я не отпущу тебя

Ночь на вершине горы была царством тишины, пронизанной шепотом ветра, будто старый сказитель, рассказывающий легенды о мире за горизонтом. Воздух прозрачен и холоден, словно хрусталь, отражающий мириады звезд, рассыпанных по темно-синему небу. Дом на вершине стоит одинокий, как корабль, брошенный на милостью судьбы, но внутри него горит хоть и слабый, но уютный огонь, отражаясь в окошках мягким светом. Он — свет жизни, тепла и умиротворения, противостоящий холодной бездне ночи. За стенами дома царит мир и покой, нарушаемый лишь звуками природы. Старые сосны стоят вокруг дома, словно воины, охраняющие его от невидимых врагов. Их ветви шелестят на ветру, издавая звук, похожий на шепот древних богов. Внутри дома пахнет деревом и смолой, а в очаге трещит огонь, будто сердце самого дома бьется в ритме ночи. Свет от пламени танцует на стенах, рисуя призрачные тени, подобно живым существам, что таятся в темных углах. В этом месте время словно замирало, уступая место вечности, в которой мир ощущается более реальным, более глубоким, более завораживающим. Комната погружена в густую темноту, нарушаемую лишь холодным светом луны, проникавшим сквозь небольшое окно. Он скользит по полу, оставляя узкий полосатый след на футоне, раскинувшимся посреди комнаты, будто остров в безбрежном море ночи. На импровизированной кровати лежат два силуэта, их тела переплетены, точно две ветви, растущие в одном направлении. Они лежат в тишине, в которой каждое дыхание звучит особенно громко, как симфония двух сердец, бьющихся в унисон. Один из них, темноволосый и стройный, лежит на спине, его рука опирается на подушку, а вторая обнимает второго парня, закрывая его от холодной ночи. Второй смотрит на лицо любимого, на его спокойные черты, на длинные ресницы, отбрасывающие тени на щеках. Его сердце трепещет от любви, от счастья быть рядом с ним, в этой комнате, окутанной ночным покоем. Они не говорят, ни звука не издают, но их тела рассказывают свою историю. Их тепло, их близость, их спокойное дыхание были лучшими словами, лучшей песней любви, звучавшей только для них двух в этой темной комнате. В комнате пахнет свежим бельем, древесиной и сладким ароматом блаженства, который никто, кроме них, не может почувствовать. В этой темноте они едины, словно две звезды, сияющие в бесконечности вселенной. Танджиро тянет руку к лицу напротив, осторожно проводит пальцем по щеке, слегка давя на синие отметины, будто хочет убедиться, что они реальны. Холодная кожа под пальцами словно мрамор, но в ней пульсирует жизнь, свидетельствуя о неугасимой красоте. Он видит только узоры, демонические и манящие, подобно чернилам небес, капнувшие на землю. Он видит в них некую тайну, скрытую в глубинах души любимого, тайну, которую он хочет разгадать. Он заворожен их несовершенством, словно в них заключается истинная красота. Метки не портят его лицо, а делают его еще более загадочным, еще более притягательным. Юноша не может оторвать взгляд от них, они будто гипнотизировали его, заставляя забыть о всех проблемах и беспокойствах. Он любуется ими, как художник, создавший шедевр из простых линий. Он видит в них не зловещие отметины, а рисунки, созданные самой жизнью, рисунки, которые не нужно скрывать, а нужно показывать миру. Он вновь проводит большим пальцем по щеке, ощущая в ней трепет, и затем прижимается к ней губами, словно хочет отпечатать на ней свою любовь, свою преданность, свою нежность. Он уверен, что в этих демонических узорах он видит не болезнь, а красоту души, а красота души никогда не может быть плохой. Затем он встречается с голубыми, не менее очаровательными глазами, любуется теперь и ими тоже, будто писатель, что перечитывает из раза в раз созданное своими руками искусство, и в глубине души он понимает, что красота любимого для него не зависит от внешних факторов, она лежит где-то там, внутри, и ничто не может ее испортить. Гию долгих гляделок не выдерживает — зарывается носом в волосы, словно хочет впитать в себя их аромат, их тепло, их жизнь. Волосы мягкие, как шелк, и пахнут солнцем, летом и чем-то еще, нежным и неповторимым, что может быть только у самого мальчишки. Он вдыхает запах глубоко, будто желает наполнить себя этой нежной энергией, этим волшебным запахом. Он не может надышаться им, не может оторваться от этого счастья, этой ласковой зависимости. Он крепко обнимает парня, желая только одного — прижать к себе навсегда, слиться с ним в одно целое. Его руки сильные, но нежные, хотят защитить парня от всего плохого, что может подстерегать их в этом мире. Томиока чувствует биение его сердца, как слабый удар в грудь, и это биение ему дороже всего на свете. Он закрывает глаза, и в этой тишине он чувствует только тепло юноши, его дыхание, его жизнь. Сейчас он испытывает самое прекрасное чувство в мире, чувство быть любимым, чувство быть нужным, чувство быть счастливым. Он никогда не захочет отпускать его, никогда не захочет оказаться без тепла Камадо, без его аромата, без его любви. Он хочет быть с ним всегда, хочет проживать с ним каждый день, каждую минуту, каждую секунду. Танджиро прижимается к нему ближе, словно хочет впитать в себя все его тепло, всю его энергию. Носом он утыкается в изгиб шеи, будто хочет найти самое уязвимое, самое нежное место, где биение его сердца отдается ритмичным ударом. Он вдыхает аромат его кожи, аромат жизни. Этот аромат ему уже давно родной, знакомый, успокаивающий. Он мог бы вдыхать его вечно, не ощущая усталости, не ощущая времени. Но ничто не вечно, так ведь? – Я останусь здесь, – первым заговаривает Гию, заставляя слегка отстраниться от себя младшего. Он ловит на себе вопросительный взгляд, слышит немой вопрос, на который сразу дает ответ: – ты, наверное, и сам слышал учителя Урокодаки. Находиться рядом с тобой и скрываться одновременно в кругу охотников мне опасно, ровно так же, как и тебе. Я не хочу больше подвергать тебя этой опасности, – демон с невероятной заботливостью проводит рукой по локонам Камадо, буквально через одно только касание передает ему всю свою нежность, которую он ощущает, находясь рядом с ним. – Понимаю... – вполголоса отвечает мальчонок, опустив заметно погрустневшие глаза. – Тогда я уйду завтра на рассвете. Боюсь, если меня не будет слишком долго, меня могут заподозрить в чем-то. – Я провожу, – на лице Томиоки скользнула слабая улыбка. – Возвращайся поскорее. – Эй, я же не сейчас собираюсь уходить! – хихикнул охотник, вновь прижавшись к телу старшего. – Знаю, – усмехается темноволосый, – но я не выдержу долгого ожидания. – Знаю.

· · ─────── ·•· ─────── · ·

Как и планировал Танджиро, уже на рассвете он готов выдвинуться в путь. – Я скоро вернусь, – стоя перед дверью, он в последний раз перед дорогой одаривает Гию яркой улыбкой. – Знаю, – отвечает демон, поглаживая чужие вьющиеся волосы. – Будь осторожен. – Знаю. Камадо на прощание тянется за очередной порцией объятий, и без доли сомнения Гию прижимает его к себе так сильно, так нежно, что прямо сейчас юноша готов раствориться в его руках без остатка.

