Castaway

Awaken I Am — Indifference

— Чонгук-а, там директор Ли зовёт. — Иду. Ничего не случилось? — Вроде, нет, не знаю, он был мил и добродушен, — Чимин поджимает губы, стоя всё ещё в дверном проёме, не удосуживаясь даже зайти в кабинет финансового директора до конца. А правильно, а зачем? В этом нет никакого смысла. Здешние тенденции, надо понимать. Чонгук вот уже ориентируется как вторую неделю кряду. — Хорошо, спасибо. — Будет хвалить — замолви за меня словечко, мол, вы знаете, наш честный и добропорядочный секретарь, он так старался помочь и позаботился о… — Чимин-щи, — Чонгук усмехается, блокируя планшет и откладывая нагретый в ладони карандаш, и встаёт с кресла, — может, сразу пойдёшь вместо меня? — Да вот и рад бы, — Чимин пропускает его на выход, придерживая дверь, — да маловато знаю в ваших этих заковыристых финансовых вопросах. Он же меня завалит. Чонгук в ответ лишь цокает, похлопав активиста по плечу, и направляется в самый главный кабинет всего офиса. В груди снова почти на прежний привычный манер зудит рабочий интерес: директор не позвал бы его просто так почесать языками, знает — он этого не любит, и все эти милые офисные разговоры по душам — явно не по части их нового финансиста. В холле он по пути здоровается с парой клиентов, обсуждающих свои вопросы с одной из сотрудниц, и вежливо кивающих, когда Чонгук проходит мимо. Знает ли его здесь кто-либо из приходящих посетителей — вопрос хороший, но и на сегодняшний конкретный день будто бы совсем на крошечную долю второстепенный. Чимин недавно сказал, что на своём рабочем месте Чонгук выглядит так, будто собирается захватить весь бизнес с потрохами, и, кидая свои серьёзные взгляды через полупрозрачные створки дверей, готовит в личном кабинете план вторжения. Чонгук всё вышеописанное всерьёз, конечно же, не воспринял. Он выглядел так, как выглядит, — всегда, и будет выглядеть так ещё, предположительно, пару ближайших десятилетий. То, что сосредоточенность и немногословность пугают кого-то в офисе — не его зона ответственности, равно же как и его — выглядеть опрятно и хорошо, из-за чего улыбчивая клиентка средних лет вообще, возможно, и обращает на него своё внимание. Знает ли его кто-либо из посетителей в лицо — вопрос хороший и на сегодняшний день точно второстепенный. Сегодня не хочется терять веяния приподнятого настроения, кое за последние несколько месяцев возникало по пальцем сосчитать, сколько раз — и большая часть из них отчего-то приходится как раз на эту неделю. Сегодня же день плодотворный, хоть и снова-неудивительно-спокойный, Чонгук всю первую половину дня набрасывает планы финансирования на ближайшие месяцы, а вечером собирается поужинать в хорошем ресторане с коллегой и его другом, с которыми у них будто бы что-то на йоту дальше вежливо-сухих отношений. Учитывая всю предысторию событий прошлого у них с Ким Тэхёном — тем более, хотя это и должно остаться неприкосновенной темой и не для обсуждений на всю последующую жизнь. Чонгук впервые в жизни ощущает, как это — общаться вне работы и не слышать лживость в каждом слове, сказанном в угоду лишь ему одному; ощущает, каково это — присутствовать рядом, когда от тебя ничего не требуют взамен, лишь только отдавая. Все тенденции местных будней за вторую неделю пребывания Чонгука здесь каким-то странным, но имеющим место быть, образом, укладываются в новый беспорядочный уклад жизни. Пока так. Как есть, и на том спасибо. Поэтому Чонгук сидит в кабинете директора, слушая обсуждаемый мужчиной план задач на ближайшее время, снова сосредоточенно внимает указаниям и наставлениям, и не собирается сегодня больше думать ни о чём другом. У него сегодня тайм-аут, брейк, перерыв, он запрещает. Самому себе, что-либо, кроме работы и вечернего своеобразного отдыха, который, хоть ему и несвойственен, но так же имеет место быть. Всё, хватит. Надумался. Настрессовался. Он кусает уголок нижней губы от сосредоточенности, глядя в бумаги, где директор водит ручкой по строкам — там цифры, слова и проценты, всё привычное, чётко пропечатанное свежей краской, за которой сам же Чонгук самолично спускался на свежий воздух. Бумаги и документы — его антидепрессанты, и директор Ли, вероятно, понимает это донельзя лучше, раз вежливо нагружает финансиста кипой определённых задач. Чонгук до сего момента здесь ещё никогда не был так благодарен, как сейчас, — сидя в чужом кабинете последние двадцать минут, сходу поглощённый вниманием к делу. Свет от включённого монитора отражается в очках пожилого начальника, директор делится своими мыслями и более детальными просьбами касательно предстоящей работы, а Чонгук слушает, кивает, не замечая невольно сведённых к переносице бровей, и того, что в кабинет в какой-то момент заглядывает и Чимин, по просьбе всё того же директора забирая флэшку с файлами для кого-то из сотрудников. — Ну, я думаю, с этим всем вы справитесь в какие-то кратчайшие сроки, но постарайтесь растянуть во времени хотя бы список этих несрочных задач, — директор под конец откидывается на спинку кресла, опираясь на подлокотник. — Иначе я пока не знаю, чем вас ещё занять, Чонгук-щи, — он искренне усмехается, наблюдая за складывающим в стопку бумаги Чонгуком. — Я очень признателен, господин директор. Не обещаю затянуть по срокам, но результативность больше, чем за все прошлые годы — да. Директор молчит, глядя на него с улыбкой какие-то доли секунд, а затем продолжает спокойным голосом: — Чонгук-щи, я помню всё, о чём мы говорили в стенах этого кабинета все эти несколько раз. Знаю все ваши условия и предпочтения в работе, но у меня есть одна, — он останавливает рукой и делает паузу, — одна-единственная просьба личного характера к вам как к человеку, чей талант будет грешно пустить на ветер. Финансист замирает на секунду, не перебивает и ожидает, чем всё закончится, ощущая подушечками пальцев колющие уголки бумаги, и не разрывает зрительного контакта с руководителем, пока не слышит внезапное, но, с другой стороны, вообще не удивительное: — Когда всё закончится — пожалуйста, — директор кивает слегка, — возвращайтесь к себе. На своё место. Удивительный человек, желающий добровольно отправить Чонгука при возможности восвояси. — Когда всё закончится, нас с вами на этом свете уже не будет, директор. Он отвечает ровным голосом, вставая с места под тихий хриплый смех с той стороны рабочего стола, кланяется и забирает документы с собой. — Оптимизма вам не занимать, Чонгук-щи. Дайте-ка провожу вас, заодно хоть погляжу, как у нас дела делаются. Как вам коллектив? Хорошо приняли? — Не беспокойтесь, директор. Мне есть, с чем сравнить, — и об этом забавно думать, в голове всплывают десятки самых разных казусных ситуаций из прошлого. Ситуации, когда подчинённые старались понравиться изо всех сил, ситуации, когда вылетали из кабинета с красными от возмущения щеками и терпели его (справедливые) недовольства, потому что никто не хочет переделывать и снова работать над тем, где уже поставлена не самая удачная проба пера. Однажды Миён, их сотрудница, характерная женщина средних лет, пыталась задобрить Чонгука домашней едой в качестве извинения за то, что отчёты не были подготовлены в крайний срок, что случалось уже не впервые. Наверное, было вкусно. Чонгук лично не в курсе, зато, возможно, оценил Пак Юнхо, которого Чонгук вместо себя наградил аккуратным бенто Миён, поставив домашний ланч прямо на рабочий стол перед озадаченным мужчиной. Потому что отчёты с тех пор приходилось доделывать более компетентному Юнхо, и поблагодарить за это он мог лишь свою коллегу, о чём Чонгук их вежливо и ставил в известность. Ну и затейстить чудесную готовку из ресторанчика неподалёку от их здания, где и готовят ту самую «домашнюю» еду Миён. Всё белыми нитями шито, и Чонгук лишь принимал к сведению факты, делал выводы и отмечал как данность на будущее: какие и с кем методы общения использовать эффективнее всего. Поэтому… Поэтому да. Он сжимает бумаги в ладони чуть сильнее, когда они выходят из кабинета директора, и, хмыкнув, продолжает: — всё в порядке. Я обещал дать вам знать, если что-то будет не так. А в следующую секунду наступает момент, когда намёки на адекватное настроение исчезают так же быстро, как и возникли пару дней назад. Потому что в