Castaway

Awaken I Am — Roses

— Чонгук! Постой, подожди, пожалуйста! Тебе не грозит никакой опасности, я обещаю это, послушай, — Тэхён успевает ухватить его за плечо, запыхавшись, пока Чонгук, тяжело и быстро дыша, наконец, останавливается. Он в состоянии паники, это очевидно. Он, откровенно говоря, понятия не имеет, что с ним происходит. К формату их с Тэхёном молчаливых бесед добавляется опция побегов. Второй раз за вечер. — Что мне сделать, чтобы ты поверил? Ну, скажи мне, я сделаю, клянусь. Я прекрасно знаю, насколько это для тебя важно. Слышишь? — Тэхён, смотря на него надломленным взглядом, старается звучать как можно мягче. Ему важно достучаться. В таких ситуациях это бывает сложно. Когда человек почти в состоянии аффекта — сложно вдвойне, важно не напугать, не оттолкнуть. Чонгук смотрит широко распахнутыми глазами на художника перед ним и считывает такое же сильное волнение. Они делят эмоции на двоих: одному впервые в жизни чертовски страшно из-за информации в руках чужого человека, другому — страшно самому стать угрозой. Тэхён боится подвести, боится стать триггером. Хотя он, по-видимому, уже. — Тихо, стой, не убегай. Чонгук сглатывает, жмурясь и мотая головой, но убежать больше не пытается, всё ещё чувствуя руки на плечах, держащие его осторожно. Побег от проблем и пугающих ситуаций — худшее, что можно сделать. Он знает это. Он не поступает так никогда, куда девался тот стойкий к любому стрессу Чон Чонгук? Где его хвалёные всеми хладнокровность и рациональность, когда крышу напрочь снесло всего лишь за один конкретный вечер? Вопросов, что пугает, становится всё больше — и снова больше, чем ответов. — Пойдём, можешь остаться сегодня у нас, либо я отвезу тебя. Поговорим обо всём, если захочешь. Когда захочешь, — Тэхён добавляет тихо. У него от волнения хрипит голос. — Нет, мне нужно домой, — финансист соображает моментально, понимая, что от пребывания в чужих апартаментах лучше точно не сделается. — Тогда поехали. Я довезу. — Ты разве… — Я не пил. Чонгук трёт ладонью переносицу, думая вдруг о том, что художник ведь, в самом деле, за весь вечер не держал в руках ничего, кроме небольшого бокса с едой и чая. Его осторожно тянут его обратно в сторону парадной, оглядываясь по сторонам. — Ты не обязан, Тэхён, я вызову новое такси, — вроде бы, он в состоянии сделать по крайней мере это. Предыдущий водитель не стал дожидаться окончания развернувшейся драмы с побегом, понять его можно. — Нет, Чонгук. Не после того, что я рассказал. Чонгук же не спорит. Разве не он сам собирался выяснить всё ещё до нового приступа паники? Ему нужно знать. Даже если не хочется в душе, даже, если отторжение ко всему этому протекает внутривенно. Жёлто-белые фонари скользят светом по пустынной улице, прохлада ночи остужает разгорячённые щёки. Он глубоко вдыхает колкий воздух, прежде чем сесть в машину. Тэхён пристёгивается и просит сделать то же самое. Они ещё сидят какое-то время в тишине, приводя дыхание в норму. Оба. — Чимин будет волноваться. — Я напишу ему, — художник вздыхает и смотрит в окошко. Чонгук тоже отводит взгляд. Окончание дня он точно представлял себе иначе. Секретарь говорил, что он не пожалеет, и он и вправду хорошо провёл время, пока не случилось всё то, что случилось. Жалеет ли он об этом теперь?.. Тэхён откашливается, опуская стекло немного. Прохладный воздух лёгкими волнами пробирается в салон автомобиля, заставляя Чонгука чуть сильнее стиснуть пиджак на груди. — Тэхён… — он смотрит вперёд: в лобовом стекле лишь темнота парковки с небольшими мерцающими огнями, и отражение мужчины за рулём — тот включает неяркую подсветку, мягкое освещение окутывает его фигуру в сумраке салона, — расскажи мне всё, о чём знаешь. Пожалуйста. — Да, хорошо, — помедлив, художник протягивает ему смартфон, — напиши адрес. Тэхён ведёт уверенно и даже относительно спокойно, несмотря на беспокойство и неуверенность, висящие в воздухе. Бьющие наббатом в голове Чонгука. — Я познакомился с ней в пятнадцать. — Художник начинает негромко. — Школа… Это было время, когда я много участвовал в разных конкурсах. Меня отправляли и на районные, и городские. Мы с мамой и Минхо жили в пригороде Тэгу, — сам