***

«Знаю» — последнее, что Томиока услышал перед уходом парня. Идет четвертый день с момента, как Танджиро отправился обратно в Поместье. Идет четвертый день невыносимых и мучительных ожиданий его возвращения. Идет четвертый день непрерывных беспокойств Гию. Зеницу покинул их в тот же день, когда и пришел, заявив что задерживаться он больше не может, в отряде понять могут неправильно. И это заявление болью отдалось в грудной клетке, ибо демон ранее уже слышал похожую фразу. Сейчас, стоя неподалеку от дома, он поглаживает мягкие черные перья своего ворона, который, оказывается, ни на секунду не покидал его все это время, который наблюдал за ним с высоты, и только прошлой ночью решил показаться своему хозяину, впервые за долгое время приземлившись ему на плечо. Томиока подготавливает себя вновь отправить его в полет. На этот раз в свободный. – Я тебе больше не нужен, понимаешь ведь, – говорит он птице. – Тебе больше не понадобиться передавать мне приказы от Господина Убуяшики. – Нет! – громко отвечает ворон. – Но я буду сообщать вам об опасности! Я был и всегда буду предан только вам одному! Темноволосый в удивлении слегка приоткрывает рот, а птица лишь смотрит на него своими пронзительными, умными глазами. Преданность, которая буквально горит в этой птице — это не просто ее черта, это тихий, но могучий поток, текущий сквозь века, соединяющий сердца, несмотря на расстояния и время. Это невидимая нить, крепче стали, связывающая души, позволяющая выстоять перед любыми испытаниями. Она не требует громких слов, не ищет награды. Это тихая и спокойная сила, готовая жертвовать собой, защищая то, что дороже всего. Это искреннее желание быть рядом, несмотря на преграды и несчастья. И именно это желание трепещет внутри ворона. Преданность не знает границ и ограничений. Это искренняя забота о ком-то, глубокое желание счастья и благополучия для того, кому отдано сердце. В их случае — ворон еще тогда, много лет назад, отдал свое сердце и всего себя Томиоке. Еще тогда он в полной мере осознал, что будет рядом с Гию всю его жизнь, до последнего вздоха. Преданность также не ищет отдачи, не ставит условий. Она просто есть, словно неизменная звезда, что светит в темноте, давая надежду и уверенность. Это тихая мелодия души, звучащая в глубине сердца, напоминающая о самых важных вещах в жизни. Преданность — это то, что делает мир краше, что приносит свет и радость в жизнь. Это ценность, которую нужно беречь, которую нужно лелеять и которую нужно нести в сердце всегда. И сейчас демон на пути к тому, чтобы осознать и принять это. Он улыбается птице, отводит взгляд к темному небу, а внутри снова возникает чувство беспокойства и тревоги.

***

– О Томиоке Гию никто больше не узнает, однако он должен скрыться так, чтобы отныне его никто не нашел. Найдут — убьют. Убьет кого-нибудь из людей он — найдут и убьют его самого. Для наших он, кроме тебя и Шинобу Кочо, официально мертв. Сказать ему об этом должен ты сам. Сбежишь с ним — автоматически будешь признан предателем. Убьют и его, и тебя на месте, как только обнаружат. Надеюсь, ты согласен с моим решением? Юноша стоит на коленях, словно у алтаря, голова его опущена, а сердце колотится в груди, будто пойманный в клетку воробей. В ушах звенят слова, прозвучавшие как приговор, но одновременно как и милость. Это была сделка, с одной стороны — мягкая, дающая Гию некий шанс начать все с чистого листа, а с другой — жестокая, забирающая часть души мальчишки, ибо этой частью и является сам Томиока. Парень готов принять любое решение, лишь бы тот остался в живых, лишь бы иметь у себя хоть какую-то надежду. Он чувствует, как в его груди перемешаваются радость и боль, подобно двум рекам, что сливаются в единый поток, не зная, куда течь дальше. Он поднимает голову, глаза его чутка затуманены слезами, но сами они не текут, а в них искрится та самая бледная надежда. Однако он осознает, что выбора, как такового, у него просто нет. Он должен принять этот приговор, он должен согласиться на сделку. Танджиро встает с колен, ощущая тяжесть на своих плечах, но в то же время чувствуя волну легкости, как будто сбросил с себя невидимый груз. – Спасибо... – вполголоса произносит он. Глава отряда только усмехается в ответ и, вытягивая руку вперед, безмолвно говорит: «Ступай.» И Камадо ушел, оставив за собой тишину и горький привкус победы, которая смешана с горечью потери.

· · ─────── ·•· ─────── · ·

– Танджиро! – позади слышится звонкий голос. – Танджиро, подожди! Мальчишка и обернуться не успевает, как его сразу же валят на землю, обнимая крепко-крепко. – Прости, прости, прости! – чуть ли не в истерике извиняется блондин. – Прости, что наговорил тебе тогда всякой херни! Прости! – Эй-эй, – губы юноши невольно растягиваются в улыбке. Он кладет руку на светлую макушку, слегка взъерошивая волосы обнимавшего. – Все хорошо, я не злюсь. Агацума поднимает на него взгляд, будучи готовым вот-вот расплакаться, и смотрит с нескрываемым удивлением. Конечно, он прекрасно знает о чрезмерно доброй натуре своего товарища, но чтобы настолько... – Что?... Но почему ты не зол? Я же даже и понятия не имел, что ты скрывал... – Чего? – Камадо вопросительно вскидывает бровь. Зеницу, поднимаясь на ноги, протягивает руку другу, предлагая свою помощь. И тот принимает ее, хватаясь за руку светловолосого, крепко сжимая. – Я видел Господина Томиоку, – отвечает блондин, двинувшись вперед, в сторону Поместья «Бабочки», к которому Танджиро направлялся изначально. Словно заранее зная, каков будет следующий вопрос старшего, он спешно дополнил: – Откуда я все знаю — это долгая история. Как придем, так и расскажу.

· · ─────── ·•· ─────── · ·

Уже находясь на нужном им месте, они прошли в тихую, пустую комнату, где им никто не смог бы помешать и уселись друг напротив друга, перед этим сделав по чашке горячего чая. – Вот как... – почти шепотом говорит юноша, после того, как Агацума закончил свой рассказ. Он смотрит на ту самую чашечку с напитком в своих руках, глядит в свое отражение и думает о том, как преподнести слова главы отряда Гию. – Что сказал Господин Кагая?... – Зеницу постарался задать вопрос как можно осторожнее, но увидев, как дернулся его товарищ, что сидит напротив и едва не вылив весь чай на пол, понял, что у него не вышло. – Извини. – Нет, все нормально. Гию должен уйти, чтоб и следа после него не осталось, – он до боли закусывает нижнюю губу. – И сказать ему об этом обязан я. – Танджиро, ты ведь любишь его, да? Камадо устремил взор на друга. Глаза неприятно начало пощипывать, из-за чего он вновь отвел взгляд в сторону, поставив чашку на пол подле себя. Затем, поднявшись на ноги, которые предательски задрожали, под пристальным взглядом блондина он подошел к окну. Он стоит, словно застывший в немом диалоге с ветром, что шуршит за стеклом и шепчет свои тайны. Внутри него бушует буря: холодный ужас от осознания неизбежного, горькая сладость воспоминаний, и нежная, слабая, но упорная надежда на чудо. Каждый вдох, каждый выдох отдается в груди острой, пронзительной болью. Это была не просто боль от расставания, а боль от недосказанности, от нереализованных мечт, от того, что все могло бы быть иначе. Он невольно вспоминает их встречи, каждая из которых для него как ценный бриллиант, отполированный до блеска их общей любовью. Первый взгляд, первый поцелуй, первая ссора, первые слова любви — все это как живые строки из книг, прокручиваемые в его воображении. Он чувствует, как в нем вихрем кружится радость и грусть, словно срастаясь друг с другом и создавая новое ощущение. Радость от того, что он встретил этого человека, что их жизни переплелись в прекрасной мелодии любви. И грусть от того, что эта мелодия скоро может замолчать, оставив после себя только пустоту и холод. Он взглянул на свои руки, на их неровные линии, на шрамы, полученные в битве с жизнью. Он понимает, что каждая из них хранит в себе какое-то воспоминание о Томиоке, как о драгоценном камушке, вставленном в узор его судьбы. Сейчас он хочет кричать, хочет сказать ему все, что не сказал, хочет умолять о чуде, о возможности быть вместе. Но он знает, что не может. Он должен быть сильным, он должен улыбаться, даже если внутри у него все разваливается на куски. Их любовь не умирает, она просто меняет форму. Он будет хранить их моменты в сердце, как драгоценные реликвии, которые никогда не потеряют свой блеск. Он будет жить, он будет дышать, он будет любить его, даже если совсем скоро их дороги разойдутся. – Мне надо идти, – лишь и сказал Камадо, напоследок глянув на своего лучшего друга. – Позже поговорим, ладно? – он улыбнулся. Но улыбка была не такой, какой была прежде. Агацума молчит — ему нечего сказать. Говорить что-то из разряда: «Все будет хорошо» — глупо, по-детски и совершенно неуместно, ибо сейчас Танджиро снова на пути к тому, чтобы потерять еще одного важного ему человека. Он только и может, что провожать парня взглядом. Ничего другого ему и не остается. Юноша вышел из Поместья, оставив за собой тишину и горький привкус прощания. Он совершенно не готов к тому, что эта предстоящая и столь долгожданная встреча окажется последней, но внутри теплится нежное чувство, говорящее о том, что их любовь будет жить в нем вечно, как яркий и неугасимый огонь.

