Другие времена

Закрыв дверь за последним пациентом, Уилсон без сил падает на диван и устало трёт глаза. Он вообще часто бывает усталым в последнее время — ему это несвойственно, но он не удивлён: сомнения и тревоги, по его наблюдениям, всегда забирают у людей много сил. Хаус не заходил к нему всё это время. Даёт возможность подумать? Или просто увлёкся новым делом? Уилсон не знает, но прямо сейчас не чувствует в себе решимости разбираться. Очень хочется домой и спать. Он объезжает вечерние пробки, делая большой крюк — но лучше намотать лишние двадцать миль по пустым окраинным дорогам, чем терпеть бесконечное ожидание и красные стоп-сигналы впереди стоящих машин. Перешагнув порог своей квартиры, он даже не тратит силы на то, чтобы повесить плащ — кидает его прямо на пол, а портфель сверху. Потом, сходив в душ и улёгшись в кровать, Уилсон пялится в темноту и раздраженно вертится с боку на бок. Сон не идёт, несмотря на усталость. В голове какая-то каша из мыслей. Обрывки фраз выныривают на поверхность и тут же тонут, потопленные новым воспоминанием. «Сейчас другие времена». «Люди идиоты. Даже не знаю, которые и хуже: те, что делают ради любви всё, или те, что ничего не делают». «У тебя кетчуп на щеке». Последняя фраза заставляет вздрогнуть. С ней вместе возникает и картинка. Они с Хаусом пошли на матч по лакроссу. Уилсон удивлённо поднял брови, когда Хаус позвал его: единственным, что Уилсон слышал от него про эту игру, были насмешки: «Но они же выглядят нелепо с этими своими сачками, скажи?». Оказалось, билет от бывшего пациента. — Надо же, — удивился Уилсон. — Кто-то вспоминает тебя с благодарностью?.. Тебя? Да ещё и билеты шлёт? Хаус поморщился. — Билеты он прислал остальным. Я одолжил, они неименные. — Ты неисправим! — Уилсон всплеснул руками. — Не понимаю, о чём ты. Спас-то его я, не они, — пожал плечами Хаус. — Так идёшь? Потом они сидели на трибуне, поедая хот-доги и потешаясь над тем, какая же это всё-таки дурацкая игра, и тут Хаус сказал: — У тебя кетчуп на щеке. — Что? Где? Тут? — спросил Уилсон, вытираясь салфеткой. — Да нет, на другой, — указал Хаус, откусывая свой хот-дог. — Боже, ну ты… — он закатил глаза и, придвинувшись, большим пальцем провёл от уголка его губ до скулы. Уилсон вздрогнул от неожиданной мягкости прикосновения и уставился на него. Хаус, как ни в чём не бывало, слизнул кетчуп со своего пальца и нагнулся достать пиво из-под сиденья. — Это не на щеке, — хрипло проговорил Уилсон, исподлобья глядя на него. Что-то произошло на поле: трибуны взорвались оглушительным рёвом, все вокруг вскочили со своих мест — только они двое остались сидеть, равнодушные ко всеобщему возбуждению. Хаус, не поднимая головы, кивнул, соглашаясь, что это не щека, и, воспользовавшись возможностью, открыл пиво о спинку впереди стоящего кресла. Протянул бутылку Уилсону — и только тут заметил, что он всё ещё на него смотрит. — Что? — Скорее прочитал по губам, чем услышал Уилсон. Он и сам бы не смог ответить «что». Просто от этого жеста всё как-то встрепенулось внутри, защемило, как от тоски по ушедшей юности. Как от грусти по несбывшейся любви. Хаус замер с вытянутой рукой и вопросительно поднятыми бровями. Объясняться не хотелось, поэтому Уилсон молча взял протянутую бутылку и сделал несколько глотков, стараясь не обращать внимания, что Хаус продолжает вопросительно смотреть на него. До конца матча он так и не сумел взглянуть на Хауса в ответ. С этого дурацкого кетчупа всё и началось. Казалось бы, ерунда какая, стёр кетчуп со щеки… И Уилсон так думал. Очень усердно думал. Но мысли эти почему-то имели совсем обратный эффект. Чем больше он старался убедить себя, что ничего такого не случилось — тем меньше ему так в действительности казалось. Неужели за всё это время Хаус ничего не забыл?.. Неужели что-то между ними всё ещё возможно? Как ещё объяснить эту необъяснимую нежность? Все эти годы он вёл себя так, словно та ночь просто приснилась Уилсону. И вот теперь, когда Уилсон сам запутался в себе, полез к нему с поцелуем — теперь это?..

