Castaway

В магазине тихо. Где-то далеко и высоко на фоне играет приглушённый блюз, редкие посетители проходятся между стендов с различными приспособлениями для стройки и ремонта, пахнет лаками, древесиной и металлическими сетками со сложенным в них снадобьем. Тэхён раздвигает увесистые банки с краской в разные стороны, разглядывая одну из тех, что стоит в дальнем ряду. Широкие пластиковые упаковки шершаво проезжаются по деревянным полкам. «Для древесины и наружных покрасок, для древесины против намокания, с резиновым эффектом…», — он бормочет себе под нос, читая внимательно этикетки и ища нужную краску. — Вот она. Иди-ка сюда, красавица, — наконец вытаскивает одну, выдыхая и стягивая с полки на уровне его глаз. Она тяжёлая. Чонгук, до этого задумчиво рассматривавший выкраски колеров рядом на стенде, отмирает и подкатывает тележку со всеми их трофеями ближе. — Эта, и ещё пять. Сейчас возьмём и надо будет… — Пять?! — Пять, — Тэхён не удерживается от улыбки, ловя чужое выражение лица, где из-за искреннего удивления забавно округляются глаза. — Помещение небольшое, но понадобится покраска в несколько слоёв. Этого должно хватить. Он объясняет, ставя попутно тяжёлые контейнеры один на другой в тележке. — Этих канистр хватило бы, чтобы покрасить всю мою квартиру. — Чонгук негромко бубнит, забирая из его рук оставшиеся банки. — Это так кажется, — Тэхён со смешком отдаёт последнюю, аккуратно передавая в чужие руки, и оглядывает загруженную тележку с озадаченным финансистом «у руля». Чонгук даже в своём элегантном и классически выдержанном пальто выглядит мощнее его самого. Выше его. И сильнее. — И это ещё немного. Теперь нужно заколеровать, это, по-моему, через два стенда отсюда, пойдём. — Заколе… Что, боюсь спросить? — Сделать краску нужного оттенка. Сейчас она белая. — То есть? Все упаковки, что ты сейчас взял? — Чонгук снова хмурится, чуть ли не останавливаясь посреди отдела и стопорясь взглядом на банках в тележке, и Тэхён не сдерживается, потому что всё это до невозможного… мило. Снова улыбается, усмехается и тянет тележку за край дальше. — Половина строительных красок изначально белая. Бесцветная. Ты можешь использовать её как есть, а можешь, — он кивает на стойку с выкрасками, над которой минутами ранее Чонгук так же усердно размышлял, — придать ей нужный конкретный цвет. Какой тебе понравился? Чонгук оглядывается, очевидно обдумывая вопрос, когда они уже подъезжают к сотрудникам отдела с нужным приспособлением. — Там был голубой. Но не прям голубой. Такой, скорее сиреневый. Или серый. Я не знаю, как описать. Вот он… был неплох. — О, тот лавандовый? Красивый, согласен, — Тэхён попутно здоровается с сотрудниками, объясняя, что нужно сделать, и указывая нужный цвет в каталоге. — Пять одинаковых? — Всё верно. — Отлично. Это займёт около пятнадцати минут. Вы можете просто подойти позже. — Миловидная сотрудница вежливо улыбается, настраивая что-то пикающими кнопками на дисплее механизма, пока её помощник загружает первый контейнер в нужное место устройства. — Да, лавандовый, вероятно… Боже, вот это треск. — Чонгук поднимает бровь, склонившись чуть ближе и наблюдая, как банка закрывается в машине, после чего внутри начинается «лютое месиво», как сказал бы Чимин. Звуки и впрямь странные. — Всё должно хорошо размешаться. Будешь смотреть? — Тэхён улыбается, облокачиваясь на стойку. Кто бы мог подумать, что искромётное удивление всему происходящему у самого успешного финансового директора страны вызовет ни что иное, как поход в строительный магазин. — Господин, советую вам отойти на всякий случай, мало ли испачкаетесь. — Девушка с бейджем «Ина» подмигивает и указывает на чужую одежду, имея в виду дорогой внешний вид Чонгука. Финансист снова невольно хмурится, кивая и тут же отходя дальше. — Что дальше по списку? — сосредоточенно интересуется. — Остались кисти и резиновые коврики. — Тэхён кусает губу, прокручивая в смартфоне заметку. — Но за кистями мы пойдём в соседний магазин, художественный, там больше выбор. Сейчас нужны коврики, а коврики это… туда. — А коврики для чего? Прости за вопросы. Для тебя глупо звучит, наверное. — Чонгук, — Тэхён оборачивается, останавливая на мужчине свой взгляд: — это не так. Мне нравится, что ты спрашиваешь обо всём этом. Я люблю… люблю делиться деталями процесса работы, но мало кому это бывает интересно, — он усмехается, убирая тёмную прядь со лба, — и я всё понимаю. — А как же Пак Чимин и компания? У меня ощущение, что им всегда есть дело