***

Теплый ветер ласкает щеки юноши, сидящего на траве, что любуется восхитительным закатом. Солнце, уходящее за горизонт, оставляет на небе пылающие оттенки алого, оранжевого и пурпурного. Взгляд тут же падает на знакомую фигуру человека, идущего по тропинке. Эту фигуру мальчонок узнал сразу. – С возвращением, Господин Томиока! – Танджиро, подрываясь с места, машет рукой, встречая Хашира «Воды» с широкой улыбкой на лице, которую он, сам того не осознавая, дарит только ему. – Привет, – на выдохе отвечает Гию, проходя мимо мальчишки. Однако, тот просто так не остается в стороне — догоняет и, поравнявшись с ним, составляет ему компанию до их Поместья. – Как прошло ваше задание? – Нормально. – Вы не ранены? Вам что-нибудь нужно? Я могу сделать вам чай или наполнить для вас офуро. – Ты утомляешь еще больше своими разговорами. Просто делай, что хочешь, только оставь меня в покое, – слетает с уст старшего. На секунду он и сам подумал, что сказал это больно уж в агрессивном тоне и слишком уж резко. – Тогда... – начинает Камадо, опустив в один миг погрустневшие глаза. – Я сделаю все необходимое, чтобы вы перестали злиться на меня. Он уже хотел было ускорить шаг, чтобы дойти до Поместья первым, но Томиока останавливает его, схватившись рукой за его запястье и слегка потянув на себя. – Постой, – Хашира молчит некоторое время, вглядываясь в собственное отражение в чужих глазах напротив, в которых читается нескрываемое изумление. – Извини. Я не злюсь на тебя. – Это радует, – губы мальца вновь расплылись в глупой улыбке, – но я не хочу вас утомлять. Отдохните, как следует, а я... – он тут же замолкает, думая, что он может сделать для Томиоки. – Что я могу для вас сделать? – Сделай мне чай и расскажи, как прошли твои дни в мое отсутствие. Взгляд Танджиро тут же оживился, и кажется, он только и желал услышать эти слова. – Хорошо! – восклицает он и снова ринулся к Поместью. Гию, сколько он себя помнит, всегда держался на расстоянии, словно боясь быть задетым. Его улыбка была редким явлением, как солнечный луч, пробившийся сквозь плотные тучи. Но в этот момент он увидел свет, зажженный в других глазах, и он был поражен. Эти глаза засияли так ярко, будто две звезды, вспыхнувшие на ночном небе. И он понял, что это он зажег в них этот огонь. Он, все еще стоя на месте, ощущает неловкость, словно его поймали с поличным. Он пытается отвести взгляд, подумать о чем-то другом, но его влечет к этому сиянию. В конце концов, он улыбнулся, слабо, нерешительно, будто боясь спугнуть этот свет. Это улыбка не от радости, а от удивления, от недоумения. Он не может понять, почему его слова так сильно повлияли на этого парня, почему он заставил его глаза засиять, как будто он подарил ему целый мир. Он чувствует нежность, но не к себе, а к этому свету, к этому человеку, чьи глаза стали для него ярчайшим путеводителем в бескрайнем море его жизни.

· · ─────── ·•· ─────── · ·

Пол устлан мягким ковром, на котором, словно два драгоценных камня, сидят они, два человека, близких и в то же время будто отдаленных друг от друга. Свет, проникающий сквозь полупрозрачные шторы, окутывает их теплым, нежным сиянием, словно обнимая их. Один из них, с жарким огнем в глазах, рассказывает историю о своих прошедших дней, и его голос звучит как тихая мелодия, проникающая в самые глубины души. Другой, склонившись на локти, внимательно слушает, его взор прикован к рассказчику, будто он хочет увидеть не только слова, но и мысли, и чувства, которые стоят за ними. В его руках чашка с чайным настоем, аромат которого так же приятен, как и рассказываемые истории. Чай заварен его собеседником, и в каждом глотке он чувствует не только вкус трав и специй, но и тепло рук, которые заваривали этот напиток, тепло сердца, которое вкладывалось в каждую деталь. Он впитывает в себя каждое слово, каждую интонацию, каждую паузу в рассказе, словно хочет погрузиться в эту историю целиком, стать ее частью. Его глаза заворожены, а улыбка, хоть и едва заметная, но нежная и сладкая, отражает всю радость от просто быть рядом с этим человеком, от слушать его голос, от чувствовать его присутствие. Он не перебивает, не задает глупых вопросов. Он просто слушает, и в этом молчаливом внимании была целая вселенная поддержки. И в этом простом действии — сидеть на полу, пить чай и слушать — была вся суть, вся красота их отношений, понятных лишь им одним. Их связь как этот чай, насыщенный ароматами и теплотой. Слова Камадо льются рекой, бурлящей эмоциями, словно река после ливня, несущая в себе и песчинки беспокойства, и громады воспоминаний. Он рассказывает, и его руки танцуют в воздухе, рисуя картины его прошедших дней. Каждая жестикуляция напоминает живой штрих, дополняющий его рассказ, делая его ярче, живее, реальнее. Но все мысли рассказчика сосредоточены не на своих словах, а на том, как его собеседник его слушает. Тот смотрит на юного охотника так внимательно, так пронзительно, что у парня по спине бегут мурашки. Он чувствует себя как под лупой, под взглядом, который проникает сквозь все защитные слои вплоть до самого сердца. Он пытается не замечать этого взгляда, сосредоточиться на своем рассказе, но это, как ему кажется, бесполезно. Этот взгляд как магнит, притягивающий к себе все внимание. Он ощущает, как щеки наливаются румянцем, как сердце стучит в груди с усиленной силой, будто хочет вырваться из грудной клетки и спрятаться где-нибудь в глубинах земли. Он понимает, что он не может прекратить рассказ, что он должен продолжать, чтобы не выглядеть глупо. Но чуть ли не каждое следующее слово дается ему с трудом, и он чувствует себя все более неловко. Он осознает, что он попал в ловушку этого пронзительного взгляда, и он не знает, как из нее выбраться. Камадо продолжает говорить, но его слова звучат не так уверенно, как было в самом начале. Он чувствует себя как маленький ребенок, который потерялся в толпе и ищет свою маму. Он хочет спрятаться, но он знает, что он не может убежать от этого взгляда. Он был заключен в его оковы. Тогда-то мальчишка впервые уловил аромат собственного смущения, который врос в его сердце длинными корнями, такими же, какие есть у вековых деревьев.

***

Воспоминания, как искры из давно потухшего костра, вспыхивают в памяти Танджиро, обжигая душу острым, но и в то же время сладким жаром. Они были не просто картинками прошлого, а живыми существами, дышащими, чувствующими, полными смысла. Каждая деталь, каждый звук, каждый запах, каждое чувство — все это возвращается к нему с силой цунами, смывая все остальное, оставляя его одного на берегу прошлого. Он чувствует, как тепло распространяется от жизненно важного органа в груди по всему телу, оставляя за собой следы боли, радости, тоски, любви. Это не просто ностальгия, это цепкая скрутка чувств, которая наотрез отказывается его отпускать. Парень мысленно пытается отстраниться, отвернуться от этой боли, но она из раза в раз впивается в него, как острые когти, не давая забыть, не давая уйти. Он будто заложник своего прошлого, и он не знает, как из него вырваться. Но одновременно он не может просто взять и отказаться от этой боли. В ней его жизнь, его история, его любовь. Он чувствует, как улыбка растягивается на его лице, несмотря на то, что в душе горит огонь. Он может помнить о своей боли, но не дать ей уничтожить его. Он может улыбаться, невзирая на то, что внутри все наизнанку выворачивается. Он может жить, несмотря на то, что прошлое никогда не отпустит.