понимаешь, ничего невероятного там особо не светит, локальные соревнования и конкурсы, как и везде, — он смотрит мимолётно на Чонгука через зеркало, на секунду встречаясь с ним взглядом. Чонгук же сосредоточенно охватывает объёмный поток слов — кажется, Тэхён впервые говорит столько. — В тот месяц была подготовка к какому-то мероприятию в Сеуле. Многих талантливых ребят из моей школы отправили сюда на несколько дней, была возможность выиграть что-то вроде тендера, если примешь участие и победишь со своей работой. В дальнейшем тебе должны были предложить участвовать в проекте — молодые таланты, сотрудничество с госструктурой и всё в этом духе. — Сколько тебе сейчас? — Двадцать девять. Чонгук кусает губы, пытаясь вспомнить, что происходило четырнадцать лет назад в жизни у него самого. Он учился в средней школе, был с головой погружен в учёбу и не слишком детально изучал все локальные дела городской жизни, честно говоря. К сожалению, и то, чем тогда на самом деле занималась его мать. — Меня тоже отправили в поездку. Они считали, что мои результаты были достаточно хороши для этого, — Тэхён горько усмехается. — Мероприятие организовывала она, — Чонгук не хочет произносить это имя, утвердительно дополняет пазлом историю, догадываясь, к чему всё идёт. — Да. Чон Юми тогда много занималась проектами подобного рода… Узнавать, что очередное событие проходит под эгидой её покровительства, — было неудивительно. Зато значимо. Она активно развивала свою карьеру в те годы, получить поддержку от её имени уже могло помочь зацепиться за успешное будущее. Ты знаешь, как это бывает. Чонгук рвано вздыхает, лишь больше концентрируя взгляд на шоссе с мелькающим окружением вокруг. — Нас ждало несколько этапов конкурса, когда мы приехали. Это всё были разные задания поначалу — им нужно было выявить, кто лучше всех справился бы с основным проектом в дальнейшем. Такая… Олимпиада в художественном варианте. Спустя пару дней наших испытаний, в какой-то момент пришла она, — Тэхён делает паузу, зачёсывая волосы свободной ладонью назад. — Где-то у меня выходило лучше, чем у остальных, и она подошла познакомиться. Чонгук, она была самой милой и любезной женщиной в тот момент. Я знаю, насколько дико это всё звучит уже сейчас, — он невесело усмехается, — но было именно так. Добра со мной, спокойна и вежлива с одноклассниками. Потом несколько раз сама находила и расспрашивала, как дела с учёбой, кто мои родители, насколько мне нравится рисовать и почему я хотел бы победить. В то время мама сильно болела, и я думал о том, как кстати пришлись бы деньги и работа, выиграй я в этом злосчастном конкурсе… Я думал, что могу быть с ней искренним, — Тэхён добавляет осипшим голосом, — но она не политик и благотворитель. Она лишь жестокая актриса. Чонгук краем взгляда замечает, как чужие руки сжимают руль, костяшки еле заметно белеют в полумраке салона. У него самого в душе натягивается струна нетерпения вкупе с отвращением до мелкой дрожи. — Одно имя… — Тэхён сбивчиво вздыхает, — одно имя этой женщины недостойно упоминания в одном предложении с моей матерью. С нашей с Минхо мамой. Они едут в тишине с минуту. В груди колет, Чонгуку бы хотелось, чтобы речь была о каком-то абсолютно чужом человеке. Не о ком-то, кто кровно связан с ним напрямую — он бы отдал всё, чтобы не иметь ничего общего с этой женщиной. Иронично, что именно это она уже и обеспечила ему пару месяцев назад. — Что произошло? — он окидывает затихшего Тэхёна взглядом. Они мягко сворачивают на повороте с сигналом навигатора. Чонгук предчувствует что-то в лучших традициях Чон Юми — оставить после себя неизгладимое впечатление. Спасти человеку жизнь из соображений собственной выгоды, или же уничтожить его. Тут уже воля случая. Ну или как повезёт. — Последним этапом конкурса была собственная картина. Нужно было написать работу на заданную тему в своём представлении, на это давалось гораздо больше времени, поэтому мы пробыли в Сеуле ещё несколько дней. Тэхён въезжает в нужный микрорайон, оглядываясь в боковые окна на разветвлении шоссе. Знакомые Чонгуку окрестности как всегда встречают спокойной безмолвной ночью — свет фонарей и окон высоток его жилого квартала