до всего. — О, да, конечно. Они очень стараются участвовать. Но им хватает и своих забот, чтобы слушать о том, как я подбираю текстуры и почему эти оттенки будут выигрышнее смотреться, — улыбается мягко. — У них свои головные боли. Как и у тебя, — Тэхён добавляет тише, снова оборачиваясь и ловя взглядом чужой внимательный. — И я правда очень… очень благодарен тебе за всё. Будь то сегодняшний день, или… даже самое маленькое смс. Чонгук ничего не отвечает, но замедляется, молча кивая в итоге и смотря на свои ботинки, пока они едут в другой нужный отдел. — Это меньшее, что я могу, Тэхён. И если бы не перерыв в работе грузчиков в холле, в секундную прорву тишины которого прилетают слова финансиста позади, Тэхён никогда в жизни бы не услышал тихую, сказанную вслед, фразу, прямиком из чужого сердца. Они ещё выбирают валики нужных размеров, останавливаются на несколько минут в отделе декора и отделочных панелей, потому что красиво, и потому что финансист снова залипает на образцах. Смотрят, обсуждают отдельные понятные и не очень приспособления, а по прошествии времени (пролетевшего, на самом деле, в секундах), снова возвращаются к своему колеровальному отделу, и забирают уже готовые и от души перемешанные банки краски оттенка свежесваренного какао. — Красиво. Будто каппучино. Или и вправду какао, — комментирует Чонгук, внимательно оглядывая банку с результатом, заботливо открытую сотрудниками, с разных сторон. — У Миндже сладкая кофейня. Там есть и обеды, но в основном она хотела что-то уютное, ароматное и сладкое. Чтобы прям захотелось. И чтобы урчал живот, призывая зайти внутрь, — Тэхён улыбается, чувствуя вдруг трепет в душе от того, как бережно Чонгук, уверенно закатывая рукава одежды, переставляет краску обратно в тележку. — А насчёт мотивации… Тут есть хорошее кафе, я бываю там частенько, когда так же приезжаю за материалами. Бывал… раньше. Мы могли бы пообедать? Если у тебя есть ещё около получаса времени… Там правда хорошо. — Тэхён спрашивает аккуратно, особо не надеясь, на самом деле. Чонгука с натяжкой можно представить фанатом фудкортов и точек питания, подобным небольшим кафе, как здесь, однако он просто… пробует. Потому что ему бы хотелось. Потому что под кромкой тихого и поцарапанного сердца ему бы искренне хотелось, чтобы Чонгук вдруг… согласился. — Но я не настаиваю, в смысле, я понимаю, что… — Да, мы пообедаем. — Мужчина задумчиво кивает, звуча при этом уверенно. И смотрит в сторону стенда с этими самыми резиновыми ковриками. — Это они? Их тоже нужно десять штук? — О, нет, всего лишь четыре, они большие, — Тэхён отвечает мягко, отбирая несколько нужного формата, и понимая, что финансист спросил вполне серьёзно про десять штук. Наверное, он бы теперь воспринял всерьёз, если бы Тэхёну понадобилось и пятьдесят отделочных панелей. — Да, четыре, всё верно. Они нужны для трафаретов, — поясняет позже. — Тэхён, я только… — Да? — Он оборачивается тут же, ловя нотку неуверенности в чужом взгляде. — Мы могли бы… Лучше, если будет какое-то незаметное место и дальний столик. Иногда мне кажется, что журналисты и блогеры даже на Луне. Твои фото тоже могут оказаться в медиа, а тебе этого не нужно. — О, хорошо, конечно. Извини, я совсем забыл об этом… моменте. Можно тогда не здесь. Дома, например? Если тебе ещё не надоело видеть наши стены с подтёками на кухне. — Нет, поедим здесь. Просто будем осторожны. — Хорошо, — Тэхён кивает, опуская взгляд и царапая ногтём крышку одной из банок. — И как часто это случается сейчас? Чонгук же хмыкает, а затем лезет в телефон, открывая фото этой недели, те самые, с Чимином за компанию, и протягивает экраном вперёд: — Это пару дней назад. Не знаю, что здесь интересного, но людям нравится. Какая разница, в самом деле, есть фото — есть повод обсудить, верно? — Усмехается невесело. — Чонгук, если тебя это побеспокоит, лучше поедем домой. В смысле, к нам с Чимином. — Я привык. Меня волнует лишь ваша безопасность. Ты не боишься? Тэхён вздыхает, ловя лёгкими урывки кислорода, и напоминает негромко: — Я уже говорил. С тобой спокойно. — И кусает губы, следя невольно за чужой реакцией. Это отчего-то важно. Всё, связанное с Чонгуком, давно помечено грифом какой-то особенной важности, и без разницы, кто и что скажет или выложит в сеть. Жизнь уже давно расставила маркеры действительно значимых вещей. Ему всё равно, пока это о нём самом. Важно лишь, когда касается вечно-серьёзного человека напротив, — а Чонгук на него смотрит с сомнением, молчит, заставляя