***

Ночь спустилась на землю, как бархатный плащ, укрывая все вокруг темнотой. Звезды зажглись на небе — какие-то были бледными, какие-то, наоборот, слишком яркими и будто ненастоящими. А на вершине горы, словно орлиное гнездо, стоит дом, освещенный мягким светом из окон. Парень медленно поднимался к нему, его шаги тихие и неторопливые, будто он боится нарушить тишину этой волшебной ночи. В его сердце поет мелодия волнения и радости, но в ней также звучит грустная нота, предвещая неизбежного. С каждым шагом эта грусть становилась все сильнее. Он понимает, что не может избежать того, что должно произойти. Но в то же время он не хочет упускать ни одной секунды этой встречи, ни одного взгляда, ни одного слова. Он хотел впитать в себя все, что было возможно, чтобы унести это с собой в ту жизнь, куда его зовет судьба. Он хотел запомнить этот дом, эту ночь, это лицо, чтобы затем вернуться к ним в своих снах. Сердце стучало в груди, словно молот по наковальне, с каждым шагом приближая его к дому, где его ждал любимый человек. Но в следующий момент он замер, будто ударяемый молнией. В стороне, освещенный лунным светом, стоит он, силуэт, спиной к нему. Силуэт донельзя знаком, каждый изгиб фигуры вызывает в душе волну радости и нежности. Камадо хочет окликнуть его, сказать, что теперь он здесь, что теперь он пришел и что теперь он рядом. Но слова по какой-то причине застряли в горле, как комок земли, не давая вырваться наружу. Он просто смотрит, как демон стоит один, окутанный блеклым светом, и в этом одиночестве чувствуется невыносимая грусть. Пока мальчишка собирался с духом, чтобы произнести хоть слово, в мгновение Гию резко оборачивается. Его глаза, встревоженные и пораженные, встретились с взглядом парня, и в них он увидел не только радость, но и смятение, страх. Юноша попытался улыбнуться, дать понять, что все в порядке, но улыбка застыла на его лице, будто замерзшая вода. Он видел, как его любимый делает несколько шагов вперед, и в его движениях ощущается некая неуверенность, даже неверие. Он понял, что он не успеет сказать ни слова в тот момент, как темноволосый уже бросился к нему, подобно морской волне, срывающаяся с гор, и с невыносимой силой прижимает его к себе. В этот момент малец ощущает не только тепло объятий, но и нечто более глубокое, нечто, что пробирает до самой души. Он чувствует чужое волнение, тревогу, радость и страх, — все в одном мощном потоке. Еще он чувствует, как тепло объятий проникает в его кожу, растворяясь в крови, заставляя его сердце биться в ускоренном ритме. Но в этом тепле он улавливает и горькую нотку, напоминающую ледяной ветерок, проникающий сквозь солнечный день. Танджиро слегка отстранился, вглядываясь в лицо Гию, в его глаза, как два бездонных озера, в которых отражается все та же радость, все та же любовь. Но в этой любви было что-то не так, что-то не договаривало. – Мне нужно тебе кое-что сказать... – начинает младший и, закусывая нижнюю губу, молчит некоторое время. Он чувствовал, как время замедляет свой бег, превращаясь в тягучую смолу, застывающую в тишине между ними. Тогда Томиока, не выдержав, нежно наклонился к нему, чувствуя тепло его дыхания на своей щеке. После он почувствовал вкус его губ, сладкий и притягательный, будто первый цветок весной. Ощущая, как его любимый человек отвечает ему с такой же нежностью и страстью, он воспылал. Их губы слились воедино, словно две половинки одного целого. Он не мог оторваться от него, не мог прекратить этот поцелуй, этот волшебный момент. В этом поцелуе есть все: и радость, и печаль, и страсть, и ласковость, и прощание. Он погружается в его губы, будто в бездну, теряясь в волнах нежности. Он будет хранить его в своем сердце, как драгоценный камень, как последний остаток их любви. Гию и сам понимает, что это их последняя встреча. Их дороги совсем скоро разойдутся, как реки, впадающие в разные моря. И он не может ничего с этим поделать. Он хочет удержать его, прижать к себе сильнее, но руки дрожат, подобно листьям на ветру. Он чувствует, как время ускользает из его рук, как песок, просыпающийся сквозь пальцы. Он хочет запомнить каждую минуту, каждую секунду, каждый взгляд, каждое слово, чтобы унести их с собой в то пустое пространство, которое останется после его ухода. И он просто не мог упустить ни одной секунды, ни одного момента. Он не хотел ждать, не хотел терпеть, а хотел сделать то, что сейчас хотелось ему больше всего на свете. – Не продолжай, я все знаю, – произнес Томиока, отстранившись. Он пытается улыбнуться, дать хотя бы какой-нибудь знак, что все в норме, но улыбка выходит искусственной, словно маска, скрывающая за собой пустоту и боль. На вопросительный взгляд парня и его немой вопрос «откуда?», он продолжил: – вчера узнал. Мой ворон выяснил. Сказать честно, понятия не имею, каким образом. Они одновременно подняли головы вверх, устремив взгляд на двух птиц, что кружатся в неком прощальном танце в воздухе, крыльями его рассекая. Глядя на них, Камадо понимает, что не хочет отпускать его, но он также понимает, что должен. Глядя на свободу двух воронов, он неосознанно начинает им завидовать, смотря с какой свободой они парят над землей. Уж такой свободы им двоим точно не видать. Юноша, понурив плечи, опускает глаза. Он хочет попросить прощения абсолютно за все, сказать, что он любит его, что он будет помнить его всегда. Но слова вновь застряли в горле. А демон только крепче прижимает мальчонку к себе, будто усерднее старается впитать в себя все тепло его тела, всю нежность его души. Он горит желанием запомнить это чувство, это тепло, это мимолетное счастье. В какой-то момент Танджиро ощущает легкость внутри себя, осознавая, что передавать слова главы отряда ему не придется, которые наверняка бы вновь оставили новую рану на его сердце. – Обещай не забывать меня, но и не жить воспоминаниями, – шепчет Гию, – обещай не искать меня. У тебя все равно из этого ничего не выйдет. – Тогда обещай не приглядывать за мной после. Не хочу, чтобы я чувствовал твой пристальный взгляд на себе, – в ответ шепчет мальчишка. – Если уходить, то делать это надо правильно, не оглядываясь назад, – говорить становилось все труднее. Руки, находящиеся на спине старшего, крепко сжимают его хаори. Мир вокруг становится размытым из-за подступающих к глазам слез. – Хорошо. В воздухе повисло недолгое молчание, нарушаемое лишь их тихим дыханием. – Может, мне все же удасться убедить Господина Убуяшики оставить те... – Нет, – резко перебивает юношу Томиока. – Не стоит. Не пытайся. – Почему?! – Камадо немного отстраняется, непонимающе смотря на темноволосого. – Не надо, Танджиро. Я бы не смог учавствовать в битвах с другими охотниками и спасать людей, будучи... таким... – он ласково проводит большим пальцем по щеке парня. – С тобой одним — может быть, но не с другими. Не смогу. – И все же, ты выбираешь уйти.. – вполголоса произносит мальчонок скорее для себя, нежели для Гию. Спрашивать, почему тот даже не хочет попытаться это сделать, он не видит необходимости — догадывается. Он чувствует, как теперь в его груди бьется не сердце, а кусок льда, холодящий его изнутри. Он вглядывается в лицо любимого, в его глаза, в которых отражается та же боль, что и в его собственных, и понимает, что каждая секунда прощания становится вечностью. – В таком случае... Он взял свою серьгу, прямоугольную пластину из эпоксидной смолы, в которой заключена сама символизация солнца. Он нежно проводит пальцем по гладкой поверхности, словно прощаясь с частью себя, которую он отдает в руки судьбы. Эта серьга была не просто украшением, она была будто символом их нестандартного мира, их тесной и хрупкой связи. Он аккуратно вложил серьгу в ладонь демона, таким образом словно передавая ему частицу своей души. – Зачем? – спрашивает Гию, внимательно рассматривая рисунок красного солнышка на украшении, будто видит впервые. – Я хочу, чтобы эта серьга стала для тебя знаком напоминания, что я был, что я есть и что я будет всегда с тобой, пусть и не физически, – улыбаясь, отвечает Танджиро. – Просто возьми. Томиока переводит взгляд с вещи Камадо на него самого и, приподнимая уголки губ, вынимает свой клинок из ножен, острый и блестящий, как часть его сердца, закованной в сталь. Он снимает с оружия гарду, изысканно украшенную своеобразным рисунком, и протягивает ее младшему. – Ты тоже просто возьми. Принимая ответный «подарок», малец проводит рукой по гарде. – Я уже говорил тебе, но я, пожалуй, повторюсь... – Гию замолкает на некоторое время, отводит взгляд в сторону. – Не ищи меня. В случае чего, я сам тебя найду. – Эти слова как-то обнадеживают, знаешь ли, – нервно посмеивается мальчишка, – хотя этого обнадеживания сейчас быть не должно. – Не зацикливайся на этом, просто имей в виду, – демон устремляет взор на небо, которое в скором времени посветлеет. – Идти надо. Камадо повторяет действия за ним. Снова становится не по себе, чертовски грустно, а в сердце образуется ощутимая пустота, похожая на черную дыру, что беспощадно поглащает все вокруг. – Гию, – парень вновь смотрит на старшего, – я люблю тебя. Тот в ответ лишь как-то горько усмехается, вновь притягивает его к себе ближе, перед этим оставляя на мягкой коже лба почти невесомый поцелуй. – Я тебя тоже люблю. Береги себя, пожалуйста. Утыкаясь носом в изгиб шеи любимого, Танджиро слабо кивает, сдерживая слезы изо всех сил. Шепотом, думая, что если скажет вслух — обязательно сорвет голос, говорит: «Ты тоже». Улыбка, едва заметная, как блеск солнца на ледяной поверхности, заиграла на губах Томиоки, когда он отстранился от юноши. Он снова с той же нежностью проводит рукой по щеке мальчонки, мысленно прощаясь с каждым контуром его лица, с каждой морщинкой от такой же почти незаметной улыбки, с каждым оттенком его кожи. В следующую секунду он целует его в губы, в последний раз, будто хочет впитать в себя всю его доброту, всю заботливость и ласковость, всю нежность его поцелуя. Затем он заглянул ему в глаза, в глубине которых отражается вся вселенная их любви, их счастья, их боли. И в этот момент, в этом последнем взгляде, он словно растворился в воздухе, оставив за собой только сладкую боль прощания. Он исчез, как дымка над рекой, как утренний туман над лесом, и младший даже не смог понять, правда ли он исчез, или же так быстро сбежал, что аж перед глазами его силуэт дико размылся. В любом случае, это даже к лучшему — не придется стоять и смотреть в его спину, не придется бороться с желанием схватить за руку и начать умолять остаться, даже зная, что нельзя. Он ушел, оставив за собой только память о своей улыбке, о своем поцелуе, о своих глазах, тонущие в бездонной синеве. И эта память будет жить в его сердце вечно, напоминая о любви, о счастье, о боли и о том, что все когда-нибудь кончается. Танджиро, стоящий на месте, как дерево, укоренившееся в земле, смотрит на пустое место, где еще секунду назад был Гию. Сердце стучит в груди, как дикий зверь, запертый в клетке. Ему трудно осознать происходящее, трудно осознать, что он просто испарился, оставив после себя только громкую тишину. В ушах еще звенят его слова, еще чувствуется теплота его рук, еще чувствуется горячее дыхание и мокрый след на губах, еще пахнет его кожей. Но он уже не рядом. Он уже не с ним. Парень все еще старается удержать слезы, но все, кажется, бесполезно. Он ощущает, как они подступают к горлу, как раскаленный металл, готовый прожечь его изнутри. И он не выдерживает — опускается на колени, на холодную землю, в руке сжимая гарду. Зарыдал. Он плачет безудержно, громко, сотрясаясь от боли, словно разорванный на части. Он плачет так, как плакал тогда, когда осознал, что родная младшая сестренка умерла на его собственных руках, в его собственных крепких объятиях, ведь это он тогда ее убил. Демон, с которым они тогда сражались, имел способность меняться местами с кем угодно, кто находился поблизости, и в тот самый роковой момент, когда юноша собирался сделать последний взмах клинком и отсечь голову, казалось бы, уже сгорающему от безвыходной ситуации демону, потерпел поражение, ибо тот успел поменяться местами с Камадо-младшей. Она была слишком близко. А Танджиро что? Танджиро не успел остановиться. Было слишком поздно. И теперь, когда нет и Гию, он шепчет в пустоту, шепчет его имя, едва не срываясь на крик, но в ответ только эхо отдается на вершине этой горы, на которой он сидит сейчас. Он зовет его, будто надеется, что вот с минуты на минуту он все же появится, все же обнимет его так же крепко и нежно, как делал это всегда. Но он ушел, и он, вероятно, больше никогда не вернется. Мальчишка повалился на бок, словно убитый горем, и чувствует, как в нем угасает вся надежда на светлое будущее. Он понимает, что он один. Он один в этом холодном и безжалостном мире, несмотря на оставшихся близких и дорогих ему людей. Однако они — не он. Он плакал, пока не иссякли все слезы, пока не опустела вся его душа. Плакал, пока не успокоилась боль, пока на ее место не пришла полная пустота. Он остался один в тишине горы среди деревьев, один в своей безысходности. Он остался один, и в этой одинокости он осознал, что, похоже, больше никогда не сможет быть счастливым.

