Castaway

Когда на следующее утро Чонгук просыпается, не ощущая себя побитым псом, как все последние пару недель в особенности — это не остаётся незамеченным. Снова душ, быстрый по привычке чай и пара тостов на его просторной идеально чистой кухне, но всё будто бы… нормально. Как минимум, лучше, чем бывало, и мысль о том, чтобы всё скорее закончилось, сегодня даже не посещает, когда он смотрит в панорамные окна с утренним городом, собираясь в офис. Свет через прозрачный тюль пробивается на вытянутую барную стойку, где оставлены со вчерашнего вечера мелочи и пропуск в компанию, — мысли же невольно касаются воспоминаний прошедшего дня, вытягивая очертания образов, силуэты ресторанных декораций и голоса, прописавшиеся матрицей на подкорку. Чонгук вдруг отчётливо понимает, что, вопреки всему, действительно смог отдохнуть. Как он умудрился, хочется спросить у самого себя, но, нехотя, не желая признаваться самому себе в совершенном преступлении — должное отдать нужно всем, кто этому вчера поспособствовал. Начиная от Йери, невольно позаботившейся о том, чтобы начальник добродушно выпроводил финансиста из офиса куда подальше отдыхать, — заканчивая одной светловолосой бестией, жаждущей докопаться до сути человеческих душ и вывести на чистую воду. И ещё одним человеком, своими взглядами в эту самую душу пробуждающим в Чонгуке желание хотя бы попытаться. Попытаться быть ещё выносливее, смотреть испытаниям в лицо, не сдавая при этом назад даже под гнётом вынуждающих обстоятельств. Быть спокойнее, когда дело доходит до того, что и так уже случилось, и быть… сильнее. Потому что есть те, кто борется, даже когда умирает от боли изнутри. Чонгук привычными действиями программирует фильтрацию воздуха квартиры на сутки, поправляет перед вытянутым зеркалом в зале галстук, а свободной рукой подхватывает кожаный портфель и перед уходом не забывает забрать с кухни упаковку протеиновых завтраков, когда-то оставленных здесь Юнги. Пригодятся секретарю — тот как-то обмолвился о том, что любит всё это дело с питанием, что Чонгука, на самом деле, удивило мало — кто же ещё, если не Пак Чимин. Ну и негласно заботливый Мин Юнги, пожалуй, с ним в этом вопросе солидарен. Чонгук всё равно не завтракает так, зато в том, чтобы сбагрить любимые старшим напитки секретарю, с Юнги уже поневоле знакомым, но не имеющим об этом ни малейшего понятия — есть что-то ироничное. Чонгука мысль забавляет, он после забирает с барной стойки и пропуск с ключами, а когда тянется к выключателю — цепляется взглядом за небольшую визитку с чужими тиснёнными на бумаге инициалами. Они, по сути, Чонгуку знакомы с первого часа на новом месте работы. Визитка ложится в ладонь, а в памяти снова: чужие длинные пальцы, протягивающие картонку с контактной информацией, потому что выше Чонгук своих глаз поднять в тот момент отчего-то не мог, низкий голос, озвучивающий такую непривычную просьбу написать с утра, чтобы встретить это самое утро; тёмные густые ресницы и мажущий по щекам свет фонарей в темноте, — когда всё закончилось, и Чонгук провожал компаньонов после ужина до такси. Шероховатости бумаги же под пальцами переплетаются с гладкими буквами «KTH», и можете издеваться, но ассоциация, чёрт её возьми, возникает невольно: Чонгук оглядывает визитку, повернув для верности туда-сюда, а затем вдруг уверенно достаёт телефон и открывает сканер кодов, думая о том, как точно фактура компилируется с историей художника. Есть люди, сохраняющие свою мягкость даже после того, как штормы вокруг превращают их жизнь в бурелом, и Чонгук искренне хочет быть… таким же? Одной выдержки мало. Ты ещё должен удержать остатки самообладания и некое подобие человечности. Может быть, для этого он художника и встретил? Смотрит на открывшееся окошко диалога в мессенджере, и жмёт на иконку с фото профиля: там вместо привычного Чонгуковому взгляду делового фото или очередного селфи с дежурной улыбкой — разводы чёрной краски на контакте и «был в сети час назад», и хочется надеяться, что не потому, что художник снова плохо спал. Чонгук думает. Медлит, потому что писать художнику с рабочего аккаунта отчего-то не хочется вовсе. Снова формальничать, снова осторожничать и скрываться?.. Ему так до невыносимого не хочется всего этого. Хотя бы с тем, кто не просит у него ничего взамен, кроме банального сообщения на телефон. Просто человек, разделяющий его ситуацию. Это просто обычное смс знакомому. Сообщение Тэхёну. Чонгук выдыхает, затем переключает аккаунт с рабочего на личный-безымянный с отсутствующим фото, и уверенно набирает в чат сообщение. Простого пожелания доброго утра, вероятно, будет достаточно. Или нет? Он отправляет как есть, быстрым, но уверенным нажатием, а после снова уходит из дома на полный рабочий день. Чонгуку тоже хочется отметить, что его сегодняшнее утро — чуть более осознанное и не такое мрачное, как все предыдущие кряду. Чонгуку в самом деле хочется надеяться, что и чужое сегодня — такое же.

