Castaway

— Он сделал что? — Помог мне, Чимин-а. Он правда помог, — Тэхён не удерживается от мягкой улыбки, видя застывшего перед ним в шоке друга. Шок, конечно, наполовину наигранный — всё в стиле его дражайшего секретаря, все эмоции и ситуации должны быть утрированы. Так красочнее и вкуснее, и Тэхён обожает это в глубине души. — Ты шутишь надо мной. Он стоял здесь и держал в руках твои кисти, — Чимин подходит к развёрнутому холсту ближе и осматривает работу с застывшим выражением лица, — и откуда взялись эти привилегии, скажи мне. — Не представляю. Оно само, — Тэхён добавляет негромко, кутаясь в домашнюю толстовку. — А здесь тоже он делал? Или это ты ещё просто не докрасил? — Да, это должно подсохнуть ещё. Чонгук красил вот эту часть, — Тэхён указывает на левый угол работы, который доверил частично закрыть краской их новому загадочному знакомому. Чонгук и здесь подошёл к делу со всей ответственностью: рукава водолазки были закатаны максимально безопасно, брови уже привычно нахмурены, взгляд сосредоточен и направлен на картину — ни малейшего шанса подвести человека. Тэхён лишь подсказывал время от времени, как направлять кисть удобнее, стоя рядом с мужчиной и работая над своей частью, говорил, с каким нажимом лучше оставлять мазки и аккуратно хвалил, отмечая, что у Чонгука всё получается. Он и правда сделал доверенную работу хорошо. Для того, кто в последний раз держал в руках детские краски двадцать лет назад — тем более. Кто бы сомневался. — Матерь Божья, Тэ. Происходит что-то невероятное. Ты меня впечатляешь в эти дни ещё больше, чем обычно. А вещи свои он забрал? Чимин вопросительно оглядывается на прихожую и ищет взглядом чужой портфель ровно в тот момент, когда дверь студии снова распахивается, и упомянутый Чонгук вновь оказывается на пороге мастерской. Он снова серьёзный. Тэхён улавливает изменение в настроении быстро — после чьего-то звонка прежнюю крошечную и еле заметную расслабленность, что позволил себе мужчина за последний час, словно рукой сняло. Всё вернулось на круги своя. — Ты! — Чонгук застывает в недоумении посреди коридора, застигнутый врасплох внезапным Чиминовым возгласом. — Ты серьёзно помогал Тэхёну красить холст? Я не поверю до конца, пока не услышу это лично из твоих уст, — Чимин вытаскивает его за локоть ближе в комнату, ставя перед стойкой с работой. — Помогал, — Чонгук кивает, одаривая его своим сосредоточенным взглядом. Полчаса назад ему всё казалось каким-то редким и странным сном. Он в чужой квартире-студии, стоит и «помогает» художнику с его заказом, на полном серьёзе намазывая краску на холст и слушая негромкие советы одного такого же разбитого человека рядом. Если бы кто-то сказал ему об этом полгода назад, пока Чонгук сидел на очередном внеплановом совещании отдела, он бы от души рассмеялся. Тогда он ещё мог. Искренне бы, улыбаясь во все тридцать два и усмехаясь с фантазии чудаковатого рассказчика. А потом жизнь распорядилась воплотить это в реальность, и Чонгук уже не уверен, что завтра не окажется в каких-то ещё более странных обстоятельствах. Он уже ни в чём не уверен, как раньше. — И как тебе? Помогает снять стресс и всё такое? — Чимин искренне и с удивлением оглядывает его, затем взглядом цепляясь за небольшую папку в ладони, и слегка хмурится. — Не знаю. Я не очень понял, честно говоря, — Чонгук отходит назад, ища взглядом портфель — нужно убрать ненавистные бумаги. — Эх, ну вы даёте, неужели старик Боб Росс обманывал? Так, сейчас марш в соседние апартаменты, там еда стынет. Руки не забудьте отмыть, художники, — Чимин жмурится и, отсалютовав, уходит из студии, снова оставляя двоих в мастерской. — Чимини обидится, если не останешься поужинать. Замок щёлкает на кожаном портфеле, и Чонгук переводит взгляд на Тэхёна рядом. Художник смотрит спокойно. Тёмные волосы еле заметно растрепались за день работы, пара прядей выбилась вбок, а пальцы спрятаны в рукавах толстовки — он, видимо, всегда любит сильно кутаться в вещи. Что ж, пускай эти самые странные выходные в жизни Чонгука будут странными до конца. — Ему не придётся обижаться. Он забирает с вешалки пиджак, и, последний раз взглянув на Тэхёна, выходит из мастерской. Тэхён не замечает, как губы вновь невольно растягиваются в несмелой улыбке.