***

Снег летит косыми полосами, застилая все вокруг белым полотном, стирающим границы реальности. Вихрь, словно невидимый зверь, рычит и воет, заглушая все остальные звуки, кроме стука сердца, отбивающего ритм безумного бегства. Демон, с головы до ног укутанный в снег, идет вперед, не зная куда, но чувствуя, что должен уйти как можно дальше от того, что было ему дорогим. Он сбился со счету, сколько дней он уже в пути. Не помнит и того, как он оказался посреди заснеженного поля. Ветер неприятно бьет в лицо, заставляя его закрывать глаза и щуриться. Он чувствует, как снег летит и ударяется в него, пробираясь под тонкую ткань одежды, оставляя холодные уколы на коже. Он не видит дороги, не видит ничего, кроме белого вихря, который его окружает. Но он понимает, что должен продолжать идти, должен продолжать уходить от того, что ему не подходит, от того, что ему больно. Каждый шаг кажется ему тяжелым, словно он пробирается сквозь невидимые сети, сквозь путы прошлого. Он чувствует, как снег намокает его одежду, как холод проникает в кости. Но он не останавливается. В его голове кружится калейдоскоп мыслей, как снежинки в этом грубом вихре. Он вспоминает свои прошлые радости, свои былые мечты, свои утраченные надежды. Он чувствует себя одиноким, заброшенным, не знающим, куда идти. Но в этой пустоте, в этой безысходности, он находит свободу. Свободу от оков прошлого, от тяжести ожиданий, от привязанности к тому, что ему уже не нужно. Сердце, словно затянутое тугой нитью, сжимается от боли, с каждой секундой становясь все тяжелее. Он шагает, погруженный в белое безмолвие, но в ушах звенит его смех, его шепот, его слова, а перед глазами мелькают его образы, как строки из любимой книги, которую он никогда больше не сможет перечитать. Гию вспоминает, как их руки соприкасались, и в этот момент мир сужался до их двоих, до их сердец, бьющихся в унисон. Вспоминает, как он смотрел в его жизнерадостные, полные доброты и любви к окружающим глаза, и в них видел отражение своей души, своей собственной любви, своей нежности. Слишком мало времени было отведено им, чтобы наполнить жизнь друг друга смыслом, чтобы создать свой собственный мир, где ничто не могло их разлучить. Томиока чувствует себя ограбленным, оборванным на самом интересном месте, словно в сердце ему оставили пустоту, которую ничем не заполнить. Он вспоминает их первый поцелуй, сладкий и нежный, как летняя ягода, вспоминает их первую прогулку под звездным небом, когда каждая звезда казалась символом их любви. И каждая из этих воспоминаний усиливает ощущение невосполнимой потери, потери тепла, заботы, счастья. Он безумно скучает, скучает так, что это чувство поглощает его целиком, заполняя всю его суть. Он скучает по улыбке Камадо, по его голосу, по его духу, который согревал его и делал по-настоящему счастливым. И в этом белом безмолвии, что его сейчас окружает, он пытается найти утешение, но только сжимает кулаки сильнее, стараясь заглушить боль, но она продолжает расти и расти, будто снежный ком, который он не в силах удержать. Понимает, что никогда не сможет забыть его, что эта боль будет жить в нем вечно, напоминая о любви, которую он потерял. Но он так же понимает, что эта боль и есть его любовь, которая вряд ли когда-то угаснет. И Гию все равно не остался бы, даже если бы ему позволили, потому что в его груди живет тихая, но неумолимая боль, подобно скрытому вулкану, что готов взорваться в любой момент. Он видел в глазах окружающих отражение своей собственной неуверенности, слышал в их голосах эхо своих страхов. Он знал и знает, что он не такой, как они, что в нем таится что-то темное, что-то опасное, что может разрушить их мир. Он не может принять «нового себя», себя с этой невидимой тенью, которая преследует его каждый шаг. Он не знает, когда сможет принять, когда сможет оправдать себя в своих собственных глазах. Он безумно боится себя самого, боится своих мыслей, своих чувств, своей темной стороны, которая то и делает, что напоминает о своем существовании. Он видел в людских улыбках хрупкость, в их голосах — нежность, в их жизни — беззащитность, и это заставляет его дрожать. Видел и свою тень, которая нависает над ними, и она грозит им уничтожением. Томиока чувствует себя бомбой замедленного действия, которая рано или поздно рванет, погубив все вокруг. Он не хочет убивать, не хочет причинять боль, не хочет видеть слезы и отчаяние на лицах людей, но он не может и не смог бы пообещать, что сможет сдержать своего внутреннего зверь, который чуть ли не каждую минуту дико требует свободы, даже если рядом на постоянной основе будет Танджиро. Он бежит от них, от себя, от своих страхов, от своей неуверенности, своей неприкаянности. И продолжит бежать, пока не остановится, пока не найдет место, где не будет виноват в чужих бедах, где не будет слышать то самое эхо своих страхов, где не будет видеть свою тень, которая преследует его по пятам. Он бежит, чтобы спрятаться, чтобы не стать причиной боли смертных. Вскоре в нем рождается решение, твердое и незыблемое, как гранитный монолит. Хватит. Он устал от бесконечного бегства, от болезненного ощущения вины. Устал от себя самого. В его душе затихли все лица, все голоса. Он увидел перед собой путь, не простой, но единственный, который, возможно, может привести его к миру, к спокойствию, к примирению с собой. Он решает стать кем-то вроде отшельника, отказавшись от всего, что связывало его с цивилизацией, с людьми, с их жизнью. Теперь Гию желает уйти куда-то в глубину леса, в тишину гор, в безмолвие пустыни. Он хочет спрятаться от шумного мира, чтобы наконец хоть как-то спрятаться и от себя. Он представляет себе маленький домик в глуши с занавешенными окнами, представляет вечер у очага с книгой в руках и пением мимо пролетающих птиц. Он представляет себе прогулки по лесу, по горным тропам или по безлюдным песчаным дюнам — не имеет значения где, главное, чтобы был только он один. В голове всплывает жизнь в единочестве, где нет места страху, боли и вине. Он воображает себе сладкую жизнь, где он наконец сможет принять себя, с его темной стороной, со всеми его болезненными воспоминаниями. Однако демон осознает, что это будет нелегко, что он так или иначе будет скучать по людям, по их теплу, по их улыбкам. Но он также понимает, что это единственный способ спасти себя и, что не менее важно — спасти их.