***

Тэхён сидит за привычным столиком, традиционно не занятым никем другим, у Донджуна, и ждёт покупателей. Пара приедет забирать свой интерьерный заказ, над которым он трудился последние две недели, что радует — теперь можно будет с головой уйти в работу в кафе Миндже. Работа на точке — это хорошо. В его обстоятельствах — полезно вдвойне, осталось лишь докупить некоторые материалы, и со следующей недели можно будет приступать. Он сидит над чашкой эспрессо, та взята, чтобы больше взбодриться и внимать жизни, сегодня никак не удаётся проснуться и прийти в адекватное состояние. Чимин, улетая на работу, благостно разбудил и ненавязчиво намекнул, что не один он угощался дорогим вином весь вчерашний вечер: Тэхёну и правда понадобилось с полчаса, чтобы привести себя в порядок. Пока сидит в кафе — в порядок приводит и мысли, так что на момент, когда улыбчивая женщина лет сорока со своим высоким мужем входят в крошечный, залитый светом, кафетерий, Тэхён даже находит в себе силы так же достаточно искренне улыбнуться в ответ. Они заказывают себе перекусить, осторожно разворачивают упаковку холста, — так, чтобы снова закрыть после и обратно; много охают и ахают, и остаются весьма довольны работой Тэхёна. Тёплые слова всегда греют сердце. Ему в такие моменты всегда хочется отдать людям всё, что только в нём есть, всего себя и даже больше — у искренних эмоций нет цены. Тэхён это знает как никто. Не существуй в этом мире потребности в деньгах — он писал бы любые картины, работал бы над любыми заказами и делал всё, что от него зависит, если бы только люди от этого становились счастливыми. Он с этим справляется пока так, как есть, приобретая в свою жизнь вот таких благодарных заказчиков. — Вы сделали всё так быстро, Тэхён-щи, я думал, там работы непочатый край. Спасибо за скорость. — Для меня лишь в радость, господин Сон. Как ваш переезд? — Тэхён вежливо кивает, справляясь негромко о чужих делах. — Всё почти завершено, осталась только детская. Нужно всё обустроить до того, как Минни родит, — на этих словах пара переглядывается с теплом в глазах, речь о дочери, вынашивающей ребёнка. Господин Сон упоминал об этом ещё в самом начале. Эта семья нравится Тэхёну. Они милые. — К слову, Тэхён-щи, как у вас со временем? Мы подумали, что хотим украсить и эту комнату серией небольших работ, у меня даже есть наброски идей, — женщина лучезарно улыбается. — Это вовсе не к спеху, но в будущем… — Поделитесь своими мыслями? — Тэхён со скромной улыбкой отпивает из чашки, — в ближайший месяц я буду занят, но после, думаю, смогу заняться. — Да, конечно. Вот такого формата бы сделать несколько работ в пастельных оттенках, — госпожа Сон протягивает смартфон с открытыми в них референсами. — Я уже думаю, надо было сразу вместе с этой картиной вам сказать, правда? Или неудобно работать над несколькими заказами сразу? — Что ж, я вполне… Внезапно засветившийся экран собственного телефона, лежащего рядом с чашкой, отвлекает. Тэхён кидает невольно взгляд, успевая зацепить край уведомления, и чувствует, как под рёбрами в ту же секунду простреливает лёгким волнением. Потому что с незнакомого номера вдруг приходит смс с пожеланием доброго утра, и потому что Тэхён понимает, кто адресат по ту сторону связи, ровно в тот же момент, как прочитывает незамысловатую строку сообщения. Ладонь автоматически тянется к устройству, а мысли начинают кипеть, смешиваясь с разговорами с заказчиками и обрывками фраз. — Тэхён-щи, всё в порядке? А он так и зависает с указательным пальцем над развёрнутым уведомлением, на секунду выпадая из внешнего мира вокруг. — Если вы вдруг не захотите ещё тратить на нас время, всё в порядке! — Нет, я хотел сказать, что могу, — он сглатывает, буквально заставляя себя убрать руку от телефона. Хочется прочитать прямо сейчас. — Могу иногда попеременно работать над разными вещами. Это не проблема. Единственное что… Лучше заранее всё обсудить, вот, как сейчас. Сейчас хорошо. Я буду иметь в виду, и вы тоже, как я и сказал, через месяц или около того. — Мы так рады, что нашли вас, — женщина снова смотрит с улыбкой. — Вы же знаете, да? Муж в интернете наткнулся на какое-то творческое сообщество, мы нашли сначала вашего брата, а потом и вас. Так интересно, что вы — художник, а он — музыкант, такой творческий тандем. В груди снова простреливает, только уже от резкого укола боли по самому центру сердца. С такими ударами не промахиваются. Они бьют точно в цель. Тэхён хмурится, невольно отводя взгляд к пестрящему солнечными бликами панорамному окошку, когда к горлу резко подступает ком. — Я очень рад это слышать, — выдаёт охрипшим голосом, на большее его не хватит. А начиналось всё так хорошо. Клиенты не виноваты — никто и не обязан знать всё досконально, никто и не должен. Знают самые близкие — всю подноготную и предысторию, знают ребята из группы и их поклонники — самые близкие Минхо, с десяток горожан, тем злосчастным утром удосужившихся заглянуть в сводку новостей и увидеть там ужасающие фото из пары репортажей с места события, которого случиться было не должно. «Надеюсь, всё хорошо» Тэхён вновь замечает засвет от уведомления на экране, и, наплевав на этикет и уже не стесняясь, тянется и раскрывает диалог с отправителем несколькими нажатиями. О произошедшем знает теперь и ещё один человек, с необозначенного номера которого новое сообщение несколькими словами возвращает в реальность. Тэхён читает текст, буквально слыша его чужим голосом у себя в ушах. «Надеюсь, всё хорошо» — у автора этих строк за душой сложное прошлое и кипа проблем, которые