разбавляет уже привычную глазам темноту. — Я… — Тэхён вновь усмехается вымученно, — я так старался. Я очень хотел выиграть этот чёртов тендер, Чонгук. Особенно, когда мне недвусмысленно давали понять, что для этого есть все шансы. Я работал над той картиной каждый день почти до глубокой ночи. Чонгук не вмешивается, даёт человеку закончить свою исповедь. Художник собирается с мыслями постепенно, раскрывая события шаг за шагом — Чонгук знает, насколько трудно делиться подобным, слушает, неосознанно отпечатывая в голове каждый факт. Они въезжают в последний поворот, останавливаясь у обочины соседнего от дома Чонгука высотного здания. В салоне машины на пару мгновений вновь виснет тишина, Тэхён облокачивается на руль и кладёт голову на руки, продолжая негромко: — В итоге я прошёл вперёд во всех этапах конкурса, и нас отправили домой, ждать окончательные результаты. В том числе — результаты самого последнего основного задания. А спустя несколько дней я получил звонок, — он замолкает на пару секунд, — от неё. От Чон Юми. Она сказала, что моя картина победила и выиграла тендер. — Звучит, будто выиграла сама картина, а не ты. — Чонгук невесело усмехается, представляя себе дурацкую сцену, где на сцену награждения выносят холст с медалью; а затем становится не по себе, когда художник поворачивается, останавливая взгляд на лице Чонгука с еле заметной горькой улыбкой. — А именно так и случилось. Чонгук сосредоточенно смотрит в тёмные глаза напротив, пытаясь понять. — Она очень мило поздравила меня с победой и поставила перед фактом выбора авторства собственной работы. Либо оставляют меня, но не платят за победу в конкурсе и будущий проект, либо я получаю всю сумму, но подписываю документ о том, что автором картины не являюсь, и не заявляю на неё никаких прав. Ни в тот момент, ни в будущем, — Тэхён делает паузу, и снова поворачивается вперёд к окну, — Я был так наивен. Повёлся на эту фальшивую искренность... И проиграл ей. Чонгук глубоко вздыхает, мысленно собирая воедино всё услышанное за эти полчаса. История его, честно говоря, не слишком удивила — он соврёт, если скажет, что ожидал чего-то другого, но ему просто... Жаль. Чертовски. Судьба свела этих двоих, выбрав для юного художника искуснейшую пытку. — Ты отказался от авторства, — Чонгук говорит негромко, заканчивая за Тэхёна суть истории. Ответ очевиден. Мужчина рядом хмыкает, цепляясь указательным пальцем за покрытие руля. — Тут она не соврала. Она и правда не сомневалась во мне и том, каким будет моё решение. Из-за мамы. Конечно же, я отказался. Только вот… — Тэхён затихает на секунду, горько усмехаясь, — мамы не стало через полгода. Чонгук хмурится, смотря прямо на мужчину, и ему вдруг становится резко страшно слышать, когда Тэхён убито продолжает: — Ей было слишком легко меня обмануть. Она не заплатила ни воны. Будь они в театре, сейчас бы опустился занавес. Как там у Шекспира: «Весь мир — театр, а люди в нём — актёры»? Чонгуку думается, что жизнь поставила слишком жестокую постановку даже для такого антагониста, как Чон Юми. Он отвечает тихо, потупив взгляд: — Дело не в тебе, Тэхён. Это полностью в её стиле. Залезть в душу, завоевать доверие, изображать из себя человека мира. Ты не виноват в том, что поверил ей, — он старается звучать сдержаннее, несмотря на то, как грязно ощущается в душе. Очередная история о собственной матери вновь заставляет покрыться мурашками от осознания ситуации. Тэхён хмыкает, откидываясь на спинку сиденья. — Не уверен, что она вообще помнит об этом всём. Я здесь — давно отработанный материал. Использовала, выбросила. Чонгуку же горько от того, что это, скорее всего, правда. Вряд ли Чон Юми помнит что-либо о судьбе подростка, одной из десятков, сломленных ею на корню за всю свою жизнь. Он смотрит на художника мимолётно: — Что стало с картиной? — С ней всё отлично. Ты ведь знаешь, как выглядит логотип её благотворительной организации. Чонгук проводит ладонями по лицу, когда перед глазами всплывает изображение, которое он по сей день видит в новостях чуть ли ни каждый Божий день, а затем запоздалое осознание чужих слов мигает в мыслях предупреждающим сигналом: — Подожди, что? — Забавно, правда? — Тэхён