холле перед кабинетом господина Ли чуть более суматошно, чем обычно, предыдущие клиенты за ближайшим столиком сменяются другими, и кому-то из всей этой кутерьмы людей в помещении, очевидно, всего лишь-навсего понадобился кофе. Чонгук почти договаривает, поворачиваясь от директора в сторону в тот самый момент, когда на его сияющую белоснежную рубашку резко опрокидывается чашка свежего, тёмного, и по всем законам вселенной, ароматного напитка. Показалось. Всё-таки, не в порядке. Ещё никто и никогда не выливал на Чонгука что-либо, кроме своего гнева. — Чонгук-щи!!! Зашипеть от обжигающей сквозь ткань температуры получается невольно. — Йери, вы в своём уме?! Вокруг тут же слышатся звонкие возгласы сотрудниц и оханья остальных, перед лицом застывает шокированная случайной оплошностью Йери, и Чонгук (положа руку на сердце), грудью ощущая расползающийся жар, не позавидовал бы никому в этой ситуации, в первую очередь — самому же себе. — Я… умоляю, Чонгук-щи! Я случайно… — Мы все знаем, как зовут господина Чона, Йери, дайте пройти хотя бы. Чонгук-щи, пойдёмте со мной. Чонгук впервые слышит, как директор повышает голос. Впервые слышит грозные нотки в интонации руководителя и впервые видит чужие нахмуренные брови, когда рыжеволосая коллега на грани ужаса пропускает их вперёд, попутно кланяясь и бормоча извинения вперемешку с неразборчивыми оправданиями. — Чонгук-щи, у меня есть запасная рубашка, я принесу! — Кто-то из коллег тут же предлагает помощь. Что ж. Это… больно. — Господи, ну что случилось? Чонгук хмурится и на ходу сильно оттягивает прилипающую к животу ткань, ощущая, как директор за плечо уводит его к туалетам, а заодно на себе — с десяток прикованных в шоке глаз коллег и посетителей со всего офиса. — Чонгук-щи, — откуда-то сбоку прибегает Чимин, и, вмиг оценивая обстановку, хватает его за руку, вместе с директором активно оттаскивая в сторону уборной. — Йери как всегда. Не то чтобы я удивлён. — Чонгук-щи, умоляю, простите! Это вышло случайно! Чем я могу помочь? Вас очень сильно обожгло? — Йери ещё семенит за ними, хныча в спину своим звонким голосом. — Достаточно, не беспокойтесь, — Чонгук усмехается, слыша обречённый стон в ответ, потому что уже не знает, как ещё реагировать; потому что на грани боли от внезапного кофейного фонтана и на фоне очередного происходящего хаоса у него уже не остаётся сил просто искренне злиться. — Так, Йери, уберись там, Дживон, а ты неси свою рубашку, она господину Чону понадобится, — Чимин руководит, крича уже из конца холла и забирая у Чонгука из рук стопку заляпанных бумаг. — Боевое крещение, Чонгук-щи, — директор по-доброму усмехается, помогая снять пиджак и ослабить галстук, когда они уже стоят у раковин. — Интересные методы, — Чонгук зеркалит его усмешку, снимая часы с запястья и убирая те в карман. — Горяченький дизайн вышел, скажи? — Ну-ну, хватит с нас сегодня иронии жизни, Чимин-щи. — Да это я так, по-семейному сочувствую, директор, — Чимин хмыкает, включая воду. — Кто-то из клиентов не получил свой кофе. — Чонгук расстёгивает противную рубашку, на пробу заливая расползающееся тёмное пятно водой в заранее обречённой попытке застирать. — Знаешь, что? Ты потрясающий. Йери сто процентов сейчас думает, что её теперь уволят, у него — минус дорогущая рубашка и ожог, и даже здесь он умудряется думать обо всех, кроме себя. Я хочу быть тобой, Чон Чонгук. — Не преувеличивай. Просто заботы сотрудников не должны влиять на клиентов. — Даже когда тебя обливают кофе? — Она случайно, Чимин-щи. Вы же знаете Йери. — Директор с улыбкой хлопает его по руке, мол, давай, не распинайся. — Так вот именно, что все уже её знают, кроме вот этого господина, — секретарь тычет большим пальцем Чонгуку в плечо, оперевшись на столешницу раковины, — можно и посердиться для приличия. — Я пока ещё здесь, — Чонгук выгибает бровь, смотря на Чимина через отражение. Вода неприятно брызжет на кожу и попадает на зеркало, кроша изображение мелкими каплями. — Чонгук-щи, не обессудьте. Уверяю, в отношении вас с Йери это случилось в первый и последний раз. Теперь вообще будет за километр обходить, наверное, — Ли усмехается. — Вы в порядке? — директор мягко сжимает его плечо, кивая на живот. — Нормально, спасибо, директор. Случались гораздо хуже вещи. С кем не бывает. — Ну, знаешь, со мной, например, не бывает, — Чимин хмыкает, смотря на дверной проём, где в ту же секунду появляется голубая макушка их менеджера с белой стопкой ткани в руках. — Точно. Ты у нас специалист только по налётам на прохожих с паровыми булочками, — Чонгук кривит губы в ухмылке, заранее зная, что в ответ получит недовольный взгляд и закатанные глаза — так и происходит. — Было единственный раз в жизни! Всего лишь споткнулся. Хён, ты тоже решил пожертвовать свободную рубашку? — Это Дживона. Он постеснялся заходить, — Намджун протягивает одежду, шмыгая носом и убирая руку в карман. — А что за история с булочками? — Ну, неважно, потом, всё потом, спасибо, Джуни-хён, можешь идти, мы тоже скоро. — Спасибо, хён. Поблагодари от меня Дживон-щи, пожалуйста. — Чонгук кивает ему. Чужая рубашка оказывается вполне сносной и подходящей в размерах, и всё это время директор учтиво держит его пиджак, с улыбкой и молчаливо наблюдая за их словесными перепалками, пока Чимин, подбоченившись, деловито помогает поправлять одежду и привычно разглагольствует о жизни и офисе. Когда это успело стать «привычным»? Чонгук не ответил бы прямо сейчас, зато, уйдя в свои мысли на долю секунды, улавливает спустя пару мгновений краем уха вопрос, и видит любопытствующий секретарский взгляд, и, как всегда — мудрый, испытующий — директора позади. — Ты про ужин ведь не забыл сегодня? — Нет, конечно. Я ведь сам назначил. — Знаете, что, Чонгук, — директор помогает надеть пиджак обратно, формально расправляя несуществующие складки на ткани, — езжайте-ка сейчас домой. Считайте, ваш рабочий день сегодня сокращённый. — Директор, вы бы сказали сразу, что так можно было, — Чимин включает своего актёра и ноющие интонации в секунду. — Почему всегда кто-то… — Тоже хотите облиться кипятком из клиентской посуды? Можем устроить, но это больно. Не волнуйтесь, мой дорогой, для вас у меня прибережены свои бонусы, вы же знаете. Сегодня вы мне ещё нужны, господин Пак, — директор смеётся, смотря на страдающего секретаря. — А вы езжайте, займётесь тем, что мы сегодня обсудили, завтра. Всё равно уже немного времени осталось. Примите душ и езжайте вечером на своё свидание. Это важнее моей почти что специально придуманной для вас работы. Любезность руководителя греет что-то внутри, — не снаружи, где покрасневшая кожа теперь горит от случившегося курьёза. Эта неведанная ему ранее забота подкупает, даже несмотря на то, что Чонгук всё равно с завидным рвением скорее бы остался работать в офисе последние несколько часов, чем мотаться с работы домой и обратно к вечеру — в город, где в ресторане у них забронирован столик на три персоны в восемь часов. И всё же Чонгук вдруг чувствует вежливый порыв души начальника. Принять его будет гораздо более благоприятно, нежели сопротивляться. Это просто этика. Позабавили слова директора и о «свидании», — конечно, что ещё он мог подумать в данном контексте? Только вот на свидании по факту Чонгук был в последние разы в университете, и их «свидания» с Мари скорее напоминали зубрёжные сидения в библиотеке, поскольку учить материал и готовиться к тестам и экзаменам в их практичном тандеме получалось лучше всего. Чаще всего библиотечные свидания завершались проводами подруги-девушки до общежития, и привычными, на удивление, ни к чему особо не обязывающими, поцелуями, лишь единожды зашедшими совсем немного дальше — те закончились в крохотной общажной комнате, с близкими душными объятиями в неудобной кровати и совсем быстрым, и совсем немного смущающим, первым разом для них обоих. Самое забавное во всей истории его пассивных любовных похождений — то, что даже в юные годы университета смешные не-свидания с Мари были романтичнее всех женщин, что встречались всю жизнь после — на работе, вне её, вне работы на мероприятиях, посвящённых работе, и в паре редких случаев мизерного отпуска. Чонгук не считал свиданиями ничего после, и, положа руку на сердце, и не предвидит, к сожалению, в