вряд ли позволяют ему надеяться так же и относительно себя. Тэхён знает, как трудно Чонгуку даётся каждый сегодняшний день в новой реальности, где половина происходящего для него — абсурдная новизна, о которой никто не просил. Чонгук преодолевает невозможное каждый день, и «невозможное» здесь — не проблема с финансированием, над которой любой другой экономист ломал бы голову битый день, кусая локти; невозможное для него — искусственная жизнь, к которой он пытается приспособиться после того, как потерял всю свою. И даже в этот самый момент чужого самообладания и искренности хватает на то, чтобы набрать Тэхёну эти пару строчек в сообщениях. Он знает, что это честно. Чонгук — не тот, кто лжёт кому-либо и самому себе, и даже под вчерашними попытками Чимина раскрыть его сложности с общением, — сказал, как есть, не отрицая очевидное, но и не защищаясь никакой ложью. Тэхёну этой честности порой не хватает. Для самого же себя. Поэтому, когда господин Сон, почувствовав некоторое напряжение, интересуется, не рисует ли и брат Тэхёна, чтобы разбавить разговор, — он берёт себя в руки, выдыхает рвано, и со всей своей выдержкой честно отвечает: — Не рисует. И больше не играет тоже. — Он сглатывает и продолжает потом, встречая искренние ужас вперемешку с удивлением на чужих лицах напротив: — брата не стало в аварии полгода назад. Тэхён должен учиться смотреть правде в глаза. Жизнь заставила его пройти через это, значит, жизнь даст и нужное количество сил для того, чтобы с этим справиться. Время не лечит. Он уже после сохраняет чужой номер себе в контакты, именуя самым простым «Чонгук», а в окошке диалога набирает ответное: «Спасибо, что написал. Ты можешь написать всегда, если захочется». Лечат друг друга люди.

***

Пятница и вся рабочая неделя Чонгука-обычного-фин-директора завершилась без происшествий и других беспокоящих событий, за что поблагодарить хочется всех, кто к этому не причастен — после ситуации с кофе весь офис фактически носил его на руках, а это означало утроенную дозу внимательности и «не попадаться на глаза без лишней на то надобности». Йери Чонгук вообще весь день на работе, кажется, не видел — директор был прав, коллега теперь будет, видимо, прятаться по углам в его присутствии. В конце дня он закинул вещи в прачечную и забрал еду на вынос в японском ресторане в округе его жилого комплекса, а после отчётливо прострелившая мысль набросала несколько планов и на его (всё ещё такие непривычные, неправильные) выходные: в последний раз Чонгук был в спортзале несколько месяцев назад. Как раз, когда началась вся муторная канитель с увольнением. Это вобрало в себя все силы, да и думать о чём-либо, кроме собственной стремительно летящей в пропасть, жизни, не особо получалось. Оно просто не представлялось, поэтому уже на следующее утро тренировочная сумка была собрана, абонемент в спорткомплексе — восстановлен, а Чонгук, находясь в разобранных по частям, но, в целом, правильных мыслях — ехал отвлекать себя от проблем спортом и возобновлять крошечную деталь прежней жизни. Он ездил заниматься в этот зал, когда этаж со спортплощадками для сотрудников их компании ещё не был отремонтирован, и все стены комплекса ещё помнят юного и наполненного жаждой борьбы Чон Чонгука после стажировки в университете. Помнит его и тренер Хон, обрадовавшийся звонку некогда бывшего постояльца, предупредившего, что приедет заниматься, и ему самому: мужчина встретил финансиста неожиданными крепкими объятиями и словами о том, что скучал по их тренировкам по боксу. Стоит и вправду возобновить и их — Юнги как-то сказал Чонгуку, что он выглядит мудрее после того, как помесит грушу хотя бы раз в неделю. Может быть, та самая мудрость вернётся и сейчас, чтобы придумать, как быть, и что делать со всем, свалившимся на голову за последнее время. К пяти же часам вечера, как и обещал на неделе, заезжает и сам Юнги. Чонгук никогда не признается вслух, но старшего он всегда уважал за внимание к деталям, и умение эти детали систематизировать и привести в порядок. На барную стойку финансиста вместе с закусками ставится любимый золотистый и горький виски менеджера, и не особо любимый — Чонгука, однако всё сочетание вместе всегда оказывает какой-то свой, невообразимо правильный, эфемерный эффект исцеления. Чонгук не пьёт в малознакомых компаниях. С теми, кого знает с первого же курса университета — он пьёт их любимые напитки, забивая на собственные предпочтения. Сидя в полумраке вечереющего города, без включённого освещения (они оба это не любят) лишь с одной подсветкой по периметру кухонного гарнитура — они, как и некогда раньше, выкрадывают у жизни свои пару часов, и в эти мгновения Чонгук бесконечно учится понимать человека со всегда-серьёзным взглядом, но не душой. У Мин Юнги достаточно своих поводов для мигреней и беспокойств, половина из которых, на самом деле — за его принципиального финансиста, сидящего рядом, и за эти беспокойства Чонгук так же принципиально не будет чувствовать вину. Когда-то, несколько лет назад, Мин сам выбрал путь, которым пойдёт дальше — оставаться на службе у личности, имя которой не хочется называть, никто не обязывал, — будущий личный менеджер кандидатки в мэры взял на себя ответственность сам, чем Чонгука тогда взбесил до белого каления. Тот самый и единственный случай, когда финансист вышел из себя. Бывают ли предательства во благо? Чонгук был уверен, что не бывают. Он не прощает подобные вещи и даже не рассматривает ситуации, в которых это возможно, Мин Юнги прошёл с ним все последние девять лет и знал обо