смотрит болезненно, вопреки своим же словам. — Тысячи людей видят это изображение столько лет, даже не подозревая, что изначальную его версию нарисовал пятнадцатилетний подросток — которого с этой же благотворительностью, считай, кинули. Сейчас мне просто больно вспоминать об этом, но тогда я ненавидел каждый свой день, — он не выдерживает, отводя взгляд к окну. — Я пытался… рассказать всем, хотел накричать, забрать свой холст и эти чёртовы деньги, которые могли бы помочь маме, даже если совсем немного. Преподавателей заткнули своими способами, мне запретили поднимать эту тему. Никто не слушал. Он рвано вздыхает, взгляд снова скользит по Чонгуку через верхнее зеркало. — Я прекрасно понимаю, через что прошёл ты, отказываясь от своего прошлого места из-за неё. Поверь. Хоть и не знаю всего, не беспокойся на этот счёт. Чонгук смотрит в отражение тёмных глаз в ответ молча. Его пробирает от взгляда Тэхёна и печали, пронизывающей тот насквозь. В душе мелкими осколками бьются и слова: безысходность и отчаяние, кроющие время от времени, всё ещё достаточно сильны, и отдают тупыми отголосками боли при упоминании и мыслях на тему прошлой работы. — Мне… жаль, Тэхён. Я не знаю того, кто заслужил бы встретить её на своём пути в жизни. Мужчина лишь поджимает губы, теряясь взглядом где-то впереди. Чонгук нехотя продолжает: — Откуда тебе известно о том, что… — Ты был на её фото. Несколько раз она показывала что-то у себя в телефоне, — Тэхён не даёт закончить (и Чонгук ему за это благодарен), сразу понимая, о чём речь, — а потом я стал видеть тебя в новостях, ты мелькал в интернете… И я вспомнил. Сразу понял всё и тогда, когда услышал, что ты покидаешь свой предыдущий пост главы финансового отдела. Я видел, что происходило за последние годы и чем она занимается сейчас, было достаточно соединить все точки, чтобы понять, что ты ей мешаешь. Заставила пожертвовать собой собственного сына... Это выше моих представлений, но абсолютно по правилам её игры. Чонгук закрывает глаза, хмурясь, и сглатывает, стараясь не сорвать снова с трудом восстановленное дыхание. «Пожертвовать собой». Пожертвовать примерно всем — звучит более приближенно к правде. — Тэхён. — Да? — Кто-то ещё знает? — О том, что ты её… — Да, — Чонгук обрывает утвердительно, стараясь не быть грубым. Не имеет ни малейшего желания произносить это вслух. — Нет. Я никогда не обсуждал это. Ни с кем. Финансист сбивчиво кивает. — Значит, ты единственный, — он звучит хрипло. — Нужно, чтобы так и осталось. Ты меня понимаешь? Тэхён окидывает его взглядом медленно, и затем утвердительно кивает. — Конечно. Чонгук невольно выдыхает и отворачивается к окну, боковым зрением замечая, как мужчина берёт в руки телефон, светящийся от уведомления. Они сидят в тишине ещё пару минут, и Чонгук думает о том, как может... поблагодарить Тэхёна за его помощь. То, что случилось вечером — ужасно, но страшнее было бы, окажись в момент срыва рядом кто-либо другой. — Чимин хочет, чтобы я проводил тебя прямо до дома, — Тэхён говорит негромко спустя пару минут, в его голосе слышна слабая улыбка. — Беспокоится. Пойдём. Он отстёгивает ремень, собираясь выбраться из салона, но Чонгука вдруг дёргает импульс: он касается чужого плеча, останавливая. Меж бровей пролегает складка, он думает пару секунд и озвучивает единственное, что самым простым и примитивным образом прямо сейчас вертится в мыслях и на языке: — Спасибо, что рассказал мне. Тэхён оборачивается и смотрит в ответ. Он тоже видит, он тоже чувствует всё так же, если не сильнее: уже понял, знает, что человек запрещал себе проживать свои чувства очень долго — те же под влиянием времени и обстоятельств просто-напросто взяли над ним верх. Захлестнули, вырвались наружу и обескуражили. Люди зашли настолько далеко: летают в космос, но анальгетик от душевной боли пока не под силу придумать никому на свете. Художник задерживается взглядом на тёмных ресницах, обрамляющих уставшие глаза напротив, молчит, смотря на густые брови и локоны, в лёгком беспорядке зачёсанные со лба назад. — Всё хорошо, — он отвечает негромко, затем невольно смещая взгляд в сторону, где замечает след от прокола на мочке уха — тот, скорее всего, зарос, и