ближайшем будущем ничего схожего в том числе. Все богатые юные леди, что светились в прежних кругах, умные и расчётливые женщины из компаний соперников и его подчинённые — ни одна из знакомых девушек не внушала элементарного даже поверхностного ощущения, что ей хотелось бы поверить. Что сделать это можно и потенциально возможно — нет. Чонгук не удивлялся и понимал, что встретить в его условиях можно лишь идеального компаньона для дальнейшей жизни и работы, жизни в работе, и встретить её можно было бы только среди таких же сотрудников и знакомых его… уровня. На тот момент. Так было бы правильно, надёжно, систематично и единственно-возможно. Но всегда есть одно мешающее «но». Чонгук в глубине души всегда желал встретить своего человека. Так сложилась основа его мировоззрения на эту жизнь, и сделать с этим ничего невозможно, как он ни пробовал себя убедить и сколько бы ни старался. Всё не то. Все были не те. А размениваться на временные и заранее обречённые романы он не собирался — тут уж и вправду лучше заняться делами, головных болей хватало всегда. Так шли годы. Чонгук наблюдал, знакомился и в своём привычном, чуть более расслабленном и вежливом, чем на работе, тоне, слушал о планах и деятельностях милых и ярких, шикарных и более сдержанных девушек, вежливо игнорировал чужое, порой активное, внимание, и каждый раз разочаровывался, стоило хоть на секунду задуматься о том, что игра, возможно, хотя бы в этот раз да стоит свеч. Она не стоила. Пока ещё ни разу. В чужих глазах Чонгук ни находил ничего, кроме своего собственного отражения, ну и, возможно, сияния от пары дорогостоящих брендовых колец на тонких пальцах девушек. Его ужасающая мать в данной ситуации сказала бы, что он ещё слишком молод, глуп, и ничего не понимает в том, как обеспечить спокойствие своего будущего и работы заодно, только вот Чонгук, безусловно, молод, но не глуп и не безрассуден, и с матерью на момент, когда тема потенциально была бы заведена, к счастью, уже ни коим боком не соприкасался. Он, чёрт возьми, как раз-таки, понимает всё как надо. Чонгук хочет на всю жизнь и не с тем, кто будет греть подушку рядом, обсуждая их общее напичканное деньгами состояние и на каком показе появиться их будущим детям с золотой ложкой во рту, потому что знает, чем в итоге всё закончится, и счастлив здесь не будет никто. Это не идея-фикс, поэтому с течением времени за последние годы он негласно отложил эту тему чуть дальше, чем файлы в папках рабочего компьютера бывшей компании. Чонгук хочет так, и это единственная в жизни вещь, которой он позволил себе за все эти годы в душе быть, даже если и потенциально утопичной. Жгите его в кострах усмешек, крутите пальцем у виска и осуждайте, сколько душе угодно — он своего человека в конце-концов найдёт, и пускай на это уйдут годы, маленькие жизни и сотни встреч со всеми теми, кто не те. Он пробовал искать, смотреть и узнавать, спустя пару лет после его поступления в бывшую компанию случилось несколько сухих ночей с предпринимательницей: Пак Ынби дружила с их главным — они пересеклись с Чонгуком впервые на корпоративном ужине, и каким-то негласным образом по обоюдному согласию оказались в одной постели. Раз, потом — второй и третий, а дальше в компании случился выход на новый уровень с привлечением крупного акционера и пачкой неотложных проблем впридачу. Акционер же оказался соперником молодой бизнесвумен, и больше Чонгук с ней не виделся. Вот и вся богатая история, которая вмиг всплывает в голове, пока сегодня директор Ли естественным образом, как о само-собой разумеющемся факте, говорит о его потенциальном ужине-свидании в ресторане. И не станет же Чонгук уточнять, что дело вовсе не в этом, пока возвращает наручные часы и смотрит на время, подходящее к четырём часам дня. — Директор, вы что, у него не свидание, это он нас с Тэхёном сегодня угощает. …Он не станет, зато Пак Чимин, видимо, — да. И улыбается так мило-мило, глядя директору прямо в душу. — Ах, вот оно как. Тем более тогда, силы на этих двоих вам, видимо, понадобятся, — директор с пониманием кивает, глядя на собственные часы, и, усмехнувшись, сообщает, что оставляет Чонгука на заботливое попечение их драгоценного секретаря. — Как вы удачно вышли, директор, прям оказались в нужное время в нужном месте. Ещё бы чуть-чуть, и пришлось бы вам тоже искать костюм на смену. — Да уж, все страдания на себя взял Чонгук-щи, — директор качает головой с улыбкой на губах, и уточняет под конец, останавливаясь уже в дверях: — что решили насчёт отдыха? Чонгук складывает пострадавшую рубашку мокрыми частями внутрь стопки, и поднимает на мужчину взгляд. — Да, директор. Я отъеду, — он вежливо кивает, чуть кланяясь в ответ. — Ну вот и хорошо. И, Чонгук… вы всегда можете обратиться ко мне за помощью. Верно? — Всё так. Спасибо за беспокойство. Директор дожидается своего-чужого утвердительного ответа и выходит, щёлкая дверью. На пару мгновений устанавливается тишина, на фоне лишь легко шумит вентиляция и звук кнопок клавиатуры, пока в смартфоне секретаря уже снова кому-то что-то печатается. — Директор знает Тэхёна? — Чонгук смотрит мимолётно на мужчину рядом, отряхивая брюки свободной рукой. Он уловил подтекст, с которым Ли сказал о встрече с «этими двумя», будто и вправду знает, кто такой Чиминов друг и что из себя представляет, и теперь лишь интересно, каким боком. Всё ещё рабочий интерес. Ну, почти что. — Да, конечно, — Чимин отрывается от телефона, поднимая заинтересованный взгляд. — Кто ж его не знает. Тэ все знают. И после аварии Минхо директор тоже сильно переживает, — он вмиг грустнеет и еле заметно выдыхает. — Он знал брата Тэ ещё до того, как с ними со всеми познакомился я. — Ясно. А что насчёт вас? — Чонгук поднимает бровь, уточняя спокойно. — А я обещал рассказать тебе эту потрясающую историю позже, — Чимин мягко улыбается со всё той же ноткой печали в глазах, убирая смартфон в карман. — Всё началось с того, что мы переспали с Минхо. Чонгук подвисает на долю секунды, обрабатывая полученную информацию и тупо уставившись на секретаря перед ним. Не такой ответ он ожидал услышать. — Это если вкратце. Потом мы познакомились с Тэ, и Минхо привёл меня сюда, потому что каким-то образом умудрился познакомиться с директором Ли ещё в универе, а мне нужна была работа. Видимо, в жизни и вправду случается… всякое. И даже вот такое. Не в его, конечно, жизни, но в чужих вот — историй из закромов полно, и в этом есть свой человеческий фактор. Чонгуку это также малознакомо. После его учёбы и диплома, который он, по сути, уже отрабатывал на практике в фирме, его в числе лучших рекомендованных студентов со всеми возможными (и невозможными) успехами официально по всем пунктам перевели на начинающую должность в ту же компанию, где он стажировался. Спустя год его буквально с руками и ногами забрал с собой в компанию их главный — Чонгуков на тот момент будущий босс. Всё шло стабильно, по своеобразному плану настолько, насколько в компетенции Чонгука было распланировать и предугадать, поэтому с хаотичными случайностями в жизни и работе он не знаком. Точнее сказать, не был. До недавних пор. И до этого конкретного момента в том числе. — Я слышу, как ты думаешь. Чонгук отмирает, вылезая из раздумий обратно в реальность перед ним — вот она, с реально существующим Пак Чимином, который только что приоткрыл завесу «семейных» тайн и загадок, и стоит теперь, сложив руки, и изучающе смотрит на посерьёзневшего Чонгука. — Все очень любили Минхо, Чонгук, это самая большая утрата в моей жизни. Что уж говорить про Тэхёна, с которым они вместе огонь и воду прошли с детства. — Я… понимаю. Правда. Мне очень жаль. — Чонгук хмурится, опуская взгляд на лацканы серого пиджака напротив. — Ты бы тоже влюбился в него, — Чимин улыбается мягко и горько, преодолевая болящее в груди, — встреться мы все… ещё хотя бы на годик раньше. Кто знал, что случится то, что случилось. — Вы… ты имеешь в виду, вы были вместе? С Минхо. — Чонгук аккуратно уточняет. — О, нет. Не в этом смысле, — Чимин отводит взгляд, смотря куда-то пространно вперёд. — Это было несерьёзно. Мы просто были как одна семья. Ну, и сейчас есть. Только уже без… без него. Я хотел сказать, что Минхо был очаровательным. Тот самый человек, при встрече с