собираюсь сделать жизнь людей в городе по-настоящему счастливой. Нам предстоит много работы в любом случае…» Чонгук выдыхает и зачёсывает рукой волосы. Елейные фразы женщины так и лезут в уши, он бы прямо сейчас вырубил чёртов телевизор. — …На обеде расскажешь. Я пойду, надо просмотреть, — он всё же договаривает, показывая в воздухе бумаги, и направляется к своему кабинету, боковым зрением замечая озадаченного Чимина. — У неё, в отличие от этого старого хрыча, нет богатеньких пристроенных детишек, забирающих налоги с твоей же пенсии! — ворчливые диалоги в приёмной не прекращаются. Чонгук захлопывает дверь своего кабинета, опирается на неё спиной и выдыхает. Все люди уязвимы. У каждого есть свои слабые точки, больные места, ударят — оправляешься от последствий. Кому-то для этого нужна пара минут, для кого-то же — не хватает и десятилетий. Можно доказывать себе обратное сколько угодно, но сила заключается в том, чтобы, как минимум, признать это. У Чонгука же проблем с адекватной оценкой собственных слабостей нет. Он несовершенен, всё ещё не дотягивает до своих идеальных установок как личности, но он работает над собой во всех аспектах всю жизнь. Вопрос скорее в том, его ли это установки на самом деле. Сложно разобраться, когда с малых лет вбивают в голову, каким непоколебимым ты должен быть. Прошло уже слишком много времени, воспоминания подстёрлись, грани подразмылись — он потерял место, где заканчивался тот потенциально идеальный Чон Чонгук, растимый с ранних лет, и то, где начинается нынешний — выстроенный впоследствии собственными усилиями. Тот, кто есть сейчас. «Не дрожать, не показывать свои эмоции. Не давать волю слабостям — уничтожить их». Что ж, на деле сложно и с этим. Особенно сложно, когда твоим уязвимым местом и является человек, учивший тебя всему этому. Чонгук приоткрывает окно, чтобы слегка проветрить кабинет для начала. Работа, какой бы она ни была — анальгетик от всех мыслей.

***

За обедом к ним присоединяется Намджун. Тот самый, с голубыми волосами — они тут все, видимо, люди яркие. На прошлой работе Чонгука такое бы не светило. Менеджер сначала в неуверенности смотрит, собираясь пройти дальше, но Чимин таки затаскивает его к ним с Чонгуком за столик. — Да он не кусается, садись сюда, — секретарь тянет Намджуна за рукав рубашки, и тот усаживается с неловкой улыбкой. — Господин Чон, я не стану фамильярничать, как этот, честное слово, — он хмурится, говоря это, и указывает на цокающего Чимина рядом, но всё при этом несерьёзно. То, как они умудряются транслировать столько эмоций сразу — удивительно. — Всё нормально, Намджун-щи. Чонгук вновь позволяет себе слегка расслабиться, откидываясь на спинку сиденья, делает глоток чая и смотрит незаинтересованно на других посетителей позади Чимина. — Теперь косметический ремонт делать. Хотя бы платить не придётся, но вы всё равно знаете, как это всё бывает, — Чимин со скучающим видом продолжает рассказывать о настигшем несчастье, ковыряясь ложечкой в чашке с кофе, — у Тэ хотя бы в студии всё цело, там как-то повезло. А вот в квартире была жесть. Я всё хотел в Пусан съездить на выходных, к родителям, так вот теперь можно не ехать, море и дома повидал, — он со стоном подпирает щёку ладонью. — Скажи спасибо, что отделались этим, а не чем похуже. Много времени займёт? Намджун, видимо, тоже в курсе событий. Не удивляется совсем, спрашивает, отправляя в рот кружок кимпаба. — А чёрт бы его знал. Вот не было заботы! Ещё мебель сначала перетащить придётся из комнат. Мы же приехали уже, когда там всё добротно так было залито, в спальни тоже натекло. До сих пор всё сырое. — Чтоб их! Похоже, кому-то придётся поночевать с месяцок в мастерской Тэ, среди любимых ароматов разбавителей и лаков, — Намджун смеётся, отпивая колу из стакана. Чонгук, просто слушавший всё это время, вопросительно поднимает бровь, смотря на обоих коллег. — Ах, ты издеваешься, а я страдаю, — Чимин недовольно отвечает менеджеру и переводит взгляд на