***

Утром Уилсон без аппетита ковыряет омлет и задумчиво смотрит на запись в ежедневнике. «Хопкинс, 18:30» Вечер встречи выпускников, о котором он совсем забыл, занятый своими внутренними метаниями. Приглашение пришло пару месяцев назад — как раз тогда, когда он съехал от жены, ещё не бывшей. Она передала ему конверт спустя несколько недель, когда они встретились у адвоката. Уилсон рутинно занёс дату в ежедневник и больше не вспоминал об этом — пока не сел просматривать планы на ближайшую неделю и не наткнулся на эту запись. Он всегда испытывал сложные чувства по поводу этих вечеров. Приятно встретить старых знакомых — неприятно встретить старые воспоминания. Некоторые из них, конечно, отзываются теплом в груди, но другие вызывают лишь горечь и сожаление. Сейчас, когда он не находит себе места от сомнений о том, что между ними с Хаусом, ехать туда, где всё началось — не слишком ли это большая жестокость по отношению к себе? Хаус обычно не ездил на эти встречи — говорил, что ему хватает разнообразия идиотов и в больнице. Может, оно и к лучшему — с ним точно было бы тяжелее. В открытое окно вместе с щебетом птиц с улицы влетают другие звуки: перекрикивая гудение мусоровоза, начинают переругиваться дворники. Уилсон не сразу осознаёт, что это за шум, а, осознав, вздрагивает, выругавшись. Машина всегда приезжает в одно и то же время, и дворники всегда ругаются — это что-то вроде традиции. За месяцы жизни в этой квартире Уилсон уже привык ориентироваться по этому звуку и знал: если он застал его до выхода на работу — дело идёт к опозданию. Выкинув в помойку недоеденный омлет, Уилсон с досадой швыряет тарелку в раковину. Секунду спустя ему становится стыдно перед самим собой — приходится вернуться и проверить, не разлетелась ли тарелка на осколки. — Что эта жизнь со мной делает, а? — глядя на вполне благонадёжно-целую тарелку вздыхает он, прежде чем, наконец, выбежать из квартиры к лифту, на ходу надевая плащ и пытаясь не запутаться в рукавах.

***

Хаус сидит, совершенно довольный жизнью, на его диване и тростью гоняет по полу пустую бутылку из-под минералки. Уилсон старается не обращать внимания на звук и невозмутимо выписывать рецепты — но когда Хаус подбрасывает бутылку в воздух и ловит на ручку трости, становится ясно, что это что-то вроде распускания павлиньего хвоста: типично-хаусовская попытка привлечь внимание, всеми силами делая вид, что он совсем не пытается привлечь внимание. Уилсон вздыхает и откладывает рецепты в сторону, показывая, что готов слушать. — Чем займёшься в выходные? — вкрадчиво спрашивает Хаус. Уилсона одолевает нехорошее предчувствие. Такие вопросы от Хауса — это всегда не к добру. — Да так… Были планы… — неопределенно тянет он, не желая признаваться в своих сомнениях по поводу Хопкинса. — Да? Ну и какие? — Тебе-то что? — Уилсон идёт в нападение, потому что с защитой у него полный провал. — Есть предложения? — Вроде того, — говорит Хаус, вставая с дивана и направляясь к двери. Он не трудится поднять с пола бутылку. Уилсон ждёт, изо всех сил сдерживая себя от того, чтобы спросить — он знает, что Хаус именно этого и добивается. Это что-то вроде игры. Чья выдержка возьмёт верх? Хауса, которой и сам хочет сказать, раз уж начал разговор? Или Уилсона, которому интересно, в чём же дело? Они оба не хотят сдаваться первыми, но оба не могут не сдаться. Хаус останавливается у приоткрытой двери и замирает на секунду. Они с Уилсоном говорят одновременно: — Так что за планы? — говорит Уилсон. — В Хопкинс съездить не хочешь? — спрашивает Хаус, не оборачиваясь. Тон его преувеличенно равнодушный. Уилсон теряет дар речи. Почему-то это кажется важным. Он не суеверен, но верит в символизм. Там, где всё началось и закончилось, всё может и возродиться. Как будто это место имеет особую силу, и только там начать всё заново будет правильно — будто сделать работу над ошибками. — Как раз думал об этом, — растерянно говорит он. — Не уверен, что очень хочу, но если ты поедешь… Хаус оборачивается в притворном удивлении: — Не уверен? А как же воспоминания о приятном прошлом? — На последних словах он делает многозначительное движение бровями, и Уилсон, уже не сомневаясь, что это намёк, краснеет. — Да, воспоминания — это замечательно, — мстительно говорит Уилсон, чувствуя острое желание подколоть его в ответ. — Например, тот раз в университетской лаборатории, когда ты… — Ох, заткнись, — перебивает Хаус, скривившись. Уилсон борется с искушением из вредности продолжить и посмаковать все детали, потому что Хаус ненавидит вспоминать тот случай — но всё же в нём недостаёт злорадства, чтобы сделать это. Вместо этого он сдаётся и говорит: — Поехать вместе отличная идея. — Тогда ты за рулём, а я пью, — заявляет Хаус и, не дав Уилсону опротестовать эту несправедливость, спешно скрывается за дверью.