которым у тебя нет шансов не захотеть получить его в свою жизнь. — Он снова улыбается, вырисовывая в памяти чужой образ. — Они очень похожи с Тэ, но отличаются в определённых вещах в то же время. Тэ более спокойный, что ли, больше любит тишину и свою студию. Минхо же играл в группе, у него была своя. Они собрали её, уже когда переехали в Сеул. Он писал такие песни… они невероятно талантливые. Оба. Чонгук слушает откровения Чимина, крутя в руках влажную ткань рубашки, и молчит. Кроме пары изначальных фактов, услышанное его не так уж удивляет — то, что братья Ким, очевидно, талантливы, можно было бы действительно сказать, глядя уже на одного Тэхёна и работы в его студии, которые Чонгук успел залицезреть в те пару раз, что волею судьбы там оказался. Сокджин же упоминал, что Тэхён прекрасно владеет гитарой. Всё сводится к одному. Такие люди искусства, видимо, действительно талантливы во всём. — Если бы не эта чёртова авария… Это очень тяжело. Омг, прошу прощения, — Чонгук смотрит на секретаря — тот вдруг поднимает голову, начиная усиленно моргать, и тихо шмыгает носом. — Когда начинаю думать об этом всём, становится больно. Чонгук молчаливо кладёт руку ему на плечо, аккуратно сжимая, и просто стоит рядом, пока мужчина успокаивается. — Уверен, что всё лучшее, что он принёс в эту жизнь с собой, останется теперь с вами. Здесь невозможно подобрать досконально правильные слова. Порой стоит лишь показать, что ты рядом с человеком, и ты его слышишь. — Это да, конечно. Ты прав. Мы пока всё ещё на стадии принятия, или как они там по порядку, — Чимин невесело усмехается, хватаясь следом за чонгукову испорченную рубашку и поочерёдно вытирая сухим краем уголки глаз. — Оу, знаешь, честно говоря, я думаю, её уже ничто не спасёт, — он хмурится, растягивая ткань перед собой и глядя на расползшееся водянисто-коричневое пятно на половину рубашки. — Давай от неё избавимся? Чонгук молча наблюдает за процессом, усмехаясь, и кивает в сторону урн под всё теми же раковинами. — Дерзай. Чимин в ответ угукает, аккуратно комкая предмет бывшего гардероба Чонгука, и отправляет в утилизацию. — Новая жизнь начинается с избавления от старых вещей. — Он подмигивает, показательно отряхивая ладони, и направляется к выходу, протягивая Чонгуку директорские бумаги. — Ну что, тогда к восьми? Тэ подъедет, заберёт меня, и мы будем уже там тебя ждать. Не забудь одеться как-нибудь посимпатичнее, что-нибудь комфортное, ну, знаешь. Возвращение прежнего секретаря произошло успешно. Чонгук вздыхает, вслед за ним выходя обратно в холл, где продолжает суетиться будничная суета. — Позволишь мне самому разобраться хотя бы с этим? — Он усмехается. — Пожалуй, нет. Давай, как там сказал директор Ли… «Душ, свидание» и всё такое. Увидимся вечером. Теперь настала очередь Чонгука закатывать глаза. Секретарь щёлкает пальцами перед ним и показывает сердечко, уходя к своей стойке. Знал бы Чонгук, чем обернётся поход к директору час назад. Что ж, он бы пошёл туда точно так же… Пожалуй, лишь чуточку точнее рассчитав с таймингом. Хотя, как говорит Юнги — «твоё тебя найдёт», и, видимо, Чонгуку сегодня было предначертано оказаться в своеобразной луже — в прямом смысле этого слова. С большим горячим кофейным пятном оказаться, зато получить столько сочувствия и поддержки от половины офиса после, ещё и выслушать откровения Чимина об их с Тэхёном личном. Не каждый осмелится открывать душу, когда речь заходит на такие темы. Не каждому и нужно, но, видимо, рана ещё действительно слишком свежа, и девать куда-то всю свою боль всё равно нужно. Чонгук искренне уверен, что он — не самый подходящий человек, но Чимину, наверное, виднее. У дверей кабинета его снова настигает разволновавшаяся Йери, и он вздыхает уже почти обречённо, глядя на девушку ростом на голову ниже его самого. — Я не уйду, пока вы мне лично не скажете, чем я могу загладить свою вину, Чонгук-щи. Боже. — Какой у вас размер? Я куплю новую. Они в самом деле здесь все такие? — Йери-щи, успокойтесь. Позаботьтесь лучше о других сотрудниках и клиентах, вы ничего мне не должны. — Он уже заходит в кабинет, когда в спину всё равно прилетает жалобное: — Вы любите хоттоки? У меня выходят очень неплохие. Чонгук застывает, обречённо выдыхая и снова поворачиваясь к девушке. Ну, допустим. В памяти вдруг вырисовываются те самые вкусные и мягкие с бобовой пастой, что бабушка готовила ему в далёком детстве, после укладывая с собой ещё и в школу в начальных классах. Это не имеет никакого значения. Секундная заминка же действует на неукротимую коллегу совершенно противоположно, вызывая звонкое: — Отлично! Спасибо и ещё раз сердечно прошу прощения за доставленные неудобства, Чонгук-щи, — она кланяется по пояс, вмиг лучезарно засветившись, и улетает ветром к себе куда-то вглубь офиса. Только этого ещё не хватало. Он не ответил буквально ничего — что, чёрт возьми, она задумала? Он оглядывает холл, нахмурившись, и натыкается взглядом на улыбающегося Чимина, который очень подозрительно выглядывает из-за стойки, очевидно, в лучших традициях став свидетелем всей развернувшейся сцены только что. Ну конечно, куда же без него. Чонгук качает головой, и наконец заходит в свой кабинет, чтобы забрать вещи перед уходом. Где-то в паре метров за всё той же секретарской стойкой Чимин выуживает из кармана телефон, чтобы в считанные секунды беглыми пальцами набрать одно определённое сообщение в диалоге с нужным человеком, негромко бубня себе под нос. В сообщении же, пришедшем Ким Тэхёну на другом конце города спустя пару мгновений, находятся лишь три единственных слова: «Тэ, это хоттоки».

***

The Fray — You Found Me

Приглушённый свет ресторана мягко окутывает, как только Чонгук входит в зал ровно в восемь часов вечера, поздоровавшись с вежливыми хостес. Своих вип-клиентов здесь все знают в лицо, всегда подскажут, когда лучше прийти тому или иному гостю, держат собственную базу данных — такая компания, как та, в которой работал Чонгук раньше, не стала бы проводить корпоративы и деловые ужины абы где. Здесь комфортно, вкусно и дорого, поэтому над выбором места и для сегодняшнего ужина долго думать не пришлось. Его проводят к нужному столику у стены: каждая зона ненавязчиво отделена лаконичными тёмными шторами, не преграждающими обзор на небольшую деревянную сцену в углу зала — рыжие софиты подсвечивают её и стоящие в ожидании инструменты. Обычно вечерняя программа начинается как раз в начале девятого. Двое других его сегодняшних компаньонов пока не приехали, Чонгук бегло просматривает уведомления, откидываясь на мягкую бархатную спинку сиденья и замечая светящееся секретарское сообщение десятиминутной давности. То оповещает о небольшой пробке по пути — Чонгук знает, Чонгук в ней тоже побывал, он лишь привык всё рассчитывать, выехал заранее, — благо, директор Ли тут позаботился о том, чтобы финансист всё успел и с лихвой. В последний раз Чонгук был здесь полгода назад. Сидел за длинным столом по центру зала в узком кругу коллег, нескольких партнёров, и их главного, отмечая удачный старт новой кампании. Шумно, легко и совсем немного пьяно: сладость успеха тяжелела в душе, пока за ужином обсуждались планы и перспективы на будущее — при активном вовлечении в эти планы и Чон Чонгука, конечно же, — их финансового директора и правой руки председателя. Тогда Чонгук сидел в окружении успешных сотрудников компании и предпринимателей, потягивал из бокала Шамбертен Гран Крю две тысячи восьмого года и не имел ни малейшего понятия, как всё тем же вечером спустя пару часов одно лишь сообщение Юнги станет началом его персональной катастрофы. Молодой официант представляется самым возможным учтивым образом, обещая за сегодняшний вечер позаботиться об их драгоценном госте, принеся аперитив на три хрустальных бокала и небольшое блюдо с мясными закусками — комплимент от ресторана. Чонгук кивает молча, благодаря, и переводит взгляд на нескольких музыкантов вдалеке, негромко настраивающих инструменты и аппаратуру. В тот вечер на корпоративе выступал известный пианист, играл современные и классические композиции в одной программе; играл вальяжно, медленно, громко и суетно — у Чонгука мысли все сбились вперемешку с музыкой примерно в ту же секунду, когда на экране в окошке