Чонгука, — столько лет прошло, а у меня всё так же частенько раскалывается голова. Я поэтому у него там редко бываю. Ему-то всё это нужно, — он морщит нос и шмыгает, изображая, будто от сильного запаха, — в смысле, краски, материалы... А тут ещё и спать среди этого, убейте меня. — Проветривание не помогает, — Чонгук скорее утверждает, чем спрашивает. Вся эта специфика ему неизвестна. — Только если очень и очень долго. Правда, Тэ уже больше недели не работал, может, чуть-чуть выветрится. Если честно, в эти дни мы просто спали в коридоре на раскладушках. Это всё так некстати, — он машет рукой и снова вздыхает, — особенно сейчас. Тэ очень нужно работать. Это одно из немногого, что ему помогает, но тупые обстоятельства даже тут всё усложнили. Я стараюсь поддерживать его, как могу. Чонгук замечает, как меняется лицо Намджуна в тот же момент, когда Чимин говорит об этом. Он вдруг становится серьёзным и немного печальным из-за услышанного. — Как он там? — Сейчас уже намного лучше, хотя бы говорит со мной уже почти как раньше. Это большой прогресс. Чонгук чувствует неловкость. Сохраняет внешнее спокойствие, как обычно, но кажется, будто услышал больше нужного. Его включили во что-то личное, и он не уверен, что должен и хотел бы об этом знать. Такие ситуации — странные. Ощущение, словно по ошибке прочёл чужие сообщения. На время виснет молчание, за которым Чимин потом поворачивается, и, поджав губы, добавляет: — У Тэ был родной брат, Минхо. Они были очень близки с самого детства… И он погиб в аварии полгода назад. На душе вдруг тянет. Слышать такие истории печально. Чонгуку искренне жаль, и он всё ещё не уверен, что должен был знать эти подробности. Сразу вспоминается тяжёлый взгляд, которым его одарили при знакомстве, теперь ясно — это точно было неспециально. Он вздыхает и говорит негромко: — Надеюсь, он сможет справиться с этим. Хорошо, что у него есть ты. Секретарь кивает, продолжая смотреть в чашку. — Он… — Намджун хмурится и задумчиво тянет, опуская взгляд на руки, — он молодец. Время идёт ему на пользу. Чонгук отчего-то думает, что вряд ли это так. Однако вслух больше ничего не говорит. Они заканчивают перерыв, неформально обсудив ещё какие-то вещи, а затем вновь расходятся по своим углам. Людей после полуденного времени становится совсем мало, к тому же, сегодня пятница — основной поток клиентов приходится на начало и середину недели. Чонгук заканчивает с проверкой ещё нескольких бумаг до конца дня. Время идёт медленно, сегодня — тянется особенно долго. Наверное, раньше в представлении Чонгука его персональная каторга выглядела бы именно так. Как работать дальше, с таким усилием преодолевая, иронично, отсутствие надобности в усилиях здесь — неизвестно. По крайней мере, пока что. Чонгук не оптимист, он реалист, но, видимо, придётся переучиваться жить, а думать и быть придётся «сегодняшним днём». Многие повторяют эту фразу, — ему же она не нравилась никогда. Жить, не имея представления о будущем — странно, непрактично. О ближайшем — тем более. Не экономить свои силы, время и ресурсы, выкручиваясь в моменте, придумывая план действий на ходу? Чонгук так не любит, но сейчас, очевидно, не до приоритетов. Когда день рабочий заканчивается, он выключает технику, собирая вещи и накидывая на плечи пиджак. Прощается с несколькими сотрудниками в офисе и спускается на лифте к парковке. Воздух свежий. Чонгук делает глубокий вдох, выходя из здания, и направляется к машинам. Впереди снова видится уже привычная компания — Намджун с Чимином стоят у машины, на которой за тем приезжал Тэхён в первый рабочий Чонгуков день, и активно обсуждают что-то (менеджер повышает голос всякий раз, стоит ему раздухариться). С ними также на этот раз и Сокджин: они уже познакомились на перерыве вместе пару дней назад благодаря Чимину, и Чонгук за это, на самом деле, благодарен в глубине души. Все эти разговоры и присутствие людей вокруг постоянно отвлекают от всего остального — того, что не хочется слышать и слушать