***

Месяц. Прошел целый месяц со дня ухода Томиоки, как будто в неумолимом ритме часов пролетела вечность. Месяц, который превратил жизнь юного охотника в тусклую картину, где яркие краски померкли, а контуры размылись. Мир стал серым, звуки приглушенными, а вкус жизни практически исчез. Он погрузился в себя, в свои мысли, в свои страхи. Он ходил по улицам, как призрак, не замечая никого, не слыша ничего. Он выполнял порученные ему задания на автомате, спал на автомате, ел на автомате. Странно, но за последний месяц демоны стали попадаться реже. Жизнь превратилась в бесконечный поток механических действий, лишенный смысла и цели. Парень почти перестал улыбаться, а если и улыбался, то натянуто. Он перестал шутить, перестал делиться своими мыслями и чувствами. Он закрылся в себе, как устрица в раковине, защищая себя от мира, от людей, от боли. Он видел его во всем: в улыбках прохожих, в запахе горячего чая, в мелодии на улице. Он слышал его голос в шуме ветра, в шуме дождя, в шуме местной суеты. Он пытался забыть, пытался отпустить, но не мог. С каждым днем юноша чувствовал пустоту в своей душе, пустоту, которая поглощала его изнутри, пустоту, которая не давала ему дышать. Он потерял свой аппетит, потерял сон, потерял интерес к жизни. Он стал как тень, призраком своего бывшего «я». Со временем Камадо понял, что больше не может жить так. Он понял, что должен что-то изменить, что-то сделать. Он понял, что должен выйти из этой тьмы, из этой пустоты, из этого безысходного одиночества. Но как? Он не знал и не знает до сих пор. Он не видел выхода. Он был потерян в этом бесконечном лабиринте боли и отчаяния. Он только мог ждать. Ждать, пока не найдет в себе силы выйти из этой тьмы, пока не сможет отпустить его, пока не сможет простить себя за то, что не смог его удержать. Он ждал, и с каждым днем он чувствовал, как его сердце становится холоднее, а его душа — пустее. Он ждал, и с каждым днем он погружался в бездну отчаяния. Он ждал, и он не знал, когда этот кошмар закончится. Дни текли, как вода, не оставляя следа, но оставляя внутри холодный осадок. Он просыпался с ощущением жгучей нехватки чего-то важного, с ощущением, как будто из него выкачали все соки, все чувства. Прозрачный свет утреннего солнца проникал в комнату, но не мог согреть его душу. Но ночью, когда мир засыпал, а луна выходила из-за облаков, его начинали преследовать собственные демоны. Они выползали из глубин его подсознания, из темных уголков памяти. Они шептали ему на ухо злые слова, показывали ему страшные картины, напоминали ему о том, что он потерял. Они терзали его совестью, виной, отчаянием. Он боролся с ними, как с настоящими, но у себя в голове, однако они были непобедимы. Они были частью его, частью его страхов. Танджиро пытался заглушить их голоса, но они проникали в его мысли, в его сны. Он чувствовал себя бессильным, потерянным, запертым в клетке собственных страхов. Он не мог победить их. Он только мог переносить их атаки, их пытки. В такие ночи мальчишка плакал в тишине, кричал в пустоту, молил о милости. Он молил о том, чтобы они оставили его в покое, чтобы они прекратили его мучить. Но демоны не отступали. Он боролся, страдал и ждал. Ждал того дня, когда они ослабнут, отступят, когда он наконец сможет дышать свободно. Он ждал, и в этом ожидании он терял себя, терял свою душу, свою надежду. Вскоре такие ночи стали его личным полем боя, на котором вели бесчисленные сражения только он эти демоны. Они говорили ему: «Ты не можешь без него. Ты никогда не сможешь быть счастлив. Ты никогда не сможешь забыть его.» Он отвечал им молчанием, смотря в пустоту своей души и видя там только туман. Они показывали ему счастливые моменты, моменты любви, моменты радости. Они пытали его воспоминаниями, показывая ему все то, что он потерял. Малец отвечал им безразличием. Он словно уже перестал чувствовать даже боль, не говоря уже о таком понятии как «радость». Он стал как пустой сосуд, в котором больше не было ничего. Камадо боролся с ними, но не с гневом, не с отчаянием, а с холодной отстраненностью, что была ему чужда. Он боролся с ними, как с неизбежной судьбой, как с непреклонной реальностью. Он просто был. И он все так же ждал. А еще его лучший друг — точно яркий солнечный луч, пробивающийся сквозь темные тучи, приходил к нему с шутками, с историями, с жизнерадостным шумом, пытаясь растопить образовавшийся лед в его сердце. Зеницу видел, как тот старается улыбаться, как пытается выглядеть сильным, но эта улыбка была неискренней, она казалась скорее маской, которую он надевал, чтобы не пугать его своей пустотой. Блондин говорил ему: «Все в порядке. Я здесь, я с тобой». Но его голос звучал неубедительно, ибо он сам не верил в свои слова, потому что слышал, что происходит на самом деле. Слышал отголоски души Танджиро, что охвачена тьмой, слышал еще и его сердце, что слишком спокойно билось. Он видел, как его товарищ пытается ухватить радость, как он пытается зажечь в себе искру жизни, но она гасла так же быстро, как и зажигалась. Агацума пытался отвлечь его от печальных мыслей, вести разговоры о всякой чепухе, но его сердце оставалось пустым, а глаза — затуманенными. Он пытался заставить его смеяться, рассказывать смешные истории из своего детства, но смех Камадо звучал неправдоподобно, будто он просто пытался ответить на улыбку друга, чтобы не разочаровать его. Он видел, как юноша пытается быть сильным, как он пытается выглядеть счастливым, но светловолосый не глупый — знал, что это все лишь игра, что за маской улыбки скрывается глубокая боль, которая пожирает его близкого человека изнутри. В один из дней наступила тишина. Тишина, в которой звучали только собственные мысли двух друзей. Тогда Танджиро устало смотрел на Зеницу. Он устал от его улыбки, устал от его шуток, устал от его дружесской любви. Он попросил его уйти, оставить его в покое, сказав, что ему нужно побыть одному, ибо нужно разобраться в себе. Сказал, что нужно найти себя заново. Агацума, разумеется, долго упрямился. Он не хотел оставлять товарища одного. Говорил, что он всегда будет рядом, что он не бросит его, что он поможет ему преодолеть все препятствия. Но Камадо уже не слышал его. Поняв это, блондин все же отступился, надеясь, что тот принял правильное решение. Парень и сам толком не знал, правильно ли он поступил, но он не мог иначе. Не мог продолжать жить в этой ложной игре, в этой искусственной радости. Он хотел увидеть свою боль, увидеть свою пустоту, чтобы найти в ней хоть что-то, что могло бы дать ему силы жить дальше. Он сидел в темной комнате, один, и чувствовал, как волны боли прокатываются по его душе, словно шторм, разрушающий все на своем пути. Затем прошел еще один месяц, как туман, растворяющийся в утреннем солнце. Он не исчез, но и не стал гуще. Он просто висел над горизонтом его жизни, не давая увидеть даже ближайшие очертания будущего. Танджиро продолжал жить в том же ритме, но он стал еще более отстраненным, еще более закрытым. Его улыбка исчезла совсем, а в глазах застыла бездна печали, в которую никто не мог заглянуть. Он выполнял задания еще более механически, чем раньше. Он разговаривал с людьми, но его слова были пусты, будто эхо в пустой комнате. Он проводил вечера в одиночестве, погруженный в свои мысли, словно в холодном море, которое не давало ему ни успокоения, ни тепла. Время текло медленно, точно растаявший воск, оставляя за собой лишь холодные капли печали. Он все так же, как и ранее, просыпался с чувством отрешения от всего мира, которое не оставляло его ни на минуту. Его тело было тяжелым, а душа — пустой, подобно сухому колодцу, в котором не осталось ни капли воды. Он ходил на миссии, но его мысли были далеки от дела. Он все так же механически выполнял свои обязанности, был как будто игрушкой, у которой нет никаких эмоций. Он ел без вкуса, спал без сна, жил без жизни. Ему казалось, что он уже давно не человек, а призрак, который бродит по земле без цели и без смысла. Он пытался заняться чем-нибудь, что могло бы отвлечь его от печали. Он брал в руки книгу, но слова плыли перед его глазами, не достигая его сознания. Поздней ночью ходил в лес, но зелень деревьев казалась ему тусклой, а щебет ночных птиц — назойливым звуком. Он не видел красоты мира, он не чувствовал тепла солнца днем, он не мог найти утешение в природе. Мальчонок остался один на один со своей болью, с которой не мог справиться. Он не мог отпустить ее, не мог преодолеть ее. Он просто жил с ней, словно с тяжелым грузом, который давил на его плечи и не давал ему спокойно дышать. Юноша чувствовал, что он тонет в этом болоте печали, что он уже никогда не выберется оттуда. Он утратил надежду, он утратил веру, он утратил себя. Письма лежали на столе кучкой, будто высохшие листья, собраные в неуклюжий букет. Они были разных размеров, но все они пахли одним и тем же — нежностью и заботой. Каждое письмо было посланием из уже далекого ему мира, в котором жили свет, радость и надежда. Каждое письмо было попыткой прорваться сквозь стену, которую Камадо построил вокруг себя, попыткой вернуть его к жизни. Он видел их, читал их, но не отвечал. Потому что просто не мог ответить. Не мог найти слов, чтобы выразить всю свою боль, свою безнадежность. Он просто читал и чувствовал, как каждая строка проникает в его душу, словно острый нож, разрезающий его на куски. Он чувствовал, как его раны кровоточат, как его собственная душа кричит от боли. Танджиро не хотел отталкивать враньем бывшего учителя Урокодаки, потому и не отправлял ему ответные письма со словами из разряда: «Я в порядке, не переживайте за меня». Он просто находился в своей печали, ожидая, что все это скоро пройдет. Он не знал, сколько еще будет длиться этот кошмар, но он знал, что ему нужно просто пережить его, что ему нужно просто пройти через все эти испытания. Парень знал, что Саконджи любит его почти как родного сына, и он знал, что он не один. Однако этого ему все равно было мало.