***

— И я, короче говоря, уже заворачиваю, ну, там, ты знаешь, у стоянки, иду спокойно, и вдруг уже лечу вперёд. Меня спас какой-то бизнесмен-красавчик. Подставил своё крепкое мужское плечо в прямом смысле слова, — Чимин делится событиями вечера, выцепляя из контейнера ещё одно куриное крылышко и перекладывая в тарелку Тэхёна, — ещё Дахё там про понедельник всем по голове стучала полдня. Ты читал, кстати? Его щёки забавно округляются, пока он жуёт свой ужин и разговаривает одновременно. Чонгук подпирает голову ладонью, делает глоток традиционно горячего чая и кивает в ответ секретарю. — Видел мельком сообщения. — Хорошо вам, — Чимин пыхтит наигранно, — можете позволить себе читать рабочий чат «мельком». Не то что некоторым приходится. Тэхён с улыбкой слушает их уютные разговоры, доставая из шуршащей упаковки небольшую запечатанную булочку. — Вот этот спасатель в костюме, кстати, отказался от неё, вы вообще представьте, — секретарь говорит, одновременно прожёвывая, и указывает на упаковку. — Ты его ещё и накормить пытался, — Тэхён не сдерживает смешок, качая головой. — Ну я в благодарность ему предложил, чем ещё больше его взбесил, он сказал, что не любит паровые булочки. Невозможный. Но красивый такой шёл, серьёзный, и у нашего комплекса, кстати, остановился. Звонил ещё кому-то. У Чонгука внутри что-то падает. На сопоставление всех упомянутых Чимином фактов уходит примерно доля секунды. Чонгук знает одного такого «бизнесмена», довольно давно и хорошо знает — достаточно для того, чтобы знать и об его аллергии на паровое тесто. Перед глазами всплывает образ Юнги, вручившего ему сегодня папку с никому не упавшим договором. Вернее, договор как раз чудесный, очень нужный одной определённой персоне, и только Чонгука об одной мысли о том, что ему предстоит это нечто подписывать, бросает из холода в жар и наоборот. Он зависает снова, крутя в ладони стакан. Тайминг жизни иногда поистине потрясающий. Чимину нужно было возвращаться домой и пересечься с Юнги своим своеобразным способом (должен ли он удивляться?) именно в этот единственный момент из всех возможных. Даже здесь он умудрился негласно коснуться его жизни, у этих двоих будто какая-то миссия, о которой Чонгука забыли поставить в известность свыше: за эти два дня они, кажется, стали с ним ближе, чем все знакомые Чонгука с прошлой работы. Может быть, Юнги действительно был прав, и всё так и должно быть? — … Ничего, завтра ещё выспишься, будет лучше. Я всё же хотел вытащить тебя в кино. Он улавливает обрывок снова почти-монолога Чимина, Тэхён молча кивает тому в ответ. — Чонгук-щи, — чужие пальцы легко стучат по пластиковой крышечке стакана, — пошли с нами. Чонгук невольно вздыхает, возвращаясь в реальность, и понимает, что ещё и на завтра его не хватит. Вот так вот просто впервые в жизни его не хватает. Нужна пауза. С его везением на злоключения в последнее время — тем более, ему бы самому выспаться, перезагрузить мозг и почистить систему. Желательно, всю историю браузера за последние месяцы. — Вряд ли. — Он делает глоток и качает головой. — Ну, я попытался. Ничего, мистер многословность, это не последние выходные, когда мы тебя зовём. — Почему… — Чонгук вдруг не выдерживает, закрывая лицо ладонями на пару секунд, и переводит взгляд за окна на темнеющую улицу, — почему вы делаете всё это… Для меня. Он чувствует взгляд обоих на себе, повисшую на секунду тишину разбавляет лишь мерное бормотание вечернего шоу в маленьком телевизоре. Зачем-то вырвалось. Зачем-то спросил то, что на самом деле и так ясно в глубине души — он просто разучился верить в безвозмездную человеческую