внутри себя. Заглушать мысли а) какой бы то ни было работой, б) болтовнёй со всех сторон — не лучшие, но старые и работающие методы. Бороться иначе Чонгук пока не может. В будущем — да, но не сейчас. — Чон Чонгук! Мы тебя и ждём, поехали, — Чимин буднично машет рукой, кивая в сторону машины. Чонгук вопросительно выгибает бровь, направляясь к ним. За него уже снова, видимо, что-то решили. — И почему я уверен на девяносто девять процентов, что Чонгук-щи не в курсе твоих планов? — Намджун усмехается. — Планов на Вас, кстати, — добавляет Сокджин и несерьёзно тычет пальцем в Чонгука. Он всё ещё привыкает ко всему такому. — Мы едем переносить мебель и вещи, вам нетрудно, нам — быстрее, — Чимин снимает машину с сигнализации, открывая дверь в приглашающем жесте перед финансистом, — оно всё нетяжёлое, просто много всякого. Вместе управимся быстрее. Ты не против, я знаю, садитесь, поехали. — Не могу поверить, что именно ты общаешься с Чонгук-щи на «ты», — Намджун цокает, забираясь на заднее сиденье. — Ты всё ещё удивляешься этому, серьёзно, — бурчит где-то на фоне Сокджин. Чонгук вздыхает, оглядываясь на алеющий горизонт неба. Ему всё это невероятно странно, дико, непривычно. А возможно, терять уже и правда нечего? Не сядь он сейчас в эту машину — вновь поедет домой один в свою большую квартиру, — там никого, кроме привычно громких, будто въелись в воздух, мыслей, там ничего больше, кроме ставшей душной повседневности. Помочь Чимину, помогавшему ему негласно все эти дни? — Ты слишком громко думаешь, — секретарь рядом усмехается, кладя руку на плечо, — поехали. Можешь мне не верить, но потом ещё спасибо скажешь. — У тебя точно нет диплома психолога? — О, ты ещё многого обо мне не знаешь, — Чимин смеётся, подталкивая Чонгука под локоть, пока тот забирается на переднее сиденье.

***

Они доезжают до нужного спального района минут за двадцать. Время в дороге пролетает незаметно, ненавязчивая болтовня Сокджина с Намджуном невольно заставляет слушать, смотря в окно на совсем уже по-вечернему мерцающий город. Чонгук пару раз даже отвечает на несколько вопросительных реплик коллег и даёт добро на неформальное обращение для всех, как и с Чимином. Намджун почти выдыхает в этот момент, ловя ироничную усмешку от секретаря за рулём. Выходя у их небольшого жилого комплекса, Чонгук оставляет портфель в машине Чимина, пока тот заканчивает с парковкой. Нужные квартиры оказываются на последнем этаже, когда лифт поднимается к их апартаментам: просторный коридор ведёт к нескольким помещениям. — Сейчас со всем сразу разберёмся, а потом закажем поесть, — секретарь хозяйничает и впускает их, Чонгуку сразу при входе бросается в нос лёгкий запах сырости вперемешку с каким-то стиральным порошком. — Одной едой не отделаешься, рабовладелец, — Сокджин бойко зеркалит тон, скидывая с плеч кожанку на пуф у входа. — Напомни-ка, когда это я вас обижал? Можешь не стараться, такого не было. — Давайте уже, куда там чего, — Намджун цокает, закидывая руку на плечо старшего и таща его в большую комнату под звучные препирания. — С тебя та ваша текила и три пиццы минимум. Эта беззаботная дерзость подкупает. Чонгук никогда не доходил в общении с кем-либо до вот таких «крайностей». Наблюдать это со стороны... забавно. — Бессовестный хён. Чонгук-а, пока открой мастерскую, сейчас понесём туда всё, — Чимин буднично окликает его, тоже скидывая пиджак и направляясь в комнату следом, — код найдёшь на визитке, она в тумбочке. Да-да, там, всё правильно. Мастерская — дверь напротив. Тэ скоро тоже подтянется, пока иди туда и, умоляю, открой дверь и окна нараспашку. Чонгук ещё окидывает взглядом небольшую прихожую, ведущую в две комнаты. На стенах виднеются характерные разводы от пережитого потопа — выглядит, мягко говоря, печально. Такие вещи всё ещё случаются с обычными людьми, живущими в обычных жилых комплексах — индивидуальных экстренных сервисов и обслуживающего персонала здесь нет. Это другая реальность. Чонгук выходит из квартиры