сообщения высветилось краткое: «Чонгук, она будет избираться». Юнги был как всегда немногословен. Зато меток — нескольких слов хватило, чтобы вызывать в Чонгуке все возможные и невозможные мысли и чувства разом. Нескольких слов текста хватило, чтобы достаточно ясно и без иллюзий осознать свои приближающиеся перспективы и планы, — их, на самом деле, была гора и больше, только вот исключительно в рабочем смысле: Чонгук искренне желал осуществить и воплотить каждый — тогда же как в тот момент проследить логическую цепочку не составило никакого труда. Чон Юми захотела податься в мэры. И поставить под угрозу всю выстроенную за годы упорного труда карьеру Чон Чонгука. Его мать, подойдя к пику своей благочестивой карьеры в золотой обёртке, решила взять пиковую высоту, и самое страшное, что Чонгук осознавал отчётливо — пост мэра города означал лишь начало. Начало конца. Замахнись эта женщина на президентство — пошла бы брать измором, и Чонгук, на самом деле, без шуток думает и в этом ключе. Чон Юми всегда была собой и, прикидываясь добродетельницей, шла по головам, оставляя в тени сотни жертв своего карьерного пути и не давая ни малейшего шанса на то, чтобы о её тёмной и жестокой подноготной узнала хотя бы одна живая душа. Об этом могли знать Чонгук, его бабушка, Тэхён, ещё несколько человек, попавших под раздачу в молодости казнокрадши — иными словами, — все те, кого за эти самые живые души женщина никогда не считала. Репутация Чон Юми не без помощи же определённых лиц была белее ясного дня, она корпела над этим образом годами, и в определённый момент её жизни обосновался один печально важный фактор, способный стать угрозой идеальной картинке, — у важного фактора оказалось лишь слишком близкое ей родство, черты лица и вдобавок — её же фамилия. Чон Чонгук лишь был виновен в том, что, волею судеб, оказался сыном Чон Юми. И, по иронии жизни — успешным молодым финансистом, так неудачно для женщины сделавшим свою блестящую карьеру слишком успешно и подозрительно быстро для начинающего специалиста. Чонгук не терпит слухи, равно как и его мать. Разница лишь в том, что та, пожалуй, их, всё же, ненавидит. Чон Юми не собиралась допускать даже на йоту потенциальную возможность обсуждений того, что самый молодой и успешный финансист Кореи оказался сыном выдвиженки на пост мэра Сеула, и сделал свою карьеру благодаря «её деньгам». Этот факт ясно вырисовался у Чонгука перед глазами, светя отблеском смартфона в замутнённые ресторанным сумраком глаза, пока в ушах всё громче звенели уже надоедающие и назойливые клавиши ни в чём неповинного пианиста — его хотелось обвинить вместе со всем миром в ту же секунду. В душе Чонгука постепенно разгорался костёр и бился осколками гнев со злостью на конкретного существующего в этом мире человека. На одну существующую, если быть точнее, личность — единственную из всех на земле, что Чонгук искренне всей душой за все эти годы также позволил себе ненавидеть. В его душе разгоралось адское пламя, и хотелось кинуть во что-нибудь чугунным блюдом с остатками запечённого мяса, когда внешне Чонгук не мог позволить себе пошевелить даже бровью и проявить хоть какую-либо эмоцию. Вот, что называют «выдержкой». У Чонгука не было выхода, его мать знала, что сын скорее оставит зародившуюся карьеру, чем похоронит свою репутацию, измаравшись в роли её сына во всеуслышанье при утечке информации в сми. Они не общаются со старшей школы Чонгука. Окончательно — последние семь лет, и все эти годы Чонгук знал о внутренних процессах дел матери лишь благодаря её персональному менеджеру — небезызвестному Мин Юнги, после университета попавшему на стажировку к будущей кандидатке в мэры. Жизнь искусно прописала сценарии их спектакля, в котором, кажется, не предполагается хэппи энд. Чонгук убито усмехается, вспоминая, как после — провожая их главного до машины, стеклянным взглядом буравил слепящие в темноте фары автомобиля и представлял, какими словами будет объяснять боссу его резкий и жестокий по отношению ко всей компании уход оттуда. Босс Кан, надо отдать должное, воспринял новость холодно. Колко дал понять, что такие поступки без адекватных объяснений — вне его понимания, и дал Чонгуку два месяца, чтобы закончить все нынешние дела до того, как он подставит их дело. Произнесено всё было с теми же убийственными чёткостью и хладнокровием, которые Чонгук так же считает лучшей выдержкой своего учителя. И за них, по-честному, отдельное спасибо. Что он мог объяснить, какие доказательства и объяснения своей невиновности предоставить, когда к тому моменту в его личном почтовом ящике уже было несколько конфиденциальных писем от некоей госпожи Ч. с пометкой особенной важности? Что он мог по-человечески объяснить нормальному человеку, коим его босс и являлся на деле, когда человеческими отношениями — его с матерью — это назвать было за гранью возможного? Юнги ругался на него, когда он не стал работать с адвокатами. Юнги ругался и умолял ориентироваться по ситуации, оставаться на своём месте в ставшей почти кровью-и-потом-родной компании, до тех пор, пока что-нибудь не случится по факту, когда Чонгук понял, что ему действительно перекрыли все входы и выходы. Шаг влево — падение в обвинения купленных на деньги богатой матери мест на учёбе и работе, шаг вправо — грязь, грязь, грязь, грязь, и пожизненная связь в ассоциациях с грехами той же чёртовой матери. Единственный возможный путь — ясен и прост, ты лишь должен обнулиться и выйти из игры. Тебя всё равно в конце-концов устранят. Только в дальнейшем — с бóльшими потерями. Чонгук тоже не дурак. Чонгуку важна своя репутация. В его же случае суть лишь лежит чуть глубже — там, куда худые холодные ступни Чон Юми давно забыли дорогу, — он дорожил своей честностью, в первую очередь, перед самим собой. И если для этого бы пришлось начать всё сначала, похоронив годы успешной карьеры сейчас, но получив гарантии неприкосновенности на будущее — он готов был идти на это. Так и было решено. Так и было, по сути, сделано — Чонгук теперь чист, как белый лист, ушёл самовольно с передовой под банальными, но работающими для прессы официальными заголовками — «по причине разногласий с главой компании», которые СМИ с удовольствием будут обсасывать ближайшие полгода, но не больше, — директор Кан правила игры принял. На все вопросы в пресс-релизах и интервью ответы давались предельно схожие и в концепции созданной ими теории: конфликт возник слишком серьёзный, без возможности дальнейшего компромисса, так, что Чон Чонгук оставил пост по собственному желанию, и претензий никто ни к кому не имеет. Чонгук теперь в тени, с багажом лучшего опыта, приходит в свой кабинет-ширму, и учится жить заново. Это как учиться ходить в детстве, — только страховать здесь тебя уже никто не будет. — Господин, Пак Чимин и Ким Тэхён здесь. Пригласить их? — голос официанта выдёргивает из мыслей о насущном, Чонгук ловит себя на том, что всё прошедшее время кусал нижнюю губу, и, встряхнувшись, кивает парню: — Да, конечно. Я жду их. Через несколько мгновений знакомые лица уже появляются в тёмно-освещённом коридоре, Чимин любопытствует, осматриваясь на ходу, пока их проводят прямиком к столику Чонгука. — Вот это ты местечко обеспечил, господин Чон, — секретарь нарочито выделяет обращение, с удовольствием усаживаясь на место напротив, когда ещё двое других официантов помогают придвинуть их с Тэхёном сиденья. — Тэ, запоминай тут всё. Какая чудесная сцена! — Музыканты скоро должны начать. Чего вы хотите? Можете сказать предпочтения, я помогу с выбором, — Чонгук взглядом подзывает их главного официанта. — Прости, но я скажу честно — я буду всё. И снова прости, но ты угощаешь, поэтому я не могу упустить шанс. Тэ, бери тоже всё. Чонгук усмехается, уже не удивляясь наглой прямолинейности, и снова находит это уже привычным и забавным в меру. Украдкой смотрит и на как обычно тихого Тэхёна справа от секретаря. Он держит в ладонях меню в кожаном переплёте, сосредоточенно всматривается в содержание плотных страниц, а когда чувствует на себе чужой взгляд — так же аккуратно смотрит в ответ из-под спадающих на тёмные брови волос. И несмело улыбается краешками губ. На нём сегодня комфортная кремовая рубашка из мягкого материала — это видно даже