мысли в голове крутиться быстрее. Тэхён только ощущает, как вновь почему-то загораются кончики ушей от легко накатившего волнения, пока никто не говорит; всё тот же мелодичный блюз на фоне сменяется более живыми фразами Фрэнка Синатры, а Чонгук затем вдруг еле заметно улыбается. Тэхён видит мягкие ямочки на чужих щеках, когда финансист выдаёт так же негромко: — В тебе уверенности больше, чем во всех нас вместе взятых. Но слишком много заботы о чужом комфорте. Не надо так. — Он склоняет голову набок, а брови вновь хмурятся от чего-то, что Тэхён пытается разгадать вкупе со смыслом чужих слов. — Почему не надо? — почти шёпотом. — На это уходит много душевных сил. А тебе они сейчас нужны. — Разве прямо сейчас ты не делаешь то же самое? Не заботишься о комфорте моём? Чонгук медлит, на секунду опуская взгляд. Становится серьёзнее: — Делаю. Но я хочу и могу помочь. И не жертвую своими собственными желаниями. Мимо них проходит пожилая пара, обсуждая что-то, и отголоски чужого диалога касаются ушей лишь краем фраз. Где-то далеко, там же, где высокие динамики радио помогают озвучивать пространство. — Тогда почему… почему ты решил, что, заботясь о тебе, жертвую чем-то я? — Он улыбается краешками губ, смотря с толикой волнения и тоски на до боли внимательного Чонгука перед ним. Почему «до боли»? А никто и никогда не смотрел на Тэхёна так. Никто и никогда не понимал, что творится у него в душе настолько ясно. Чонгук медлит, переводя взгляд с его глаз и ниже (у Тэхёна по загривку пускает мурашками), а после лишь слышится лёгкий смешок. Мужчина сдаётся: — Хорошо. В конце концов, теперь у нас есть метровые резиновые коврики. Можно выстроить из них ширму. Тэхёна после этого пробирает, и он искренне смеётся — совсем не сдерживая эмоции. Он сегодня вообще, кажется, не задумывается, не замечает ничего вокруг, кроме еле видных морщинок у тёмных глаз финансиста, еле уловимых волн чужого настроения и, в самом деле, кажется, сосредоточенной и уверенной заботы, которой его окутывают всю вторую половину дня. Он никогда не врал и не обманывался сам. Ему, вопреки всем «веским аргументам против», с Чонгуком и правда… хорошо. Спокойно. И так, как ему нужно.

***

Halsey — Now Or Never

В кафе им приносят небольшие заказанные порции обеда, восхитительные ароматы окутывают столик — тот был выбран, как и условились, подальше от любых возможных и невозможных наблюдателей; в дальнем крыле от барной стойки, где глаза и уши могут быть, в самом деле, пожалуй, лишь у стен и окон, пропускающих лёгкий туманный свет сквозь плотное стекло. Тэхёну нравится. Им без разговоров хорошо, когда Чонгук по-прежнему задумчиво молчит, разбираясь со своим горячим рамёном, и так же хорошо, когда Тэхён вдруг спрашивает о чём-то тихо, получая на это такие же честные негромкие ответы. Когда рассказывает сам: о том, как поступил в академию искусств после школ в Тэгу, и подработки между этим отнимали всевозможные силы. О том, как они с братом впервые сняли крохотную квартиру в Сеуле, приехав на учёбу, и как тот завалил экзамены на втором курсе, потому что его раздражала одна из главных в комиссии профессоров. Как из их университетской компании родилась группа Минхо, а Тэхён стал участвовать в разных учебных, а позже — городских и международных, выставках, и даже ездил на одну во Францию — посланный руководителями как один из самых отличившихся успехами студентов. Чонгук слушает, не перебивая, пока Тэхён погружается в воспоминания, вызывающие саднящее на душе тепло. Он и время от времени улыбается, смотря потом в глаза напротив, чтобы увидеть в них такое же отражение неприкрытого и искреннего интереса. Тэхён лишь спустя время понимает, что рассказывать обо всём, вспоминая родной образ брата, сейчас вдруг не ощущается таким невозможно бóльным. Не ощущается таким отчаянным — делиться, когда финансист, выдержав паузу, спрашивает и о том, как называется их группа: именно так, в настоящем времени, что Тэхён бережно отмечает в глубине души. Он рассказывает о первых значимых заказах, над которыми, зашиваясь в сроках и недосыпе, работал между проектами по учёбе, и об одном том-самом, который принёс ему сразу нескольких новых заказчиков — друзей и друзей знакомых, сарафанное радио тогда сработало в его пользу. — Что ты рисуешь чаще всего? — Портреты. В основном их. У меня есть серия работ с актёрами национального театра, сейчас она находится в галерее Кукче. Это один из моих любимых проектов. — Почему именно портреты? Многим