всём в жизни младшего, — знал он, конечно, и об отношениях его с «семьёй», которой в сущности никогда и не существовало. Была бабушка, ушедшая несколько лет назад. Был Чонгук. И была женщина, его родившая. Бывают ли предательства во благо? Чонгук был уверен, что не бывают. До того единственного дня, когда самый близкий старший не начал работать на его мать. — Видел, ты снова к Хону приезжал тренироваться, это хорошо. — В чужом бокале, обрамлённом длинными пальцами, жидкость густого янтарного оттенка бьётся о края. — Пока не на тренировку, просто съездил размяться наконец. А ты снова следишь за мной, это нехорошо. — Я? Пф, умоляю. — Юнги вытягивает из кармана смартфон, ища там что-то пару секунд расслабленно, а после — разворачивает к финансисту экраном, на котором красуется пара фото Чонгука, сияющего в свете утра и в солнечных очках перед входом в спортивный комплекс. — Есть люди, которым это даже интереснее, чем мне. — Моя потная футболка людям снова интереснее собственной жизни. Хотя бы какая-то стабильность, — Чонгук невесело усмехается, опуская голову и больше не смотря на экран. — Это отстой, но ты не должен относиться к этому легкомысленно, Чонгук-а. Будь просто чуть осторожнее. Прошу тебя. — Я осторожен. Но не всесилен, — он смотрит на старшего едва осоловелым взглядом, подпирая голову кулаком. — Назови мне хоть одну ситуацию, где я был легкомысленен. У тебя ничего не выйдет. — Да была тут одна. Только ты снова разозлишься, если я начну про это. — Ты не понимаешь. — Чонгук тут же серьёзнеет. — Ты правда, чёрт возьми, не понимаешь, почему у меня не было другого выхода. Поэтому да, я разозлюсь, и да, мы не будем об этом. — Он вздыхает, закрывая на секунду лицо ладонями, и продолжая потом тише: — не я привёз мне этот дурацкий договор о чёртовом неразглашении неделю назад. И не я изо дня в день вожу ей бумажки по всему городу. Не ты тут имеешь право сердиться. — Чонгук-а. — Всё, давай о чём-нибудь другом. Расскажи лучше, с кем встречался на этой неделе. Юнги тяжело вздыхает, смотря на младшего перед ним с теплом. Тот на него больше взгляда не поднимает, ложится на вытянутые руки поперёк стойки и смотрит вдаль кухни, ожидая свой недельный живой подкаст о буднях его злейшего друга, работающего на закадычного врага. Только в такой комбинации, Юнги это помнит и понимает, с готовностью принимая всегда все чужие заслуженные и невольные тычки в бок. У них всегда так вот уже несколько лет кряду. Это — их нормальность. — Ничего интересного. Отвозил подписанные договоры в пару организаций, лично в руки и всё как обычно, стыковал время для встреч на следующий месяц. Одна поездка в больницу сорвалась, у них вынужденно назначили санитарный день. — Слава Богу, пациентам не придётся её видеть. Здоровее будут. Юнги усмехается, откидываясь на стуле назад и забирая ладонью волосы со лба. — Чонгук-а, — он потом зовёт негромко, смотря в их отражение в высоком натяжном потолке, — я очень хочу, чтобы ты был в порядке. Ты можешь, я знаю. Ты ведь всегда выкручивался там, где я уже давно лежал лапками кверху, слышишь, — менеджер окликает его, и легонько сжимает протянутую руку. — Всё закончится хорошо. Если нехорошо, то… — …Значит, это ещё не конец. Да, Боже, хён, ты говоришь это каждый раз, когда тебе нечего больше сказать. — Чонгук хмурится в наигранном раздражении, уже не открывая глаз, всё так же лёжа на рукаве серой худи из домашнего костюма. — Какой же ты, всё же, душный. Как был, так и остался, это удивительно. И как с тобой твои новые друзья общаются только, — Юнги морщится, поджимая губы и делая последний обжигающий глоток на сегодня. Нужная доза янтарно-горьких разговоров на сегодня получена, счёт, как и всегда, 1:0, и как всегда, справедливо — не в пользу менеджера. Да он только и рад. — Они не друзья. — О, всё-таки, нет. Конечно, нет, о чём он вообще? — Просто коллеги, с которыми я иногда… вижусь вне работы. — И рисуешь картины по вечерам. Это что-то новенькое. — Нет, ты не понимаешь, он просто… Ким… Тэхён, — слова даются уже с трудом и, честно говоря, без особого на то желания. Юнги разбирает отдельно произнесённые части фразы, пытаясь остатками ещё более трезвого самосознания собрать смысл воедино. — Он… хороший. — Вот это нихрена себе, — негромко делает вывод Юнги, поднимая бровь и поджимая губы, потому что в следующую минуту финансист его уже точно не слышит, затягиваясь в мир грёз. — Вот это приехали. Чонгук никогда не называл кого-то хорошим. В списке более-менее подходивших на эту роль знакомых в его представлении за последние годы был лишь, наверное, лабрадор хозяина жилого комплекса, в котором живёт Чонгук. Хороший. Кто там хороший? Как он сказал, какой-то Тэхён? Ким Тэхён отчего-то хороший. Он должен будет разузнать о нём всё. Юнги, как и часто бывает, после уже стаскивает главного финансиста Кореи на его просторную и мягкую кровать с ортопедическим матрасом, и проверяет, на сколько и как распланированы завтрашние личные дела госпожи Чон. Он всегда успевает вздремнуть на привычном диване оттенка мокрого асфальта в гостиной младшего, прежде чем ранним утром, приглушив все свои человеческие амбиции с чувствами, отправиться выполнять долг. Почти что боевой — на нём неизменный чёрно-белый костюм и обязательно идеальный внешний вид. Чтобы ни малейшего вопроса не возникло, Мин Юнги должен быть идеально неуязвимым на фоне своей самой неуязвимой начальницы. Потому что её сын прямо сейчас уязвимо спит в кои-то веки не беспокойным сном, и Мин Юнги — единственный, кому всё ещё пока дозволено об этом знать.