издалека, коричневые брюки, часы, обрамляющие запястье — максимум простоты и элегантности одновременно, не то что Чонгук со своими тысяча и одним чёрно-белым оттенком гардероба. Велено было одеться удобно и «посимпатичнее». Чонгук запомнил, с какой интонацией это было произнесено кое-чьим высоким голосом, поэтому максимумом его красоты и комфорта на сегодня стал чёрный свитшот крупной вязки и чёрные же брюки. Мрачно? Возможно, зато классически и лаконично. Ну, и действительно удобно, в конце концов. — Пожалуйста, принесите мне эту страницу, и на закуску вот это креветочное блюдо. Боже, Чонгук-щи, ты не представляешь, как давно я последний раз от души ел так вкусненько, ни о чём не беспокоясь. Да? Нет-нет, всё в порядке, спасибо. Если что, мы заберём с собой, — Чимин улыбается официанту, вежливо намекнувшему на объём порций, и откидывается на спинку сиденья, довольно рассматривая подсвеченную сцену. — Пожалуйста, одну порцию таккальби. И можно добавить немного зелени, на вкус повара. — Чонгук захлопывает увесистую папку, передавая официантам. — С удовольствием, Чонгук-щи. Господин Ким, что для… — Чонгук-щи, — собственное негромко озвученное имя наперекор реплике официанта вновь заставляет поднять глаза на художника. — Закажите вы. Снова на «вы» для образности. Чонгук понял жест. Он берёт на раздумья несколько секунд, не отрывая глаз от тёмных чужих напротив. На него смотрят с искренним любопытством и вежливым ожиданием. Приятно. Тэхён доверяет. Чонгук думает о том, что не стал бы, будь он на его месте. Он оттягивает совсем чуть-чуть колющий воротник худи, и, переводя взгляд на официанта, добавляет: — Две порции таккальби. — Ухоженный мужчина вежливо кивает, делая себе пометку. — Ещё что-нибудь не слишком сладкое на десерт. Давайте манговый пинсу. — Стойте, мне тогда тоже, — Чимин, хмурясь, лезет к меню, что всё ещё в руках Тэхёна, — я не увидел. О, здесь есть вишнёвый. Можно мне с вишней? — Конечно. Озвучу ваш заказ… — Тэхён, — Чонгук негромко зовёт, — у тебя нет аллергий? — Нет. Всё хорошо, спасибо, — художник отвечает ещё тише. — А у тебя? — зачем-то уточняет в ответ. — …И две порции таккальби с зеленью и десерты: с манго и вишнёвый. — Всё так. Спасибо за вашу работу, — Чимин весь светится. — Очень рад заботиться о господине Чоне и его друзьях сегодня. Чонгук отвлекается, смотря на лучезарные улыбки обоих, после чего официант кланяется и оставляет их. Тэхён смотрит всё так же внимательно и когда Чонгук поворачивается обратно. — А, нет. У меня ничего. Только если… аллергия на жизнь иногда, — он добавляет уже не глядя, зная, что его всё равно услышат. — О, Чонгук-а, поверь, это меньшее из всего, что может быть. — Чимин понимающе увесисто кивает. «Уважаемые гости, желаем вам хорошего вечера и прекрасного ужина, пока для вас выступят…» — Ну как чудесно, посмотрите на это, — секретарь от эмоций заламывает брови, обращая всё внимание на музыкантов на сцене. — Как же всё сияет, и так красиво и уютно, Чонгук, ты здесь постоялец? Я заплачý, если ты будешь водить нас сюда хотя бы раз в пару недель. Просто же так сюда не попасть, я прав? Чонгук хмыкает, пожимая плечами, и краем взгляда снова задевая темноволосую фигуру художника напротив — Тэхён смотрит на друга и его эмоции, вновь искренне улыбается, совсем тихо и сдержанно. В чужих глазах отражается свет всех ламп и огней ресторана и сцены, и Чонгук решает, что всё это вместе — в целом, хороший знак. Музыканты потихоньку разыгрываются, сегодня — акустическая программа с балладами и лиричными композициями восьмидесятых, и на моменте, когда в одной из песен звучит изящное соло гитариста, Чимин, не глядя, тянет Тэхёна за плечо и шепчет на ухо что-то, чего Чонгук не может расслышать. Он лишь видит последовавшую за этим реакцию художника, где постоянная палитра из печали удивительным образом играет с вниманием, восхищением и перманентной болью, что ощущается в нём даже на расстоянии. Чонгук помнит, почему его самого тянуло к гитаре в юности. Играя, он излечивался от всего, что происходило в стенах дома, где он рос. Играя, он проживал всё то же самое. Они слушают игру артистов в тёплых жёлтых софитах на такой же переливающейся сцене всё время до еды, и почти не разговаривают. Ещё немного, и Чимин, кажется, унесётся на сцену сам — никакие слова не нужны, чтобы понять, насколько секретарь в восторге. Чонгук думает, что видит его насквозь прямо сейчас. Тэхён, похоже, так же — смотрит на своего дражайшего друга с искренним теплом, время от времени обмениваясь с ним парой реплик, и так же порой встречаясь взглядами с Чонгуком. Чонгук отпивает из высокого бокала вновь услужливо подлитый официантами бордовый напиток, и отвечает вниманием на чужой глубокий взгляд. Здесь тоже не нужно слов. Чонгуку впервые в жизни кажется, что его действительно понимают — во всех вложенных здесь смыслах будто бы понимают, и говорить от этого что-либо хочется ещё меньше. Зато насладиться ощущением — да, для него непозволительная роскошь — общаться без лишнего шума. А Тэхён, — он отчего-то уверен, — чувствует это лучше чем кто-либо. — Ваш ужин, — несколько официантов наконец расставляют блюда перед ними, насыщенные ароматы мяса и овощей в секунду пропитывают воздух. — Приятного, мои господин Чон и Ким. Еда оказывается единственным фактором, отвлекающим Чимина от сцены. — Приятного, секретарь Пак, — Тэхён улыбается, не глядя, забирая набор палочек из подставки себе. — Вам тоже, господин Чон. — Просто «Чонгук» будет достаточно, — он усмехается, так же не глядя тянется было за столовыми приборами, когда ему в ладонь вдруг вкладывают набор в плотном бархате. Чонгук замирает на секунду. Тэхён спокойно протягивает ему один комплект, будто бы делал уже так всю жизнь, и молча принимается за свой таккальби, окутывающий его ароматным паром. Где-то же рядом мычит довольный Чимин, обставленный несколькими блюдами с огромным количеством панчанов, и у Чонгука снова проскальзывает мысль о том, как нехарактерно и непривычно всё это для него. Необычные люди, зато в привычном проверенном месте. Как там, «правильное место — неправильные люди»? Язык не поворачивается так сказать. Хочется, чтобы было наоборот. И чтобы люди оказались, как раз, теми самыми. Потому что на фоне всего происходящего и непонятного, — то, что Чонгук ощущает отчётливо достаточно для того, чтобы это признать — ему ведь, на самом деле, нравится. — М, к слову, Чонгук, — Чимин говорит с округлившимися щеками и непоколебимым взглядом, устремлённым в еду, — вы с Хоби-хёном реально похожи. Он тоже шарит за все эти дорогие местечки, единственное что, — он усмехается, — не работал на босса конгломерата. Зато вот, как-то вписался там у себя в городе Ангелов. А ты бывал в Штатах? — Приходилось. — Чонгук кивает увесисто. — У нас много иностранных партнёров, которые хорошо инвестируют и заключают договора на взаимовыгодных условиях. Большей частью сделок я напрямую занимаю… занимался. Часто для этого мы летали с ответными визитами. По многим другим вопросам тоже. Это часть моей работы. — Он перемешивает кусочки овощей в блюде, и слегка хмурится, чувствуя на себе внимательный взгляд художника. — …Была. — Случилось что-то плохое, да? — Чимин поджимает губы. — Чонгук-а. Не подумай, что я лезу и всё такое. Я знаю, ты не хочешь об этом рассказывать, просто… ну, знаешь, слухи ходят. — Интересно. Чонгук напрягается в моменте, где тема касается чувствительной точки. Реагирует без вопроса в стальном голосе скорее для галочки, и чувствует, кончиками пальцев чувствует, что хотят расставить точки над «i», — для этого нужно выяснить, что именно о нём думают. Он просто выдыхает. И решает идти по прямой. — Какие же? — Разные. От тех, где ты увёл возлюбленную вашего же председателя или хотел захватить власть в компании, до тех, где уволился, потому что это как-то связано с предстоящими выборами мэра. — Чимин улыбается мягко, усмехаясь себе в ладонь. — Прости, иногда застреваю на форумах. Это всего лишь то, что говорят люди. На самом деле, я просто хотел дать тебе знать. — Чимин-а. — Тэхён вмиг напрягается. — Не накаляй... Пожалуйста. — Мне всё равно, — секретарь вдруг серьёзнеет, смотря на удивление сосредоточенно. Напускная шутливость сходит на нет, как и все остальные