ведь нравится природа, как там ещё называются… предметы. Когда рисуют специальные предметы. — Натюрморты. — Тэхён вновь широко улыбается, пряча улыбку в горячей чашке, пока финансист перед ним напротив явно расслабляется чуть больше, подпирая щёку кулаком. Тэхён впервые видит, чтобы он так делал. И ему нравится то, что… Чонгук, кажется, тоже чувствует себя спокойно. — Точно! Это слово. Надо запомнить все эти термины, — он смотрит в окно и поднимает одну бровь, бормоча всё под нос будто бы скорее для себя, и вовсе подозревая на краю сознания, что этими своими незамысловатыми фразами, сказанными между делом, забирается всё дальше в душу одного художника перед ним. Тэхён кивает, чувствуя, как в этой самой душе крутится лёгким вихрем вновь знакомое волнение — такое, когда говоришь о своём личном и очень важном. О сокровенном, которое вдруг, ты чувствуешь — оказывается не голословно интересным кому-то рядом, и Тэхён продолжает, рассказывая с ещё большим рвением: — Портрет — это знакомство и взаимодействие с душой человека. Самый лучший для меня способ понять, узнать, передать всю его любовь или свою, — боль, обиду, надежду. Я так люблю писать взгляды людей… Это самое красивое, что есть на свете. Знаешь, тех, кто тебе нравится, всегда очень хочется нарисовать. Думаю, это потому, что ты влюбляешься в их душу. А здесь лучший способ объяснить свои чувства — отразить их на холсте, чтобы человек видел… видел, как ты его любишь. Любишь так, что в точности передаёшь его взгляд. Музыканты используют свои инструменты, чтобы играть и петь о чувствах к тем, кого любят, писатели и поэты находят нужные слова, чтобы выразить то, что у них на душе, а я… на палитре ищу оттенки их глаз. Наверное, это мой язык общения по жизни. — Одним словом — ты любишь глазами. — Не знаю, может быть, — Тэхён выдыхает, ощущая вдруг, с каким энтузиазмом разглагольствовал здесь над чашкой горячего какао все последние несколько минут. — Но я точно знаю, что умру без этого. И без возможности делать это из раза в раз. Это вот то, о чём он и говорил. Его бывает не остановить. Чимини, конечно, всегда слушает все откровения и мысли в моменты особенной важности, но когда нужно, чтобы человек при этом… — Тэхён, — Чонгук вдруг зовёт его спокойно, всё так же внимательно слушая и подпирая щёку ладонью (Тэхён думает о том, что там потом точно окажется след от руки). Он в чужих глазах и вправду ощущает полный штиль и умиротворение, которые, кажется, прежде не видел ещё никогда настолько явными, — пришли мне адрес той галереи с твоими портретами. Хочу съездить на неделе. Посмотреть. — Хорошо, — Тэхён улыбается — Она, кстати… Она работает и по выходным… если что. На буднях под вечер особенно много людей из-за открытия разных мероприятий там. — Тогда поехали. Тэхён сглатывает, ощущая, как сердце вдруг заходится с какой-то нереальной скоростью. Вот так просто и прямо. Поехали. Прямо сейчас? — Ты… Но у нас полные сумки отделочных материалов, — он улыбается, ощущая, как вновь предательски краснеют щёки. Посчитать удары сердца в минуту, наверное, даже не вышло бы — бесконечность, пока мужчина впереди него так осторожно и мягко вдруг улыбается сам. Тэхён смотрит на вновь появившиеся еле заметные ямочки на щеках у чужих губ с острыми уголками вверх, невольно старается запоминать все эти моменты, зная, что всё это, для финансиста нехарактерное (и такое же очень личное), как сокровенные тайны мадридского дворца — останется в этом моменте, здесь и сейчас между ними, и то, что Тэхёну эти откровения доверили — значит очень много для них обоих. — Оставим всё в моём багажнике. Там много места. Я не знаю, когда смогу потом, поэтому не буду терять возможность. Верно? Тэхён лишь молча улыбается, вставая со своего места вслед за мужчиной, уже подзывающим официанта, чтобы расплатиться. — Ты, наверное, устал? Можно съездить завтра, или когда… Чонгук же оплачивает весь их обед прежде, чем Тэхён успевает достать из куртки свой бумажник, и уже подхватывает часть сумок — как раз, где коврики, направляясь к выходу из кафе. — Тэхён, я жду адрес. Тэхён смеётся с чужого безапелляционного тона, забирая оставшиеся вещи, и следует за финансистом, усиленно уговаривая себя успокоиться хотя бы немного и не пугать Чонгука своими вдруг проснувшимися эмоциями. Хотя, это с какой стороны посмотреть: ответственность вся как раз на нём сáмом, Чонгук своими немногословными разговорами и внимательными глазами мягко Тэхёна подтодкнул к рассказу о себе, негласно