***

Nickelback — Savin' me

Воскресенье Чонгука съедается разборкой накопленной почты и старых документов, руки до которых не доходили лично несколько прошлых лет. Со сменой работы и всеми переменами у него, кажется, появилось время на то, чтобы если не останавливаться, то хотя бы на секунду посмотреть назад — а говорят, нельзя оглядываться на прошлое, как тут не оглядываться, когда там осталась вся его жизнь и ворох неразобранных в ежедневной гонке дел? Чонгук не оглядывается, а, скорее, пытается сцепить бывший кусок жизни с новообретённым аляповатым — новым. Соединить два пазла, не предназначенных для стыковки. Он к вечеру ещё успевает проверить инвестиции и думает о том, как умудрился обходиться без помощника всё это время: рабочие задачи, естественно, удавалось делегировать, и распределять своё внимание, — со всеми же личными процессами он управлялся сам. Вот где нужен был Юнги. «Стоило подождать годик-другой, менеджер Мин, — думает Чонгук и невесело усмехается». Названный менеджер вечером в субботу оставил всё, как и всегда, по-честному и в лучшем виде — пустое стекло из-под напитка и упаковки от закусок — убранным и рассортированным, Чонгука — в кровати в целости и сохранности. Редко, но это случается. Чонгук просто… даёт себе вечер, чтобы отключиться. А там снова: понедельник, небольшой и светлый офис, улыбающийся Чимин, умудрившийся даже ни разу не написать на выходных, клиенты, цифры и слепящий свет монитора с открытыми папками и страницами всемирной паутины. Чимин ему не писал, видимо, решив дать отдохнуть от своей скромной компании и перезагрузиться, финансист эту внимательность к вопросу оценил, зато чувствовал неопределённость, пару раз ловя себя на мысли, что думал о том, чтобы самому написать. И не только… Чимину. «Ты можешь написать всегда, если захочется» Они на перерыве вновь собираются своей привычной компанией офиса, и из-за резко сменившейся погоды и тучевых облаков половину знакомых лиц очевидно тянет в сон. Состояние такое же мягкое и рыхлое, как пенка в кофе секретаря, которую тот с удовольствием слизывает с ложечки прямо напротив перед Чонгуком. Финансист легко вздыхает, смотря на отчего-то умиротворяющую картину, когда рядом, лениво объясняя что-то Намджуну, вдобавок зевает Джин-хён. Такие они, будни всех среднестатистических офисов города? Все они живут своей маленькой и похожей жизнью, пока в небесах творятся дела мироздания, а в преисподней трудятся другие работники физического и отличного от бизнес-сферы, труда? Что ж, опытным путём Чонгук познаёт теперь и этот сегмент офисной бытовой жизни. В конце концов, знание всегда полезно. Чимин бормочет что-то о том, что снова поедет в Пусан на выходных — помогать младшему брату с покупкой нового синтезатора, и Чонгук на секунду успевает удивиться, что о младшем брате секретаря вообще впервые слышит. — Почему семью сюда не перевезёшь? Не хотят? — Чонгук интересуется негромко, склонив голову набок и краем взгляда замечая, как Намджун отвлекается от Сокджина на них. — Не хотят. Родители точно. Но Джихён потом приедет учиться, хочет в академию поступать. Придётся его тут где-то пристраивать и ещё и за ним приглядывать. Мне же здесь мало детей! — На этих словах бросается многозначительный взгляд в сторону старших, после чего глаза менеджера закатываются в стратосферу, и в возмущениях начинает голосить Сокджин. — Йа, Чимин-а, выключай свой режим вездесущего опекуна! У тебя это, конечно, профессиональное, я знаю. Но не забывай об уважении, в конце концов! — Хён, он выкинул твои джинсы, даже не спросив. Перестань думать, что он воспринимает всех вокруг всерьёз. — Ещё один! Мы старше, вообще-то. Кстати, да, ты всё ещё торчишь мне новые. — Господи, Всевышний! Масло не отстирывается! Хён, ты впечатался в картину Тэ всей своей задницей, чего ещё ты вообще ожидал? — Как минимум, твоего понимания, никто не был трезвым, кроме тебя! — О, Боже, — Намджун вздыхает, хлопая ладонью по лицу, пока Чонгук старательно пытается сдержать улыбку, кусая губы. Они невозможные. — Вы ненормальные, — о чём он и сообщает негромко, переводя взгляд за окно, — а как же картина Тэхёна? — Да, это было ужасно. — Чимин наигранно откашливается, снова кидая убийственные взгляды на старших. — Ну, Тэ просто потратил ещё неделю, чтобы восстановить всё то, что этот товарищ, — указывая пальцем на Сокджина, — смазал. Да, он просто продолжил работать, и даже не убил его. В моей картине мира это невозможно. — И вправду ужасно, — Чонгук усмехается, сверяя время на часах. Они уже засиделись. — Кстати об этом, Тэ просил помочь, ему нужно съездить закупиться для работы в кафе, но мне придётся ехать к Джихёну на выходных. Выручайте. У Чонгука в душе что-то снова знакомо ёкает. Возможно, ему кажется, и покалывает во всём теле после спорта на выходных: всё-таки, он вообще не занимался около полугода. А, возможно, ему не кажется, и в мыслях тоже что-то скребётся ровно в тот момент, когда после непродолжительной паузы и каких-то разговоров, на которые Чонгук не