эмоции, когда того требует ситуация. Надо знать Пак Чимина. — Мне правда всё равно. Знаешь, почему я спросил? Я хочу знать о том, что правдой не является, и услышать это сразу от тебя. Потому что неважно, что скажут другие — важно, что скажешь ты. Остальное меня не волнует. — Чонгук, ты не обязан говорить вообще ничего. — Тэхён резко вздыхает, застыв над своим блюдом. — Чимин-а, прекрати. — Эй, — секретарь мягко сжимает его локоть, в уголках лисьих глаз появляются маленькие морщинки. — Всё хорошо. Чонгук-а, я не собираюсь от тебя ничего требовать. Я не набиваюсь в друзья, помнишь? И мне ничего от тебя не нужно в отличие от кого бы ни было, кто там испортил твою жизнь. Ничего. Ну, кроме еды из этого ресторана, пожалуй. — Чонгук усмехается, по-прежнему не глядя вперёд, он ждёт окончания действия. Свободная ладонь невольно сжимается в кулак. — Я просто хочу, чтобы ты был в курсе, и сам отсёк всю лишнюю информацию. Тебе станет легче, потому что сейчас ты боишься сказать и сделать что-то не то. Ну и… — он прокашливается, добавляя тише: — капелька доверия тоже не помешает. Но это уже так. На твоё усмотрение. Чонгук слышит лёгкую улыбку в голосе, после чего секретарь, как ни в чём не бывало, возвращается к своему мясу и подхватывает очередной кусочек, заломив брови от очередного гастрономического экстаза. Удивительный. Виснет пауза. Зато музыканты распаляются на особенно звучной части песни, солист выдаёт самые сильные ноты в припеве, и в момент, когда перкуссия ударника достигает своего пика, — Чонгука охватывает стойкое ощущение дежавю. А говорят, «прожитое дважды — скучно». Он же прямо сейчас готов опровергнуть все чёртовы громкие фразы, брошенные всеми теми, кто притворяется умным. Почему-то его случаи — всегда исключения из правил. — Хочешь доверия. — Он хмурится, отрывая слова где-то из глубины сердца. — То, что я с вами здесь — максимум, который я могу предложить прямо сейчас. Он сглатывает, потому что секретарь вмиг возвращает всё внимание ему, откладывая столовые приборы и устремляя на него свой взгляд. — Вся информация, которая только существует — лишняя. Я не могу рассказать или опровергнуть что-то просто потому, — он поднимает глаза, смотря в ответ убито, — что всё заведомо будет ложью. Как я могу дать вам поверить мне, когда… Его ладонь вдруг сжимает чужая. Длинные пальцы, те самые часы, блестящие металлом в полумраке и показывающие без пятнадцати девять. Чонгук поднимает взгляд — Тэхён на него смотрит бóльно. Он будто чувствует, что хочет сказать поломанный Чонгук, потому что сломлен сам. Смотрит взволнованно из-под густых ресниц, и прошивает взглядом до молекул. — Ты можешь. Для того, чтобы доверять… не нужна заверенная у секретаря документация. — Тэхён вдруг перебивает тихо, но уверенно, и Чимин улыбается на определённом слове. — Тебя достаточно. Здесь и сейчас тебя правда достаточно. Чонгук вздыхает, не выдерживая — теряется, и разрывает зрительный контакт. Молчит, а тепло чужой руки всё так же согревает ладонь. Теплеет одновременно и где-то в груди. Чимин смотрит на них с улыбкой, а после кивает на еду. Стол всё ещё заставлен абсолютно всем возможным. — Давайте. На самом деле, я не собираюсь забирать это с собой, — он подмигивает Чонгуку, и выхватывает палочками ломтик красного кимчи. Музыка сменяется на спокойную. Они вновь молчат, отвлекаясь лишь на комментарии артистов с парой редких уточнений официантов — всё ли достаточно комфортно. Почти. Возможно, родись Чонгук в другой жизни под другим именем и без багажа проблем впридачу — было бы чуть лучше, потому что когда спустя ещё десять минут Тэхён тихо сообщает, что хочет проветриться и пойти подышать воздухом — лёгкое беспокойство охватывает его само по себе. Ведь, когда за воздухом тебе приходится идти в другое место — там, где ты сейчас, ты задыхаешься. — Спасибо, — Чимин говорит, смотря на сцену, когда Тэхён выходит из зала с сопровождением одного из официантов. — О чём ты? — Ты хороший, Чонгук. В тебе честности больше, чем во многих, кто бьёт себя в грудь и кичится своей искренностью, хотя ты сам этого не знаешь. Не волнуйся, я лишь хотел увидеть твою реакцию. Ну и проверить пару догадок на кое-какую тему. — Он смотрит прямо, а в глазах снова характерный блеск неутолимого Пак-Чиминовского озорства. Чонгук поднимает бровь. И выдыхает устало. — Чимин-а, мне хватило загадок с лихвой. Выражайся, пожалуйста, яснее. — Ура, — секретарь вдруг улыбается довольно, хлопнув в ладоши, и придвигается ближе, — мы достигли уровня милых обращений. Это хороший знак. Чонгук невольно осекается. Он даже не заметил — хороший знак того, что окончательно потерял хватку. — По-моему, я достаточно ясен. Не беспокойся на тему слухов, я примерно знаю, что к чему, и представляю, какого ранга человек, из-за которого ты сейчас здесь. Как я уже сказал, лезть в это никто не будет — твои счёты с вышестоящими — твоё личное, и я представляю, насколько опасное. Просто хотел, чтобы ты озвучил факт того, что не хочешь нагружать нас своими проблемами. — Я не имею в виду… — Именно это ты и сказал. Ты себя не слышишь, зато я — да. И Тэхён, умоляю, посмотри на него, — Чимин склоняет голову набок, — это самый эмпатичный человек, которого тебе только довелось встречать, я клянусь. Мы, — он показывает ладонью на себя и в сторону, куда ушёл художник, — всё поняли ещё в самом начале. Пожалуйста, услышь и разберись внутри с самим собой. Только так получится двигаться дальше и преодолеть то, что случилось на твоём пути. Нет, не спрашивай снова, для чего мне всё это нужно, — секретарь вновь усмехается по-доброму на попытки Чонгука вставить слово, — я по-прежнему просто хочу, чтобы у тебя всё наладилось. И Тэхён, по-прежнему, тоже. Ещё и больше меня, я серьёзно. Чонгук вздыхает, уткнувшись взглядом в кромку бокала и ковыряя ногтём плотную стеклянную поверхность. — Мне… Трудно. Я стараюсь как могу. Правда. В незнакомой обстановке с незнакомыми людьми. Я здесь… никогда не был, — добавляет негромко, и Чимин кивает, слушая внимательно и, кажется, прекрасно понимая, что имеет в виду финансист. — И я не могу навредить вам тем, что случилось со мной. Вы этого не заслуживаете. — Я знаю. Ты молодец, как я и сказал, Чонгук, и ты хороший человек. Плохой и слабый не стал бы устраиваться в фирму иного ранга после ухода из твоего гиганта, просто чтобы ходить на работу и не терять самообладание. Плохой человек не стал бы помогать с бытовой вознёй просто потому, что какой-то малознакомый коллега попросил. — Ты меня заставил. — О, нет, ты знаешь, что это неправда, — чужие губы растягиваются в улыбке, — ты поехал сам. Никто не заставлял на деле. Чонгук хмыкает, вспоминая тот солнечный вечер прошлой недели. — Плохой человек, видевший краски последний раз в четыре года, не стал бы помогать какому-то художнику работать над его заказом. Чонгук смотрит на Чимина, а тот будто и ждёт этого, ловя зрительный контакт в секунду. — …Просто потому что художник попросил тебя. Ты заслуживаешь поддержки, Чонгук. И Чонгука снова пробирает где-то непонятно в глубине души. Потому что он действительно. Он ведь действительно… — Ты мне сейчас говоришь, что все вокруг читают меня как открытую книгу? — Он подпирает голову рукой с деланным видом проигравшего. В этой партии одна остроумная королева снова поставила шах и мат одному строптивому королю. — Не все. Только Тэхён, потому что это Тэхён, — Чимин кивает, кусая маленькую креветку, — ну, а я просто, как ты выразился, с дипломом психолога в кармане. — И снова улыбается. — Тэ очень хочет помочь всем вокруг, естественно, ты теперь первый в списке на очереди, проблема в том, что… ему самому сейчас очень тяжело. Хотя он так же старается не показывать. У Чонгука в голове цепочка мыслей запускается в новом направлении. «Дорогие леди и джентельмены, через десять минут прозвучат ваши любимые последние композиции на сегодня. Благодарим вас за этот чудесный вечер, и надеемся, что для вас он проходит так же прекрасно, как и для нас — тех, кто играл для вас сегодня…» — О Боже, они собираются сыграть «You Found Me», — секретарь отвлекается на музыкантов, и быстро делает глоток из бокала, — можно ли заказать ещё? Я пока пойду, посмотрю, как там Тэ. — Не надо, стой, — Чонгук останавливает