спросил разрешения заглянуть в потаённые уголки души (туда, где об искусстве), и тем самым раскрутил художника на откровения, о которых никто больше не спрашивал. Никто, кроме Чонгука. Тэхён внутри вдруг чувствует давно, казалось бы, забытые отголоски чего-то радостного, искорки надежды, появляющиеся из раза в раз, когда финасист снова и снова удивляет его. Или же просто даже сдержанно и осторожно ему улыбается. Они в результате всего теперь в машине Чонгука едут в ту самую галерею; в багажнике и правда уместили несколько их собранных за сегодня сумок с материалами для кафе, а туман и облачность, висевшие в воздухе все последние часы, окончательно превратились в спускающийся струйками по лобовому стеклу дождь. Дворники размазывают его в разные стороны, мешая со светофорами и мерцающими фарами других машин по разные стороны, а в салоне снова — тепло, тихо, уютно и сумрачно, лишь с мягким освещением панели управления. На сей раз только за рулём Чонгук. Самое важное отличие — они не в стрессе. Не нервничают, как в тот раз, когда познакомились ближе, выяснив, что на деле косвенно знакомы задолго до всех последних событий с участием одной личности, об имени которой не хочется вспоминать. Тэхён невольно мотает головой, отгоняя непрошенные мысли. Только не сейчас. Не тогда, когда ему так хорошо. Можно ведь тоже расслабиться совсем немного? Пока здесь, в салоне машины, рядом с человеком, с которым ему правильно-спокойно и, — он уверен, — не грозит никакой опасности. Кто бы знал, почему у него уровень доверия к Чон Чонгуку там, где он есть. Он и сам, правда, не знает. Однако делает всегда так, как чувствует. И в людях не ошибался ни разу… кроме того случая. Он смотрит украдкой на чужой вечно-сосредоточенный профиль: на секунду какая-то мигалка за стеклом контрсветом освещает лицо Чонгука, пока он заодно кидает взгляд на GPS. Тэхён видит аккуратно уложенные иссиня-чёрные волосы, едва касающиеся воротника светлой рубашки под ними, и родинку на спинке носа. Она похожа на нерастаявшую шоколадную крошку, и эта мысль вызывает невольную улыбку на губах. Он снова еле заметно мотает головой, потому что чувствует, как тепло в салоне морит его и путает сознание, медленно утягивая в сон. — Всё в порядке? — Чужой мерный голос чуть-чуть отрезвляет, и Тэхён подсобирается, ныряя рукой в карман за мобильным, чтобы отвлечься пока хоть на что-нибудь. — Да. Я в порядке. А ты? — Ты выглядишь немного сонным. Но мы почти приехали. — Так и есть, — даже не собирается лукавить, он усмехается, тыкая на пришедшее получасом ранее сообщение от Чимина. Друг делится фото электронных пианино разных моделей, сообщая, что они с братом выбирают первое, хотя третье больше нравится родителям, пока Тэхён здесь едет по незапланированному на сегодня маршруту — знакомить финансиста со своими портретами. — Чонгук… ты не ответил. — По поводу чего? Тэхён делает паузу. — У тебя всё хорошо? — Сейчас — да. — от Тэхёновых глаз не ускользает еле заметная улыбка, и отражение дорожной полосы в тёмных глазах будто становится ещё ярче, высвечивая их неонами бликов. В галерее оказывается на удивление немноголюдно. Видимо, дождь всё же сделал своё дело, окончательно отогнав желание большинства случайных или не очень посетителей оказаться здесь в вечер субботы, чтобы поразглядывать современное и не только искусство. Тэхёновы же портреты — как и обычно, экспонированы здесь уже второй год, висят на просторных светлых стенах, разбавляемые другими сюжетными картинами и тем самым, что Чонгук со знанием дела теперь, подходя ближе, идентифицирует как «натюрморты» (Тэхён искренне улыбается, кивая на каждое правильное утверждение). В зале играет еле слышная музыка, разбавляемая аккуратными разговорами и стуком каблуков немногочисленных посетителей помимо них двоих, и Тэхён вновь ловит умиротворение, встречаясь взглядами с персонажами своих работ, подходя ближе. Он любит заезжать сюда. Следом подходит и Чонгук, осторожно вставая наискосок. Тэхён видит краем взгляда его ровный профиль, и даже вполоборота чувствует, насколько старательно сейчас производится анализ увиденного в чужой голове. — Этот портрет был третий по счёту в этой серии, я уже немного расписался по ходу дела. Работали с ним вживую с натуры. Было здорово, далеко не все на это соглашаются. — Он негромко поясняет. — Насколько это важно? Работать с натуры, — Чонгук делает шаг ближе, вставая прямо перед холстом, натянутым под рамой. — Это безупречно. Самый лучший вариант из