***

– Танджиро, как твое самочувствие? Раны уже полностью зажили? – спрашивает Шинобу, входя в больничную палату своего Поместья. – Да, мне уже лучше, спасибо, – мальчишка натягивает улыбку на лицо. Получается плохо, но девушка, по какой-то причине, внимания не обращает. Или же верит этой искусственной улыбке. С Кочо юноша старался не пересекаться довольно долго с того самого дня, как глава отряда отдал свой последний приказ Гию — покинуть их земли. Камадо было трудно смотреть в глаза охотнице, учитывая, что он долгое время скрывал Томиоку ото всех. И почему-то конкретно перед ней ему было особенно стыдно. Однако, Хашира зла на него долго не держала, посему пыталась заводить с ним разговор первой, если представлялся такой случай. По-нормальному разговаривать с ней Танджиро осмелился совсем недавно — недели две назад, может. Тему Томиоки они никогда не затрагивали, и парень все еще не понимает, правильно ли это — делать вид, будто его никогда и не было в их жизни. – Я к тебе не только за этим пришла, – Шинобу садится на край койки младшего, чувствуя на себе его вопросительный взгляд. – Скажи, когда в последний раз ты получал письмо от учителя Урокодаки? – она смотрит в пол, заметно опускает плечи, что заставляет мальчишку занервничать впервые за долгое время. – Кажется дней пять назад... В чем дело? – он подсаживается ближе, будто в помрачневшем взгляде девушки сможет самостоятельно дать себе ответ на свой же вопрос. Но, похоже, так и происходит. Некогда светлая улыбка охотницы пропадает. Она не стремится произнести два ядовитых слова. Камадо ощущает, как ком, образовавшийся глубоко в горле, начинает давить на его стенки, не давая возможности ровно дышать. Руки трясутся, а перед глазами все размывается. После, он чувствует, как щеку резко обжигает выкатившаяся соленая слеза. – Мне жаль, – все, что удается сказать Кочо. – Это его последнее письмо, которое он не успел тебе отправить, – она, все так же не поднимая взгляд, протягивает бумажный конверт товарищу. Судорожно выдохнув, Хашира проводит рукой по волнистым волосам мальца и, поднявшись на ноги, спешно покидает палату, понимая, что сейчас нужно оставить его наедине с собой. Дверь захлопнулась, невольно вытащив парня из пучины мыслей. Руки затряслись сильнее, когда он разворачивает аккуратно сделанный конверт и вытаскивает из него небольшого размера бумагу.

«Дорогой Танджиро,

Пишу тебе вновь, хотя заранее знаю, что ты не ответишь. Но слова, как дикие птицы, бьются в груди, жаждут вырваться наружу, чтобы долететь до тебя, чтобы согреть тебя своим теплом.

Я боюсь за тебя, мой мальчик. Боюсь за эту пустоту, которая наверняка уже давно обжилась в твоих глазах, за эту тишину, что опустилась на твою душу. Твой смех, что прежде был звонким и беззаботным, который я слышал очень давно, стал для меня тихим шепотом, едва уловимым на ветру.

Я чувствую, как ты тонешь в этой пустоте, как будто тебя затягивает в бездну, из которой нет возврата. Я чувствую твою боль, словно это моя собственная, и она жжет, как огонь, который не может погаснуть.

Я пытаюсь представить, что происходит в твоей душе, но не могу понять твои мысли, твои чувства. Я хочу быть рядом, сказать тебе, что все будет хорошо, но ты не пускаешь меня к себе, будто я приношу тебе боль, а не утешение.