***

— Я думал, пить ты собираешься на банкете, — говорит Уилсон, наклоняясь к Хаусу и протягивая руку за ремнём безопасности с его стороны — потому что он заявил, что не станет пристёгиваться, а Уилсон понял, что проще сделать это самому, чем пытаться его переспорить. Он старается не думать о том, что это только повод оказаться ближе — для них обоих. Повод, который Хаус придумал и которым Уилсон счастлив был воспользоваться. Приходится почти приобнять Хауса одной рукой, чтобы дотянуться до ремня. У него невозмутимое лицо, но Уилсон слишком хорошо знает его, чтобы не заметить искру чертовщинки в его глазах. Хаус отхлёбывает вермут прямо из бутылки, что, на взгляд Уилсона, слегка кощунственно, но он больше завидует, чем злится — хоть для виду и дёргает ремень, выказывая недовольство. Хаус фыркает, высыпает на ладонь две таблетки викодина, закидывает их в рот и запивает ещё одним глотком. — Конечно, ни в чём себе не отказывай, — ворчит Уилсон. — Что может быть круче, чем приехать на встречу выпускников в джинсах, мятой рубашке и пьяным в сопли? — По-твоему, лучше приехать в смокинге и трезвым? — язвительно поддевает Хаус, явно довольный собой. На самом деле Уилсон не то чтобы так считает. Если бы не нужно было вести машину, он бы и сам рад был напиться до начала вечера. Признаваться в этом он, конечно, не будет. — Ты, может быть перепутал. У нас сегодня трип в прямом смысле, а не в переносном. — Зачем разграничивать? — философски замечает Хаус, доставая из кармана пиджака пачку сигарет. — О-о-о, ну нет! Ты не будешь курить в моей машине! Вместо ответа Хаус крутит колёсико зажигалки и, затянувшись со свистом, выдыхает дым в сторону Уилсона. — Ты невыносим! — Ну да, — Хауса явно забавляет всё происходящее — как и всегда, когда он доводит Уилсона. — За это ты меня и любишь, верно? Уилсон теряется, не зная, что ответить. Мысли бегают в голове, как перепуганные тараканы, сталкиваясь друг с другом — но в конце концов он понимает, что, даже если его панические поиски остроумного ответа и увенчаются успехом, он уже молчит слишком долго для того, чтобы имело смысл вдруг заговорить. Так что он просто заводит машину и делает вид, что очень сильно сосредоточен на дороге. На самом деле они отлично проводят время в пути. Ехать им без малого три часа, и они успевают целиком послушать «Вестсайдскую историю», подпевая по ролям — когда включается «Tonight» и Хаус поёт за Марию, гримасничая, Уилсон хохочет так, что приходится остановиться на обочине, чтобы не улететь в кювет. Потом они обсуждают университетские годы, не сговариваясь обходя острые углы и неоднозначные темы, но это выходит как-то очень естественно, так что Уилсон в конце концов немного расслабляется. За последнее время он успел позабыть это чувство — просто удовольствие от бессмысленной дружеской болтовни. Они останавливаются выпить кофе в придорожной закусочной — Хаус добавляет в свой стакан вермут, а остаток переливает во флягу и выкидывает опустевшую бутылку. Уилсон наблюдает за ним с растущим волнением — потому что он спокоен, расслаблен и как-то мечтателен, и это вызывает у Уилсона желание выпить побольше горького кофе, потому что иначе он просто потонет в этом сиропе своих слащавых мыслей и захлебнётся чувством теплоты в груди. Когда уже темнеет, они въезжают на парковку, где полно других машин, и эта лёгкость улетучивается из салона, едва Уилсон глушит мотор. Они сидят молча какое-то время, Хаус докуривает сигарету, выдувая дым в открытую дверь и не глядя на него, а потом первым выходит из машины. Уилсон едва сдерживается от того, чтобы предложить ему просто развернуться и поехать обратно — потому что ему совсем не нужны все остальные. Он уже всё для себя решил.