всех возможных. Ты видишь человека вживую. Видишь все нюансы, допускаешь погрешности, потому что он перед тобой живой, дышащий, вертящийся. Хочешь его приклеить к месту, чтобы не двигался вообще, а на самом деле — в этом весь цимес ситуации, и ты это понимаешь в глубине души. — Он усмехается. — А если не с натуры? — Чонгук интересуется, не отводя взгляда от работы, смотря то сверху вниз, то внимательно вглядываясь во что-то посередине портрета актёра. — С фото тоже можно, и можно хорошо, но… — Того самого эффекта нет, и ты не видишь душу человека воочию? Я понял. — Да. — Тэхён улыбается. — Ты всё правильно понял. — Добавляет тише. Они обходят все Тэхёновы работы по очереди, Чонгук и дальше спрашивает о разном, и о технической стороне вопроса в том числе, и это Тэхёна заставляет изнутри светиться. Он с огромным удовольствием делится разными моментами, приходящими на ум, вспоминает ситуации, случавшиеся, пока шла работа над каждой картиной, и рассказывает об открытии экспозиции, на котором присутствовала вся труппа этого театра, и даже его преподаватели из академии. Снова заходит в счастливые воспоминания, снова делится, рассказывает — отдаёт мужчине рядом частички своей души, и чувствует при этом… облегчение. Тэхёна прошибает этой мыслью, когда, стоя у предпоследней работы, он заканчивает говорить Чонгуку о том, почему здесь использовали тёмный фон — в контрасте с яркими блондинистыми волосами молодой девушки-актрисы. Чонгук снова что-то комментирует, Тэхён — стоит впереди, жестами указывая на части картины, а потом, отходя назад, упирается спиной в чужое плечо, — а оно, мы помним — ...немного выше его собственного. Упирается, тут же делая шаг в сторону, чтобы ненароком не наступить на чужую дорогую обувь и не споткнуться, и вдруг чувствует, как его со спины уверенно придерживает чужая ладонь. Он поднимает глаза на её обладателя, всё так же задумчиво-сосредоточенно изучающего холст, и Тэхёну кажется, что он смотрит прямиком в чужое сердце и насквозь в тот самый момент, когда Чонгук следом чуть поворачивается, и встречается с ним взглядом. Тэхёна же во второй? Или уже третий раз за сегодня?.. пробирает мурашками от простого зрительного контакта так близко. В этой тишине, где они снова ничего не говорят, можно почти услышать звуки своего собственного сердцебиения. Кажется, будто всё вокруг вообще исчезает — посетителей в зале больше вдруг не оказывается (как давно ушли они все, оставляя экспозицию лишь в распоряжении них двоих?). Тэхён не может отвести глаза. Он рвано вдыхает, утопая в чужом космосе, а следом лишь мажет взглядом по ещё одной маленькой родинке под нижней губой Чонгука. Случайно. Пока стоит так вблизи, там, где так легко коснуться указательным пальцем — и оставишь крошечное пятнышко. Ему хочется — он осторожно улыбается, и только спустя ещё несколько мгновений отпускает внимательный взгляд тёмных глаз над ним, отступая вбок ещё на полшага. А следом чувствует, как чужая горячая ладонь аккуратно скользит вверх до его лопаток. И где-то здесь его сердце почти останавливается. — Наверное… Людям трудно долго сидеть без движения. Позировать. Поэтому и отказываются от этого. — Чонгук откашливается, после осторожно убирая руку со спины Тэхёна. У него же там теперь тепло, расползающееся, кажется, уже под самой одеждой. — Да, это часто бывает… — Тэхён кивает, ощущая смущение, вновь одолевающее его щёки румянцем. Но дальше не отходит. Ему не хочется. Ни двигаться, ни чтобы этот момент, разделённый Чонгуком, им, и его работами, хранящими тысячу и одно собранное в себе чувство — когда-либо прекратился. — Работать вживую — это очень личный… процесс. Многие не выдерживают долгих часов один-на-один с тем, кто тебя пишет. Это свой, особенный вид отношений. Он заканчивает мысль, и в зале устанавливается окончательная тишина. Музыку почему-то тоже отключили, видимо, вечерний час и почти полное отсутствие посетителей — достаточная причина для администраторов галереи. Чонгук больше ничего не говорит, снова становясь задумчивым, и вдобавок теперь ещё — немного отстранённым. Тэхён замечает вновь появившуюся складку меж бровей, когда финансист проходит дальше к следующим, последним на стене работам других авторов, и оглядывает их недолго, после возвращаясь к середине зала, сообщая, что они, вероятно, могут идти. — Было интересно, — мужчина делится уже на выходе, в светлом чистом гардеробе накидывая обратно своё пальто, укрывающее тёмным полотном плечи. — Ты очень хорошо рассказываешь