обращает должного внимания, все за столом смотрят на него. — Ну? Чонгук-а, пожалуйста, — просьба в секретарских глазах светится лампочкой надежды, но важно даже не это: Чонгук не то чтобы сомневается или прикидывает варианты — он внутри соглашается уже в ту минуту, когда Чимин только озвучивает всё вышесказанное. Нет смысла изображать раздумия — он знает заранее. Конечно же, он соглашается, потому что никто больше не может именно на этих выходных. Конечно же, он соглашается, потому что… Потому что будет спокойнее, если он сам поможет Тэхёну. Тэхёну будет спокойнее. Он ведь, кажется, упоминал об этом. — Я съезжу с ним. Всё в порядке. — Чонгук кивает, вставая из-за столика, и расправляет чуть замявшийся после сидения пиджак. — Нам пора. — Ну лучший, я всегда знал, что не просто так ты такой крутой в свои годы. Кажется, ещё такой юный, а всем руководит и всё знает, помогает вон налево и направо. Чонгук-а, твоё добро тебе вернётся. — У вас разница всего в пять лет. — Намджун хлопает старшего по плечу, лениво подгодняя к выходу из буфета. — Спасибо, что напомнил. Вы мне, кстати, когда-нибудь уже принесёте свои бланки отчётностей? Я должен сдать всё уже на этой неделе, от вас не допросишься… — Чонгук-а, напиши ему тогда сам, ладно? Договоритесь, если что, я всегда на связи. — Секретарь догоняет уже в офисе, прежде чем повернуть к себе. — Блин, не подумай, что я занимаюсь какой-то гиперопекой над Тэ или что-то вроде того… И не только над Тэ, — он добавляет чуть громче вслед уходящим на свои рабочие места старшим, — но просто… Конкретно сейчас такое время, что… — Трудный период, да. Я знаю. Не похоже, чтобы Тэхён был против твоей помощи. Думаю, ему это правда нужно. — Спасибо, Чонгук-а. — На чужих губах и в глазах светится мягкая улыбка. — Я доверяю тебе. Напиши ему, — Чимин сжимает его плечо и кивает на телефон в руках финансиста, прежде чем уйти за свою стойку. Чонгук заходит в кабинет, подходит к широкому окну с поднятыми жалюзи, за которым тучи за последние полчаса стали, кажется, только серее, и сжимает в ладони телефон. «Привет. Напиши, когда приехать, чтобы помочь с покупкой материалов» «Привет, Тэхён. Я приеду помочь на выходных. Когда…» Всё не то. Он набирает строку за строкой, а после стирает каждую вновь и вновь. Звучит снова слишком официально, слишком не-для-Тэхёна. В чём вообще проблема? Над сообщениями Чимину или изредка Юнги-хёну почему-то думать не приходится. Слова всегда подбираются без раздумий в ту же секунду, как он раскрывает окошко диалога. «Привет, слышал, ты едешь покупать материалы на выходных» Чонгук хмурится, блокируя экран, и смотрит в окно, подпирая голову смартфоном. Он никогда не был гением красноречия, но дело даже не в этом — иногда просто отсутствует скрипт на определённые жизненные ситуации. Каждый изобретает свой способ решения, и в мозгу Чонгука формируются новые нейронные связи, когда он, невольно вздохнув (в который раз за сегодня?), вновь открывает диалог, чтобы набрать начальное «Привет», когда в эту же секунду в дверь вдруг стучат негромко, и после чонгукового «да?» на пороге кабинета появляется сам Тэхён. На лице Чонгука, вероятно, написано всё искреннее удивление мира в тот же момент, потому что из-за спины художника заодно выглядывает Чимин, и смеётся, говоря, что сам не знал, что друг собирался заехать. — Привет, — тихий низкий голос звучит на фоне офисного гула вперемешку с еле слышным жужжанием ламп под потолком, Чимин же салютует и снова уходит к себе, оставляя их одних. — Здравствуй, — Чонгук подходит ближе, окидывая чужую фигуру взглядом: у Тэхёна на щеках лёгкий румянец, и в целом неожиданный визит вдруг беспокоит. — Что-то случилось? — О, нет, всё хорошо. Я просто… снова был в кафе Миндже, и заодно… решил заехать. У них сегодня день хоттоков с бобовой пастой. Они очень вкусные. Угощайся, — Чонгук следом замечает шуршащий бумажный пакет в руках художника, который он аккуратно ставит на край стола, проходя чуть ближе в кабинет. — Это… ты специально пришёл для этого? — Чонгук поднимает бровь, прочищая горло, и смотрит на пакет: тот горячий, и аромат из него тянется действительно абсолютно потрясающий. — Да. Я просто слышал, ты их любишь. — Художник добавляет негромко, улыбаясь вдруг в лёгком волнении. — Но… всё хорошо, ты не обязан есть, если не хочешь, и… Он прерывается, смотря с недоумением, когда Чонгук вдруг молча тянется и жмёт кнопку вызова секретаря. «Слушаю?» — Чимин-щи, будьте добры два горячих чая в мой кабинет. Можно поскорее. «Разрешите бегом, господин финансовый директор?» — на том конце связи за тонкой офисной стеной слышно полное недоумение вкупе с вечной ноткой иронии в чужом голосе. — Да-да, именно так разрешаю. Чонгук усмехается, смотря одновременно на улыбающегося художника, и следом подвигает к нему второй стул. — Я впервые попросил принести его сюда что-то. И мы вернулись с обеда пятнадцать минут назад. — О, понятно, — Тэхён кусает нижнюю губу и закрывает лицо ладонью, не в силах сдержать улыбки. А у Чонгука в