всё это вместе почему-то вдруг совсем не удивляет Тэхёна в глубине души. — Ты справишься, — добавляет ещё тише, а затем выходит из машины. «Ты тоже» — думает Чонгук. Он нащупывает смартфон в кармане брюк и выбирается следом, параллельно резко вспоминая о том, что благополучно оставил портфель в машине Чимина ещё в начале вечера. Плюс ещё один чудесный факт в копилку сегодняшнего дня — завтра придётся возвращаться за вещью. Они молча идут к нужной многоэтажке — Тэхён самым вежливым образом выслушал от Чонгука убедительные доводы о том, что не обязан провожать его двадцать метров до собственного дома, и, так же молча кивнув, пошёл вперёд, давая понять, что не согласен. Прохлада ночной улицы мгновенно забирается цепкими пальцами под одежду, и Чонгук понимает, что художник, выбежав из дома в одной лишь футболке, всё так же идёт рядом с голыми руками, делая вид, что всё в порядке, и не обращая на это никакого внимания. Чонгук же решает, что мурашки по его коже очевидным образом говорят об обратном. Тэхён смотрит с лёгким удивлением, когда на плечи опускается чужой пижак — он едва больше его размера, и нагретая изнутри ткань отдаёт теплом. — Спасибо, — Тэхён благодарит тихо, отворачиваясь затем и смотря в сторону блока многоэтажки, к которому они направляются. — Всё хорошо, — зеркалит недавно ему же адресованное Чонгук, — тебе холодно. Они подходят к нужному подъезду, останавливаются и ещё ждут чего-то, одному Богу известного: Тэхён, скрещивает руки на груди и молча смотрит на свои кроссовки, пока Чонгук собирает остатки самосознания и логики за этот вечер, решая, что стоит поблагодарить человека хотя бы горячим чаем — не хотелось бы, чтобы Тэхён заболел, а вот проявить ответную заботу, которую ему оказывали весь вечер, будет не лишним. Затянув с этим, говорят одновременно: — Поднимешься? Я сделаю для тебя… — Я пойду, Чонгук. Вокруг по-прежнему ни души, тишину разбавляет лишь мерный лёгкий шум города на периферии вперемешку с дальними звуками успокаивающегося, последнего на неделе рабочего дня. Чонгук смотрит на художника перед ним: он стоит в его, чуть большеватом для самого Тэхёна, пиджаке, завитки тёмных волос беспорядочно обрамляют уставшее лицо, и вся ситуация вечера оказывается до невозможного странная, неожиданная, пугающая — Чонгук не знает, как быть, что делать со всей, свалившейся на голову, информацией, с человеком, который по иронии судьбы является её носителем. Остатки же самосознания также услужливо подсказывают разобраться со всем этим, как минимум, завтра утром. После сна, когда голова, хочется верить, посвежеет хотя бы на йоту, а мысли в мозгу станут рациональнее тех, что крутятся прямо сейчас. — Что бы там ни было, спасибо за предложение, но нам всем стоит отдохнуть. Я пойду. — Такси? — Нет, я постараюсь без происшествий, — Тэхён кивает и отходит, пятясь назад. — Сможешь уснуть? — добавляет негромко, ловя взглядом чужой. — Постараюсь. Тоже без происшествий. Чонгук утвердительно кивает, смотря художнику вслед. Делает глубокий вдох, на секунду прикрывая глаза, затем набирает код и заходит в дом. Здоровается с охраной, проходя к лифту и ловя через прозрачные стёкла корпуса силуэт светлой машины, которая трогается с места уже через несколько мгновений. Запах кондиционера постельного белья в спальне успокаивает. Чонгук снимает с запястья часы, высвечивающие недвусмысленные два ночи, и оставляет одежду на комоде, когда перед глазами вдруг вырисовывается отчётливый силуэт, в темноте улицы разглядывающий свою обувь, и кутающийся в холоде ночи в Чонгуков костюмный пиджак. В пару к оставленному у сегодняшней вечерней компании портфелю добавляется и элемент гардероба. И, честно говоря, нет уверенности в том, что из этого вообще несёт для него смысл. Чонгук ставит будильник, — огромная вероятность, что без него он не проснётся завтра в адекватное человеческое утро, а идея провести свой первый за последние несколько месяцев выходной наполовину лицом в подушку как-то не прельщает. Мягкие простыни прогибаются под весом тела, и Чонгук откидывается в них, тяжело выдыхая. Этой ночью он действительно засыпает сиюминутно, сдаваясь под гнётом моральной усталости от событий дня.