обо всех деталях процесса создания, мне нравится знать, что находится по ту сторону чего бы то ни было. — Чонгук. — Тэхён окликает его, уже подходя к машине и вставая впереди, задерживая у двери. — Тебе… Тебе понравились? Сами работы? Он слабо улыбается, смотря с надеждой, и уже и не стыдясь и не скрывая этого. Ему просто хочется услышать мысли человека о том, что он увидел. Услышать, понять, почувствовать. Неважно, что Чонгук не разбирается в искусстве. Не играет роли, что не знает названий оттенков и слов, которыми можно описать картины, всё это не имеет значения. Тэхёну и не нужно ничего, кроме простого чужого вердикта, ему же это всё больше… отчего-то важно. Чонгук вдруг теряется, но смотрит прямо, так, как есть, молчит совсем немного, не отводя глаз (Тэхён уверен: думает, как правильно оформить мысль), а потом, выдохнув и не моргая, выдаёт лишь негромко единственное, абсолютно искреннее: — Да. Они очень красивые. А у Тэхёна в душе словно взрывается разнопёрыми искрами бенгальский огонь. Стреляет мелкими молниями горячего тепла в груди, заставляя губы растянуться в мягкой-тихой улыбке в ответ. Потому что Чонгук не лжёт. Не ему и не о его работах, это выяснено опытным путём, и сейчас из чужого сердца так же, как и тогда, в мастерской, звучит лишь искренняя правда. Лишь спустя пару мгновений дверь галереи в десятке метров от них хлопает, выпуская наружу кого-то, разговаривающего по телефону, и Тэхён, дёрнувшись, словно отмирает, делая вдруг пару шагов назад, и кусает нижнюю губу, уходя на своё пассажирское сиденье с другой стороны. В глаза финансиста больше не смотрит — теперь боязно (боязно сломаться и, потеряв адекватное самообладание, сказать или сделать что-нибудь, что он... понимает пока что не до конца. Или, на самом деле, не знает, как объяснить самому себе). — Я отвезу тебя домой, и поеду. — Чонгук говорит, заводя машину и ставя телефон в держатель на панели управления. Говорит уверенно, а голос звучит отчего-то севше — Тэхён только надеется, что финансист не простудился в кондиционерах галереи, вечно работающих насквозь со всех сторон и зимой и летом — он бы себе этого не простил. — Ты сегодня устал, наверное, больше, чем планировал. Извини за это. — Говорит тихо, поджимая губы и смотря в окно, за которым проносятся такие же вечерние субботние поездки других людей города, окна домов и плавные, мягкие волны реки Хан, когда они проезжают по мосту. — Спасибо за помощь. Одному мне было бы сложно со всем этим, — он хмыкает, кусая всё так же губу потом, и абстракто указывает на багажник с вещами. — Спасибо тебе за тебя. И за то, что мы были в галерее. — Закончить получается уже почти неслышно и скорее для себя. Чонгук ведёт небыстро. Уверенно, размеренно, — так, что Тэхён снова чувствует себя здесь и сейчас спокойнее всего. Хотя бы с этим фактом он разобрался отчётливо. До осознания всего остального, что происходит с ним на расстоянии меньше-метра от финансиста, дойти своим ходом пока сложно. Но он обязательно всё обдумает… чуть позже. Просто немного позже, после того, как… — Тэхён, не извиняйся передо мной. …после того, как поймёт, что обо всём происходящем думает сам Чонгук. А финансист спокойно довозит их до уже хорошо знакомого района, оставляет машину на таком же знакомом месте (где некоторое время назад оставил свой портфель — правда, машина была секретарская), после помогая донести все приобретения дня прямо до студии Тэхёна. Они оставляют всё в том же самом крохотном коридорчике вплотную к составленной мебели из квартиры, и выдыхают, опираясь на стены рядом. — Жаль, твоя машина осталась в центре. Так бы сразу погрузили всё туда, и ты потом отвёз бы прямиком в кафе. — Ничего, я заберу её завтра. Хочешь чего-нибудь? Я сделаю тебе чай, — Тэхён уже с готовностью скидывает с себя куртку и устремляется к кухонному гарнитуру, но финансист качает головой, говоря, что в самом деле уже поедет домой отдыхать. Нет, он не устал, и нет, Тэхён здесь не при чём. Тэхён, конечно, верит мало. Но улыбается мягко, кивая — ему больше Чонгука хочется, чтобы тот отдыхал в соразмерном с его трудами количестве. И уже на пороге, когда Тэхён его провожает — чужая ладонь вдруг мягко цепляется за его предплечье, его молча останавливают, и разрешить эту ситуацию никто из них не спешит ровным счётом. Потому что Чонгук вдруг спрашивает зачем-то: — Сколько стоит твоя работа над одним таким портретом? Тэхён смотрит вопросительно, ощущая всё такую же горячую руку на своей холодной, и