его, привставая со своего места, — я… схожу сам. Там специальная зона для отдыха. Я знаю, где это. Чимин одаривает его одобряющим взглядом, кивая утвердительно, мол, «давай», и салютует бокалом, снова устремляя взгляд на притягательную сцену. — Знаешь, что, Чонгук-а… скажу на всякий случай. Тэ не ходил ни в какие людные места и рестораны с тех пор, как… ну, в общем, с того самого момента. Просто имей в виду. Чонгук невольно хмурится, обдумывая ему вверенную информацию. — Я понял тебя. — И, отказавшись от сопровождения, выходит в широкий коридор, подсвеченный по периметру, направляясь в балконную зону, где все гости могут без лишних глаз проветриться, перекурить в специально отведённой секции и просто подышать тем самым сомнительно свежим воздухом. Здесь и находится Тэхён, на стеклянной лоджии, возвышающейся над мерцающим в темноте Сеулом. Стоит, оперевшись на ограждение, и думает о чём-то своём. — Всё в порядке? — Я… да. Всё хорошо. — Он оборачивается от неожиданности, но явно расслабляясь, когда видит Чонгука позади. — Спасибо за чудесное место. Здесь очень спокойно. — Я бы вряд ли смог привести вас в другое. — Чонгук хмыкает, аккуратно вставая рядом с художником, не желая нарушать чужой комфорт. — Трудно найти безопасное место. Особенно… в моём случае. Тем более, если со мной — вы. — Чонгук… — имя вдруг слетает с чужих губ еле слышно, перебивая мысль. — Не хочу подвергать вас опасности. Тэхён выдыхает: — Ты не… опасный. Твоя история с ней не ставит на тебе клеймо прокажённого. Не лишай себя возможности жить нормальную жизнь. В душе саднит. Тэхён стоит здесь и просит задуматься о своей жизни даже несмотря на то, что не знает, как справиться с дырой внутри самого себя. — Знаешь, сегодня, пока мы ехали по Хондэ и стояли в пробке, я смотрел на округу и видел места, где бывал раньше так часто. Там находится парк, где мы с курсом иногда прогуливали пары или приходили туда во время практики. Проезжали мимо магазина мармелада, который любит Джин-хён, мимо тату-студии совсем недалеко отсюда, где Минхо сделал половину своих тату… — Чонгук слышит дрожь в чужом чуть охрипшем голосе — так бывает, когда волнуешься. — Я не мог пересилить себя и прийти ни в одно из этих или других заведений больше ни разу после того, как Минхо погиб. Я не знаю, почему. Мне было так горько переступать порог мест, наполненных другими людьми. И всё ещё есть. Но почему-то… с тобой мне... спокойнее. И с Чимини, конечно. Извини, наверное, это очень эгоистично, — он поджимает губы, — я не собирался объедать тебя в дорогом ресторане. — Я знаю. — Чонгук не сдерживается от еле заметной улыбки. Будь они на краю света, когда до конца мира оставались бы считанные минуты — это последнее, что он бы мог предположить. Он делает паузу, и добавляет: — Чимин сказал мне. — Сказал? О том, что я никуда не хожу? — Только что. Художник усмехается, подпирая голову руками и смотря на Чонгука. — Хорошо. Что ещё этот герой успел нарассказать? — Немного. Сказал о твоей эмпатичности. И я всё ещё не понимаю: действительно ли он имеет стадию в психологии, или это шутка, вышедшая из-под контроля? — О, Чимини, — Тэхён улыбается снова, убирая волосы назад. — Нет. Конечно, нет. Ничего официального. Правда, иногда мне кажется, он просто скрывает это. — Это... и что-нибудь ещё? — Как и мы все, правда? Это нормально. Пожалуйста, не сердись на него за его прямолинейность. Он делает всё, что считает нужным, исключительно из искренних побуждений помочь тем, кто ему дорог. Чонгук ведёт плечом: — Нечто похожее он сказал и о тебе. — Ясно. — Чужие ресницы трепещут, когда Тэхён кусает губу в попытке сдержать очередную улыбку. — Хорошо, когда друзья о тебе такого мнения. Чонгук кивает. — Это правда. Он обдумывает слова Тэхёна обо «всех, кто дорог»: кому Чонгук мог быть дорог по-настоящему как друг? Сначала окончание учёбы, а затем работа отсеяли всех людей, кого потенциально возможно было вывести на уровень тех самых друзей «по жизни». Остался один Юнги, работающий на его мать — самым близким другом его считать опасно, хотя в глубине души Чонгук всё равно думает о нём именно так. Юнги-хён никогда не воспринимал его позицию с обидой и неправильно. Он всё прекрасно понимает. Время, будто растворяясь, уплывает куда-то на второй план. Затянувшееся молчание окутывается пеленой крутящихся в голове мыслей, когда Чонгук вдруг вспоминает о словах Тэхёна в начале недели и негромко интересуется: — А что насчёт заказчицы? В день, когда ты привёз краску для принтера. Ты, кажется, встречался с кем-то. И ездил куда-то. — А, да. Мы виделись с ней. — Ты справился с этой… ситуацией? — Чонгук подбирает слова, чувствуя отчего-то ответственность за каждую сказанную фразу. Возможно, потому что, как ему кажется, всякий раз Тэхён невольно делает то же самое. — Я знаком с Миндже больше полугода. Мы встречались в кафе, над интерьером которого я буду работать в ближайшее время. Она закрыла его, пока мы обсуждали планы, и… после подвезла меня к вашему офису. — Ясно, — Чонгук кивает, постукивая пальцами по металлическому ограждению. — Надеюсь, с кафе всё сложится удачно. — Я тоже. — Чужие губы вновь трогает несмелая улыбка. — Технической работы много, но я люблю это. — Позовёшь взглянуть на искусство, которое, на деле, не искусство? — финансист усмехается, заправляя за ухо выбившуюся из укладки прядь. — Я шучу. — Да. Конечно, позову. Чонгуку кажется, он кожей снова мог бы ощутить чужой взгляд, не будь он запакован в худи: но сейчас не мешает даже внешнее — одежда. В шоколадных глазах напротив всеми красками переливающегося Сеула растекается что-то, одному Богу известное — зрительный контакт пускает смятение под рёбра, и Чонгук впервые в жизни не выдерживает: сам отводит взгляд, теряя из виду тёмные ресницы и едва заметно вьющиеся локоны. Ему странно. Почему Тэхён такой странный? Чонгук не тушевался под вниманием чужих людей с тех пор, как шёл, кажется, в среднюю школу. Что в художнике такого терзающего душу прицельно для него? Чонгуковы травмы обнажаются с ним со всех недолеченных сторон, указывая, где латать: вот, здесь, здесь и здесь. Не видишь? Чтобы не было больно, слушай и делай, как тебе советуют, Чимин сказал ещё с самого начала: Чонгуку нужно время. — Чонгук. Голос художника окончательно пробирает до мурашек. Чонгук и не заметил, как замёрз. Продуваемый лёгким бризом с реки, стоит, молчит, позорно не может поднять глаз, когда его зовут так аккуратно (он всего лишь замёрз. Всё потому). — Напиши мне завтра с утра. Пожалуйста. — Что? — Хочу быть уверенным, что и ты, и я, — мы встретили ещё одно утро. Теперь, видимо, очередь Чонгука терять силу голоса от внезапной просьбы. — У меня нет… твоих контактов, — и это единственное, что действительно приходит на ум. Кажется, где-то на этом моменте Чонгук перестаёт удивляться в целом чему бы то ни было, и самому себе в первую же очередь. Его просят? У него нет причин отказывать. Тем более, если Тэхёну это правда нужно. — Всё хорошо, — художник произносит тоже чуть тише, осторожно заглядывая в чужие глаза и выуживая из-под чехла своего смартфона небольшую визитку с двумя кью-арами. — Всё ведь? — Я… не знаю? — Чонгук прочищает горло, забирая картонку из чужих ладоней. Они холодные, замёрзли не меньше Чонгуковой души. — Я буду ждать. — Хорошо, — выходит совсем негромко, и если бы кто-то из людей из прошлой жизни Чонгука услышал бы его сейчас, — решили бы, у них галлюцинации. Их управляющий совсем не их. Тэхён кивает, и снова улыбается. — Пойдём? Суетолог наверняка уже заждался. — Он сказал, музыканты сыграют «You Found Me». — Чонгук говорит в спину развернувшемуся к выходу художнику. — О, — Тэхён хмыкает, — это песня, под которую он отмечал увольнение со своей предыдущей работы. Незабываемое зрелище. — В темноте мелькает чужая несмелая улыбка, и Тэхён оставляет финансиста, уходя с лоджии вглубь ресторанного здания. Чонгук опирается на ограждение, вскидывает взгляд ввысь и вдыхает свежий вечерний воздух. Собирается с мыслями: ладонь еле заметно покалывают уголки плотной бумаги с контактами художника, — а после тоже покидает зону отдыха. Это была седьмая. За вечер больше, чем за несколько прошлых дней, что они виделись. За сегодняшний вечер Тэхён улыбнулся ему семь раз.