и направляется, как и было сказано, к двери напротив. Вбивает код — цифры на некоторых нужных кнопках едва подстёрлись, и заходит. Его встречает узкий коридор, ведущий прямо в единственную комнату с широкими окнами почти в пол — действительно студия. Он стучит ботинками, вытирая ноги о коврик, проходит вперёд, минуя маленькую кухонную столешницу, и включает попутно свет. По бокам много вещей, разные приспособления и художественные принадлежности, названий которых Чонгук не знает — он проходит мимо, к окну, стараясь ничего не задеть, и поднимает ставни, впуская свежий воздух в небольшое пространство. В комнате ощущается и без того прохладно. Она светлая, интерьер лаконичный, и, несмотря на обилие разных вещей, выглядит отчего-то… комфортно. Чонгук оборачивается, проходясь взглядом по стопке холстов у длинного стола слева от него, замечает зеркало во весь рост в углу — на нём сделаны какие-то заметки белым маркером, и отражается небольшая лестница, ведущая на маленький второй этаж студии — он совсем крошечный. Чонгук поднимает взгляд и видит там подобие спальных мест — тех, где, по-видимому, Чимину и Тэхёну предстоит ночевать, пока идёт косметический ремонт. Он вздыхает и действительно ощущает какой-то специфичный запах от вещей, преобладающий в воздухе. Некритично, но, вероятно, надоедающе, если с непривычки находиться здесь долгое время. Сбоку от зеркала Чонгук замечает испачканную в красках клетчатую рубашку, и торчащий из-под неё угол деревянной рамы холста. Сквозь ткань виднеются очертания чего-то тёмного — похоже на силуэт головы и плечей. Чонгук склоняет голову, задумчиво смотря на вещь несколько секунд. Затем оттягивает воротник своей рубашки и подходит ближе. Его на мгновение снова одолевает ощущение, будто лезет не туда — разница лишь в том, что на сей раз — по своей воле. Вероятно, творчество — это те же личные сообщения. Тот же личный дневник автора, кажущийся чем-то неприкосновенным, будто вторгаешься во что-то запретное: место, к которому у тебя нет доступа до тех пор, пока не покажет сам автор. Чонгуку же права никто не давал. Ему, честно говоря, элементарно любопытно, и человеческая слабость берёт верх — он опускается на корточки, проводит рукой по краю рамы и отодвигает аккуратно ткань, закрывающую её. Увиденное же заставляет его внезапно покрыться мурашками и отпрянуть немного назад. Ему вдруг становится не по себе. С картины смотрит молодой мужчина — силуэт действительно тёмный, лишь с проблесками вспышек рыжих оттенков на щеках, словно от вечернего косого освещения. Его голова слегка опущена, а плечи выглядят так, будто на них тяжесть пережитых и неведомых Чонгуку событий — возможно, и к счастью. Возможно, это всего лишь персонаж. Но взгляд... В голове вдруг стреляет мыслью о том, что нечто похожее Чонгук видел в тот самый вечер своего первого рабочего дня. И именно так на него тогда смотрел Тэхён. Он хмурится, в очередной раз отгоняя странные ассоциации. В тусклом освещении комнаты мужчина с картины выглядит так, будто у него нет выхода — Чонгук думает об этом. Взгляд словно направлен на тебя везде, куда бы ты ни двинулся и повернулся. Всё это ему непонятно, жутко, и оставляет неприятные ощущения. Посмотрел, хватило. Прохладный воздух из окна забирается под рубашку, заставляя немного съёжиться. Вероятно, Чонгука уже потеряли в соседней квартире — он мог вернуться минут так десять назад сразу же, если бы не лез, куда не просят. Он выпрямляется ровно в тот момент, когда дверь студии хлопает, запуская лёгкую волну сквозняка в сторону прихожей: та скидывает со стола несколько лёгких бумаг. Там разные наброски и записи, и некоторые листы планируют прямо Чонгуку под ноги. Слышатся голоса парней и командирский тон Чимина. — Уже иду, — Чонгук прокашливается, спешно поправляя обратно ткань на холсте и принимаясь подбирать разлетевшиеся бумаги. — Давайте сюда пока, хён, левее. Пока здесь оставим, — Намджун с Сокджином вносят небольшой комод под указания