доброту. Он просто надеется и боится услышать эту очевидную правду. — Да ни почему. Просто нравишься мне, и всё. Ну, Тэ тоже вот. Нет никаких особых причин. Вот и весь ответ, после которого мягкие щёки секретаря снова наполняются вкусной едой. — Ты ещё спроси, почему люди дружат и ходят друг к другу в гости. Или почему кормят курочкой, — он салютует небольшим кусочком и подмигивает, продолжая аппетитно есть. В душе снова что-то скребётся от его самых простых, но тёплых слов. Не искать смыслы там, где их нет? Чонгук невольно переводит взгляд на Тэхёна. Художник сидит со своим стаканом горячего, забравшись с ногами на диванчик, и внимательно смотрит на него в ответ. Где-то на периферии мелькает дежавю вчерашнего вечера: он снова смотрит так, будто знает все-все мысли, мучающие голову Чонгука каждый прожитый момент. И даже учитывая все детали и обстоятельства, при которых Тэхён узнал о Чонгуке огромную составляющую его печального прошлого под девятью замками, они всё ещё почти незнакомцы. — Я вам никто. Чужой человек, — не разрывая зрительный контакт. Слова вырываются будто в замедленном действии. Сами творят одному Богу известное, Чонгук не знает, что хочет услышать в ответ на это: подтверждение их или наоборот — чтобы дали хоть крошечную зацепку, надежду, что это не так. Уже не так. Тэхён лишь опускает взгляд спустя пару секунд. — Ну, это поправимо, знаешь ли, было бы желание. Я тебе уже говорил вчера. Только если ты не ненавидишь паровые булочки. Перед ним опускают ещё одну небольшую упаковку, одновременно, кажется, разрушая одну из десятков его выстроенных стен неприкосновенности. Чонгуку хочется улыбнуться. Это выше его сил. — Тогда вам повезло, — усмехается, разрывая пакет и доставая кругляшок мягкого теста. — Спасибо. Чимин тепло улыбается, не скрывая своего удовлетворения ответом и реакцией их закрытого за семью железными дверями финансового директора. К каждому человеку можно найти свой подход, если понять, какие ключи правильные. Смотрит на Тэхёна рядом, что прячет свою улыбку в стакане с чаем, и ему впервые за долгий период на душе хоть на каплю спокойнее. Парадоксально, учитывая все события этой выдающейся недели. А потом видит морщинки в уголках глаз Тэхёна — от всё той же искренней улыбки, — и боится вместо них снова увидеть нескончаемую боль во взгляде, красные от слёз глаза и искусанные до крови губы. С Тэхёном за последние полгода он учится жить в моменте. Печальный тот (каких было большинство) или редкий, когда другу чуть легче — всё имеет значение прямо здесь и сейчас. И что бы там ни было, здесь и сейчас Тэхён тихо улыбается, смотря на кусающего булочку серьёзного финансиста напротив. Чимин дожидается, когда Тэхён выходит на пару минут в мастерскую спустя ещё полчаса их ужина за разговорами-ни-о-чём, чтобы уловить момент и сказать Чонгуку: — Приходи к нам и ешь почаще. Чёрные глаза смотрят с недоумением, пытаясь понять суть дела, когда секретарь продолжает, становясь ещё чуть более внимательным: — Я почти забыл, когда он улыбался так в последний раз и столько разговаривал за целый день. Не знаю, картину вы там обсуждали, красили её или перемывали мне косточки, — он жмурится, подпирая голову руками, — или же ты просто аппетитно ешь. Что бы там ни было, приходи и делай всё это почаще. Пожалуйста. Чонгук так и застывает с кусочком мяса в палочках в ладони молча, усиленно обдумывая полученную информацию, к моменту, когда Тэхён возвращается, прощаясь по телефону с «Хоби-хёном». — Он всё-таки прилетит в конце месяца, — художник поджимает губы, садясь обратно на диванчик, — хочет познакомиться с тобой, Чонгук-щи. И снова