груди что-то снова покалывает. Недаром Чимин просил, чтобы он почаще навещал их дома. Почему-то и правда спокойнее, когда Тэхён улыбается вот так, взамен тому тяжёлому взгляду, с которым он финансиста встретил на парковке в самый первый раз. Что ж, сегодня Тэхён решил навестить их сам. Чонгук думает о том, что сообщение писать не придётся, и совершенно точно не думает, откуда художник вообще узнал, что Чонгук любит хоттоки. — Простите за беспокойство, господин Чон и Ким, ваш внезапный и незапланированный чай, который мне пришлось нестись делать сию секунду, — Чимин в актёрском надрыве на максимуме приносит небольшой металлический поднос с двумя дымящимися напитками, и оставляет перед ними сбоку на столе, поджав губы. — С радостью сделал бы третий, вдруг, кому-то тут тоже понадобился бы… Но кого-то тут ждут действительно важные дела. Приятного аппетита, — и с наигранно-смиренной улыбкой снова выходит из кабинета, оставляя их вдвоём. — Давай. Один я с этим не управлюсь. — Всё хорошо… можно оставить на потом. — Нет. Их надо есть… пока горячие. — Чонгук хмурится, снова откашливаясь, и садится в своё кресло, краем взгляда улавливая, как художник аккуратно снимает кожанку, оставаясь в чёрной облегающей водолазке с высоким горлом, а следом закатывает рукава по локоть. — Как твой… как ваш день сегодня? Устали? — Он знакомым жестом обхватывает ладонями чашку по бокам, и Чонгук снова замечает часы на чужом запястье. Переводит взгляд на длинные аккуратные пальцы, а после взглядом касается чёрной чёлки, чуть закрывающей чужие глаза, устремлённые вниз к напитку. Система где-то внутри подвисает. Чонгук поскорее делает глоток привычно обжигающего горло чая, и еле заметно встряхивается. Это всё сегодняшняя погода так действует. Не иначе. — М-м, — он отрицательно качает головой, — пока не от чего уставать. Все ещё сонные сегодня, плавают по офису. Я в том числе. — Я понимаю, как иногда пустота изматывает сильнее интенсивной работы... Когда есть то, что занимает твоё внимание и есть, над чем поразмыслить, время летит незаметно, — Тэхён аккуратно достаёт из пакета одну выпеченную рыбку, и кладёт на салфетку, пододвигая затем ближе к Чонгуку, — но такие дни тоже бывают. Это нормально. Глубокий тембр художника звучит размеренно и спокойно, и Чонгуку хочется пошутить, что Тэхён не помогает, но это, как раз-таки, будет неправдой. Чонгук рад его видеть. Вот так неожиданно, посреди дня и при как всегда странных обстоятельствах, рад. Рад видеть улыбающимся и в этой лаконичной худи, которая снова так чертовски ему идёт. Они сегодня поменялись местами. Сегодня Тэхён заимствует Чонгукову вечную чёрно-белую палитру. — Я просто скучаю. По суматохе, прежним ритмам и загруженности. Я знаю, что выгляжу сумасшедшим, говоря об этом с такой жаждой, но… мне не хватает. Я словно делаю здесь очень мало, когда мог бы… — Ты работаешь достаточно, — Тэхён вдруг звучит спокойно, но безапелляционно, смотря прямо и внимательно. — В твоих условиях и ситуации ты делаешь достаточно и всё, что можешь и даже больше. Нам нужно учиться отдыхать… Знаешь, это правда важно. Чонгук не находится, что сказать в ответ на эту вдумчивую тираду, а ещё ему прямо в эту же минуту кажется, что художник своим этим взглядом может убедить его в чём угодно. Он берёт хотток, смотря на него прежде, чем укусить, и осознаёт вдруг одну простую вещь, которую и озвучивает, не раздумывая: — Я прямо сейчас отдыхаю. Тэхён молчит, смотря так же прямо и не разрывая зрительного контакта, молчит и когда Чонгук продолжает: — Отдохнул в четверг, когда мы были в ресторане, отдыхал, когда заезжал к вам домой. Отдыхал, даже когда стоял с кистью в руках перед твоим мольбертом. Тэхён напротив улыбается явнее, и Чонгуку кажется, что чужие щёки становятся ещё румянее на йоту. — Это очень хорошо. — Он снова опускает взгляд в чашку. — Я буду стараться, чтобы ты отдыхал так… чаще, — и заканчивает совсем негромко, отчего тишина в кабинете становится почти осязаемой. Чонгук наоборот смотрит открыто на художника перед ним, так и не попробовавшего ничего, кроме чая, и с беспокойством для себя пытается осознать, отчего сердце внутри стучит вдруг так сильно. Должно быть, стало душно. Это от горячего чая. Это всё — полная ерунда. — Ты едешь в выходные за материалами для работы в кафе? — Он выдаёт вдруг уверенно и без тени сомнения, наконец отчего-то зная, что и как нужно спросить, чем вызывает лёгкое удивление вперемешку с заинтересованностью на чужом лице. — Да, я как раз собирался, потому что там есть список того, чего не хватает и… — Я поеду с тобой. Если нужно. — Да, хорошо. — Тэхён отвечает тут же, смотря вновь на Чонгука прямо и не раздумывая ни секунды. Так же без тени сомнения. В тот же момент. Чонгук сглатывает, кивает и отводит взгляд спустя пару мгновений. А следом достаёт два других хоттока из упаковки и укладывает перед художником на стопку салфеток. — Они правда очень вкусные. Я ел их всё детство, пока ходил в школу, они всегда ассоциируются с чем-то хорошим. Из прошлых