уговаривая вновь забившееся сердце уняться и не стучать так сильно. — Всё… зависит от нескольких факторов, мы рассчитываем это с заказчиками индивидуально. — Тогда рассчитаем это в следующий раз. — Что? — Потому что я хотел бы. Чтобы ты нарисовал меня… вживую. С натуры, как ты говоришь. Тэхён вдыхает резко и чувствует, что он на грани своей личной катастрофы. У него чешутся ладони и горит в груди, пока Чонгук стоит здесь на пороге его студии, смотрит на него своими тёмными и невозможно серьёзными глазами, и так вдумчиво сообщает, что хочет попозировать для своего портрета. Тэхёну кажется, что он от убивающей искренности мужчины сейчас взорвётся на сотни обжигающих звёзд. — Чонгук, когда ты меня держишь… — Он выдаёт буквально то, что мучает его голову бьющими наббатом мыслями сильнее всех остальных. Чонгук же рядом вдруг словно осознаёт, что в самом деле так и касается художника всё это время, вспыхивает, спешно убирая ладонь: — О, Боже, извини. Это вышло случайно. Я не… — Когда ты держишь меня, я чувствую себя живым. — Он сдаётся, ему вдруг хочется закричать, сжать весь земной шар в своих ладонях и рассказать всему миру, потому что… вот. Вот оно, он ощутил наконец отчётливо и ясно: это то, что он чувствует, пока Чонгук находится рядом. Ему хочется жить. Наконец не вопреки, а благодаря. Жить, чтобы чувствовать всё это. Его впереди встречает чужой осознанный взгляд, сейчас лишь немного ошарашенный: Чонгук хмурится еле заметно, задышав тоже чаще; Тэхён это видит и слышит, находясь совсем рядом, а после — не боится, и, не колеблясь, протягивает руку и берёт горячую широкую ладонь финансиста в свою. Мягко и уверенно, и так же и в его груди закручивается ураган того самого чего-то, что он ощущает весь этот день насквозь, и что не давало ему покоя с самых первых встреч с Чонгуком. Он держит чужую ладонь, мягко обнимая своей и накрывая другой, прижимая к груди, пока мужчина напротив, застыв, не двигается. Он только дышит ещё чаще (о, как Тэхён понимает), и смотрит, смотрит, смотрит, смотрит ему прямо в самую глубину истерзанного сердца. Тэхёну кажется, что прямо здесь и сейчас оно и начинает заживать. — Дыши, — он шепчет, с волнением разглядывая чужое лицо напротив, подрагивающие тёмные ресницы, когда Чонгук, по-прежнему молча и шумно вдыхая воздух, опускает взгляд на их руки, и его чёрные волосы сбиваются на лоб — Тэхён одной ладонью тянется, чтобы кончиками пальцев почти что невесомо убрать мешающие пряди ему за ухо. Как же невозможно. Между ними — жалкие сантиметры расстояния. Он смотрит в шоколад тёмных глаз напротив, и хочет остаться в этом моменте навсегда. — Напиши мне, когда будешь дома. Хорошо? — Произносит неразрывно тихо-тихо, смотря в волнении, и Чонгук, наконец глубоко вдохнув, моргает, и облизывает сухие губы. А после — медленно кивает ему в подтверждение. Он не роняет больше ни слова с момента разговора о портрете, сбивчиво отстраняясь через несколько мгновений, громко сглатывая, и отходит, скрываясь после за створками лифтовых дверей. Тэхён только помнит, как после этого видел машину финансиста, стоявшую в месте парковки ещё около семи-восьми минут после его ухода, и, проводив её потом взглядом, пошёл и умылся холодной водой прямо у раковины в студии. Надеялся, что это поможет отрезвить ураган бушующих мыслей в голове, и это в самом деле помогло на какие-то доли секунд — он остудил щёки, но не руки и сердце, — те по-прежнему горели, хранив присутствие человека на коже, под кожей — первые, и где-то в самой сути и сердцевине души — второе. Тэхён после всего случившегося осознал факт номер два: что бы всё происходящее ни значило, — пути назад у него… нет. И обратно ему уже не хочется. «Дома.» Он получает обещанное смс финансиста тем же вечером спустя примерно час и, кусая губы, глубоко вдыхает и сильно зарывается пальцами в волосы. Ему после сегодняшнего дня так хорошо. Что бы всё происходящее с ним рядом с Чонгуком ни значило — ему до невозможного не хочется, чтобы это прекращалось. «Дома» Чонгука похоже на неожиданное «дома» и Тэхёна всякий раз, когда они видятся. От присутствия финансиста рядом каждый раз лучше. Ему в буквальном смысле легче дышать, пускай это дыхание в какие-то моменты и сбивается к чёрту. Ему хорошо от всех чужих слов, внимания, вопросов, того, что Чонгук делает, не объясняя и просто действуя, в своём стиле, уверенно, продуманно. Ему хорошо в моменты, когда Чонгук смотрит на него. И улыбается. И как называются… такие взаимоотношения?