Чимина, ставя его рядом с кухонной стенкой. — Чонгук-а, ты не уснул тут? — Вряд ли бы я смог. Тут действительно специфичный запах, ты был прав. — Он поднимает один лист и тянется за другим, когда перед ним опускаются на корточки. Чонгук видит чужие руки, аккуратно подбирающие последний листок бумаги, дальний от него. — Как вам? Слышит низкий голос. А затем поднимает взгляд и видит перед собой хозяина мастерской. Тэхён снова сосредоточенный. Он не поднимает на Чонгука глаз, звучит негромко и держит в руках лист с наброском, задумчиво смотря на него. — Вы о чём? — Тот портрет, — он кивает еле заметно в сторону холста, который Чонгук до его прихода незаконно лицезрел. Тёмные локоны закрывают часть лица — Чонгук не до конца понимает чужие эмоции. Однако Тэхён заметил его вольность — это факт, и факт этот становится неудобным. И не сказать, что работа Чонгуку понравилась, определённо нет. Соврать? Лесть в его исполнении ужасна, и тем не менее он чувствует неловкость. Будто бы сказать правду — неуместно. Художнику, Чонгук помнит, несладко. — Честно сказать, я ничего не понимаю в искусстве, — он говорит спокойно и выпрямляется. Это, по крайней мере, искренне. — Необязательно разбираться, чтобы чувствовать что-нибудь от увиденного. Не волнуйтесь, он мало кому нравится. — Выглядит довольно… пугающе. Тэхён откладывает лист на стол и грустно усмехается после услышанной реплики, всё ещё не смотря в ответ. — Ну, пошли за остальным, раз все в сборе, — Сокджин отряхивает ладони, оглядываясь на стоящих у окна Тэхёна и Чонгука, — слышите, чем меньше в комнатах вещей, тем ближе еда. Пошли. — Тут с тобой даже не поспорить. — Чимин последний выходит из студии, где после снова становится тихо. — Так и должно быть. Чонгук вновь переводит взгляд на художника. Смотрит внимательно: — Должно пугать? — Да. Остальных. — Тогда что насчёт вас? Тэхён же медлит с ответом. Лёгкий ветер из окна треплет его волосы (они слегка вьются), заставляя заправить прядь за ухо. Он продолжает спустя несколько долгих секунд тишины: — А мне пока лишь приносит боль. Чонгук хмурится. Он предполагал, что творчество должно действовать иначе и наоборот. Зачем писать картины, делающие больно тебе же самому? — Иногда нужно дойти до точки невозврата, чтобы что-то отпустить. Так же и здесь, — Тэхён смотрит в направлении холста пару секунд, затем опуская взгляд, — это моя точка кипения. И преодолеть её я пока не могу. Он будто читает его мысли. Чонгук вдруг думает, что это похоже и на него — он тоже пока не в силах справиться. Его точкой невозврата стал день, когда заявление об увольнении лежало на столе бывшего босса, и Чонгук, почти не глядя, прощался с местом, где работал, дышал и жил во всех смыслах. Как ни крути, преодолеть это так же пока не получается. Только вот делать себе ещё больнее для него невообразимо. — Мне тоже было… было, что терять, — он прокашливается, отвечая, — но я стараюсь справиться. Пока сложно. Он сам не знает, зачем говорит всё это вслух: видимо, эффект случайного слушателя и правда порой срабатывает безотказно. — Вы и не обязаны. Одно стремление уже достойно уважения, — Тэхён переводит на него взгляд и едва заметно улыбается. Чонгук смотрит в ответ. В художнике будто тяжесть в каждом его вздохе. Бесконечная усталость во взгляде тёмных глаз — он вымученный, но живой. Чонгук не знает, справится ли человек до конца, но то, что он стоит с ним здесь и сейчас — также достойно уважения. — Это на самом деле красиво. Просто действительно немного… жутко, — Чонгук произносит и кивает скорее самому себе, разрывая зрительный контакт. — Спасибо за честность. Тэхён, не разворачиваясь, делает пару шагов к выходу из мастерской и добавляет негромко: — Думаю, Минхо бы… Ему бы понравилось. Похоже получилось. Идёмте, — и выходит из помещения, оставляя дверь открытой. Чонгук хмурится, вспоминая о том, что уже слышал это имя сегодня. Иногда нужно дойти до точки невозврата, чтобы отпустить что-то. Или, судя по всему, — кого-то.