лет. А хорошего… всегда было немного. — Теперь будет больше, — художник кусает свою выпечку, и Чонгук видит морщинки вокруг чужих глаз от улыбки, спрятанной за хоттоком. — Я очень рад, что тебе понравилось. Чонгук тихо улыбается, ничего больше не отвечая. А на неделе потом теряется в новых задачах, обещанно организованных директором, раздаёт указания: что и когда нужно закончить, кому отправить и с кем встретиться, чтобы все крошечные винтики этой компании исправно работали под руководством в его поле ответственности. У финансового директора всё серьёзно и чётко, потому что качество работы не должно зависеть от её места; он, как и всегда, усердно трудится, и в рабочей суете приходит в себя лишь под конец недели, когда ему фактически одновременно приходят новые сообщения от двух из последних контактов. От Юнги. И Тэхёна сразу. Новость, как говорится, и плохая, и хорошая: скинутые старшим ссылки на статьи с очередными фото и сплетнями о буднях Чонгука точно не радуют, журналисты и отдельные страждущие личности так и норовят подцепить что-то загадочное и состроить теории заговора, что с успехом свежего вброса обязательно цепанёт публику и целевую аудиторию, которой, положа руку на сердце, опять же: просто нечего делать. Чонгук ухмыляется, смотря на фото, где в свете вечерних лучей солнца выходит из того же самого здания, в котором сейчас и сидит, на пару с секретарём, чьё лицо скабрёзные журналисты даже вежливо удосужились заблюрить. Видны только уложенные светлые пряди — Чонгук почему-то представил, как Чимин бы порадовался, сказав, что хорошо вышел на фото даже при таких обстоятельствах. Это всё не то чтобы здорово, мутные сплетни никогда не действуют в пользу репутации таких, как Чонгук, но ему становится уже почти-что-всё-равно, когда следом он чат с Юнги смахивает на тот самый, где светятся лишь несколько сообщений из пары слов с совсем недавно знакомым, но понимающим его человеком. У них насквозь — пронизывающая и всеобъемлющая странность мироощущения их двоих, и фото аватарки собеседника — всё такое же, с теми же чёрными разводами краски на чистом фоне. «В субботу после трёх?» — уточняет художник, и Чонгук смотрит на плашку сообщения, смотрит на всё это вместе взятое, и его вдруг простреливает ощущением… некоей правильности. Так бывает, когда двигаешься в нужном направлении — он знает, потому что у него этого ощущения не было уже с-тех-самых-пор-как, и словить это вдруг вот так средь бела дня — неожиданно. Зато хорошо и давно знакомо. «Да, хорошо. Мне заехать?» — Чонгук предлагает в ответ, и где-то вот здесь же на подсознании снова маячит предупреждающий сигнал о том, что это всё может быть небезопасно. Удача, что его не отследили в прошлые разы, когда он встречался с Юнги, когда приезжал к дому Тэхёна и его сожителя-секретаря (и друга на полную ставку), — подставлять таким образом людей, ставших важными, — последнее дело, и ему, бесспорно, и в самом деле лучше поменьше светиться сейчас везде. Меньше мелькать в социуме и привлекать какое-либо внимание. Он это понимает прекрасно, и встряхивается, чувствуя, как мысли снова грузят, но он всё ещё… «Думаю, лучше встретимся в центре. Я скину адрес, буду ждать уже там» «Договорились. До встречи.» «До встречи, Чонгук» …Он всё ещё обычный живой человек, которому, даже учитывая опыт и взрощенные качества идеалиста, порой просто нужно что-то, чтобы ухватиться за реальность. «Спасибо тебе» Реальность, где в нём нуждаются просто как в Чон Чонгуке, — хорошем знакомом и человеке, лишь волею судьбы потерявшемся на пути к пьедесталу. Реальность, где, пока нерадивые подчинённые халтурят в надежде, что погрешность будет незаметна — в груди беспокоится от простого и банального «До встречи», пришедшего с чужого-знакомого номера без фото со знакомыми чертами лица. И самое главное, что Чонгук отчётливо для себя осознаёт — это не… плохо. Это совсем не ощущается так. Он привык разграничивать мысли и чувства, разделять по категориям, анализировать быстро и делать выводы, потому что это — то, что помогает ориентироваться в происходящем и принимать быстрые решения. В происходящем он пока по мере возможностей, но в самом деле ориентируется. С каждым днём, — он чувствует, — всё больше отпуская намёки на призрачную меланхолию где-то в глубине сознания, становясь всё увереннее. Он набирает в поле сообщения: «Я всегда рад помочь тебе», и переводит взгляд на холл офиса за створками кабинетных дверей, где сосредоточенные лица коллег, где директор Ли что-то уверенно объясняет Чимину, облокотившись на стойку, и клиенты — снова и снова приходят, одни — сменяют других, и в благодарности за помощь не менее уверенно улыбаются сотрудникам, разобравшись со всеми своими делами. Чонгук пару секунд наблюдает за этой мирной жизнью, а затем так же уверенно нажимает «отправить» рядом с окошком набранного текста сообщения. Потому что он правда будет рад помочь Тэхёну, даже если совсем немного и в таких самых простых моментах. Он будет рад помочь вообще всем, чем сможет.