улыбается, видимо, той самой нужной улыбкой, о которой говорил Чимин. Чонгук чувствует вдруг это как-то естественно. Уже привычный печальный взгляд человека никуда не исчезает, в нём лишь появляется что-то ещё. Что-то, похожее на крохотную искорку света в беспроглядном отчаянии. И этот взгляд нравится ему больше. — Если ты, конечно, не против, — Тэхён добавляет тише. — Наверное, Джуни и Сокджини-хён уже успели рассказать ему про тебя, извини, — он неловко усмехается, закрывая ладонью лицо. — Это хаос. — Чонгук качает головой, возвращая внимание последним слипшимся кусочкам риса в контейнере. — Когда-нибудь расскажем долгую историю наших знакомств и дружбы, но не уверен, что ты выдержишь слушать всю эту фантасмагорию до конца, — Чимин ярко улыбается, чтобы прыснуть в следующую секунду с нахмуренных бровей Чонгука, слушающего всю эту сумбурную информацию. Чонгуку всё ещё кажется, что он в какой-то дереализации. Иначе как объяснить всё это, и рис, плавающий уже и в его чае, он точно не знает.

***

— С неразглашением информации по всем вышеизложенным причинам согласен, претензий не предъявляет, — низкий голос женщины размеренно зачитывает чёрно-белые строки, — конечно же. Я не сомневалась в тебе. Тихий шорох перелистываемых бумаг разносится по светлому кабинету, тонкие пальцы со свежим маникюром проводят по чернильным буквам в договоре, разложенном в нескольких листах на столе из тёмного массивного дерева. Госпожа Чон с уверенной улыбкой осматривает напечатанные строки сверху вниз, медленно подводя взгляд к краю страницы. В тонкой графе в самом низу листа чётким размашистым почерком инкрустированы уверенные подпись, дата и именная печать. «Чон Чонгук, 20 марта 2021г.» — Извини, мой мальчик. Для твоей же безопасности. Женщина смотрит на рукописное имя, оставленное собственным сыном, ещё несколько секунд и, хмыкнув, складывает бумаги, постучав стопкой о поверхность стола. — Хорошая работа, Юнги. Менеджер сгибается в поклоне, взгляд зацепляется за тёмные волосы женщины, собранные в объёмный тугой пучок, и ладони, поправляющие узкую длинную заколку. — Надеюсь, ты передал ему, как мне жаль. На её лице не дрожит ни малейшего мускула. Юнги думает о том, что у Чонгука эмоций было больше при одном лишь взгляде на папку с договором. — Безусловно, госпожа Чон. Она усмехается, захлопывая ящик стола, и больше не обращает на менеджера ровным счётом никакого внимания. — Можешь быть свободен. Последний поклон, и Юнги выходит из кабинета в залитый резким весенним солнцем коридор, осторожно закрывая плотную стеклянную дверь. Всё, что происходит в стенах этого кабинета — здесь же должно и остаться. То, что в нём обсуждается и озвучивается тонкими ядовитыми губами — не вылетает дальше звуконепроницаемых дверей ни на миллиметр. Этот закон менеджер и особый личный помощник Мин Юнги усвоил сразу, когда, заканчивая университет, поступил на практику к своей будущей начальнице, вершащей человеческие судьбы. Правая рука Чон Юми и человек, остающийся в тени со всем ворохом груза тайн и ответственностей чужих кровавых закромов. Путь до холла сопровождается негромким стуком каблуков по отделочному материалу пола, выбеленному пятнами солнечных лучей. В такие моменты свет не согревает и освещает — он обжигает измотанное работой сознание, он слепит покрасневшие от лёгкого недосыпа глаза и засвечивает и без того пыльную, покрытую годовой усталостью, реальность. — Жаль ей, — улыбка-оскал срывается с губ, Юнги поправляет воротник белоснежной рубашки, сдавливающей горло: внутри разгорается привычное раздражение. — Пожалели бы тебя так, как ты жалеешь невиновных.