Твои прошлые письма, что когда-то были полны радости и тепла, сейчас холодны и пусты. Они словно эхо из прошлого, напоминающее о том, что было, но уже, возможно, не будет.

Я знаю, что ты сильный, что ты сможешь пережить эту боль, но не оставляй меня одного с ней. Дай мне возможность поддержать тебя, дай мне возможность сказать тебе, что я люблю тебя и что я всегда буду рядом, чтобы помочь тебе вернуться к жизни.

Я с нетерпением жду, когда ты будешь готов открыть мне свою душу, когда ты будешь готов пустить меня в свой мир. Я никуда не уйду, я буду ждать тебя, пока ты не вернешься ко мне. Буду ждать и твоего ответа.

С любовью,

Твой преданный учитель Урокодаки.»

Мир вокруг Танджиро померк в одно мгновение, словно кто-то выключил свет. Бумага с письмом, которую он держит в руках, стала холодной и жесткой, как гроб, в котором лежит его собственная душа. Каждая строчка, написанная с такой любовью и болью, ударяет по нему острым клинком. Он видит, как его собственные слезы размывают чернила, будто пытаясь стереть с лица земли это письмо, этот последний мост к ушедшему миру. Камадо начинает задыхаться, как рыба, выброшенная на берег. Воздуха, который он судорожно вдыхает ртом, не хватает, и каждый следующий вдох приносит с собой новую волну боли. Он рвет горло криком, глухим, бессмысленным, который не может долететь до того, кто писал ему эти слова. – Почему?... — прошептал он, словно обращаясь к пустоте. Пустота отвечает ему холодной тишиной, глухой, непроницаемой. Он, сжимая письмо в кулаке, лбом прижимается к бумаге, будто старается удержать в нем тень того, кого уже нет. Юноша видит глаза Саконджи, полные нежности и тревоги, слышит его голос, шепчущий слова любви и утешения. Но это всего лишь призраки, которые таятся в его памяти, как осколки разбитого зеркала. – Простите меня, пожалуйста... – шепчет он. Парень чувствует, как его тело содрогается от рыданий, как душа рвется на части от невыносимой боли. Он не может поверить, что уже никогда не сможет увидеть его снова, никогда не сможет услышать его голос, никогда не сможет почувствовать его тепло. Мир развалился на его глазах, оставив после себя лишь безысходность. Он взглянул на письмо, на эти пропитанные тоской строки, и ощущает, как вина, точно ядовитый плющ, обвивает его сердце, сдавливая его в тисках. Каждое слово, полное любви и беспокойства, упрекат его, напоминает о его молчании, о его бездействии. Он помнит, как он откладывал эти письма, как он отмахивался от них, словно от назойливых мух. Он говорил себе, что у него нет времени, что он занят, что он ответит позже. Но позже так и не наступило. Теперь он видит все в ином свете. Его отговорки звучали пусто и глупо. Он понимает, что он упустил шанс, шанс сказать важные слова, шанс проявить свою ответную любовь. Он видит в своем воображении грустные глаза того, кто писал ему, и чувствует, как его собственные глаза продолжают наливаться слезами. Он представляет, как он больше не сможет ответить на последнее письмо, как он не сможет сказать прощальные слова. Каждое неотправленное письмо теперь становится уколом совести — гвоздем в гроб его души. Он чувствует себя предателем. Он осознает, что никогда не сможет избавиться от этого чувства вины, что оно будет преследовать его вечно, как призрак прошлого. И он будет жить с ним, как с неизгладимой меткой на своей душе.

***

День хмурый, словно сам небосвод сочувствует скорби, окутавшей мир. Солнце прячется за темными тучами, и холодный ветер проносится над землей, шепча печальные песни. Танджиро идет к могиле, чувствуя, как каждая ступень под его ногами становится тяжелее. Его ноги ведут его к неизбежному прощанию, к последнему поклону. Он ощущает на себе тяжесть невысказанных слов, невыполненных обещаний, непрожитых моментов. Вакоре он оказывается у могилы, окруженный черным морем людей, которые пришли проститься с тем, кто ушел от них навсегда. Земля пахнет влажной глиной, и он чувствует, как ему становится все холоднее. Гроб спускают в могилу, и Камадо смотрит на него, будто пытается увидеть сквозь деревянные доски лицо того, кого уже нет. Он помнил голос бывшего учителя, его добрые глаза, которые он почти всегда прятал за маской. Но теперь все это ушло безвозвратно, исчезло в бездне вечности. Слезы хлынули рекой по щекам мальчишки. Он пытался сдерживать их, честно, но они прорывались сквозь все преграды, будто пытались смыть с его души горькую правду. Он смотрит на могилу, на свежий курган земли, и ощущает, как его сердце разрывается от боли. Он знает, что уже никогда не сможет увидеть наставника снова, никогда не сможет услышать его голос, никогда не сможет почувствовать его тепло. Ему хочется кричать, плакать навзрыд, бежать куда-нибудь подальше, но он стоит неподвижно, словно парализованный горечью. На кладбище тихо. Только звук земли, что падает на гроб, нарушает тишину. Танджиро чувствует себя одиноким, потерянным, отброшенным в пустоту. Смотря на свежую могилу, на землю, что осыпается на гроб, юноше кажется, что и он сам погружается в эту черную бездну. Он чувствует вину за то, что не сказал все те слова, которые хотел сказать, что не смог провести с Саконджи больше времени, что не смог защитить его от несчастья. Мальчишка стоит там, окруженный горем, и ему кажется, что он не сможет выбраться из этой бездны, что он будет вечно бродить по этим хмурым кладбищенским тропам, окруженный призраками прошлого.

· · ─────── ·•· ─────── · ·

Камадо стоял там долго, пока не стало слишком холодно, пока не стало слишком больно. Он попрощался с ним, сказав все те слова, которые он так и не сказал ему при жизни. Извинился сотню раз за то, что так ни разу и не ответил ни на одно письмо. Он уходил, оборачиваясь назад, и видел, как черный курган земли растворялся в тумане, словно пытался исчезнуть из его памяти. Но он знал, что это невозможно. Память об Урокодаки будет жить в его сердце вечно, как неугасимый огонь. Он уходил, оставив позади себя могилу, оставив позади себя грусть и печаль. Но он знал, что он не один. Он знал, что он несет в себе часть того, кого уже нет, что он будет жить с ним, что он будет помнить его вечно. Только спустя день Танджиро узнал, что Саконджи умер обычной человеческой смертью. Случился сердечный приступ. Демоны были не при чем. Мстить некому.

***

Три года, как будто высеченные в камне, пролетели, оставив глубокие трещины в душе мальчишки. Мир, раньше такой яркий, теперь казался покрытым серым туманом, в котором он блуждал в одиночестве. Каждый день был похож на предыдущий — серый, тусклый, отражающий бесконечную пустоту, оставшуюся в его сердце с тех самых дней. Он продолжал жить, но жизнь утратила свой вкус. Он ходил на задания, встречал возвращавшихся с миссий друзей, но все это казалось нереальным, словно он играл в театр, где он был лишь тенью самого себя. Ему не хватало главного актера, того, кто делал его мир ярким и полным смысла. Он избегал мест, которые напоминали о нем. Он перестал ходить тропами, по которым они раньше ходили, где часами говорили о будущем. Он перестал в свободное время читать книги, строки в которых теперь читались как некий приговор, как напоминание о потере. Он перестал смотреть на звезды, которые раньше они вместе наблюдали, строя планы на будущее. Он стал как призрак, бродивший по собственной жизни. Он видел лишь тусклые отражения своей былой радости, слышал лишь эхо его редкого, но искреннего смеха, чувствовал лишь фантомное присутствие его тепла. Каждый день был болезненным напоминанием о том, что он больше не вернется. Он не мог забыть его улыбку, его теплый взгляд, его нежную руку, которая всегда держала его в момент неуверенности. Он не мог забыть его голос, который всегда спокойно и уверенно говорил ему: «Не беспокойся, я рядом.» Но его не было рядом. Он ушел, оставив его один на один с горем, с пустотой, с бесконечной тоской. Юноша пытался заполнить пробел, но никакая другая любовь, никакие другие интересы не могли заменить его. Он стал словно разбитая ваза, из которой утекла вся красота, вся жизнь. Три года прошли, а он все еще чувствует присутствие Гию в каждой клеточке своего тела, в каждой части своей души. Он знал и знает, что он уже никогда не сможет быть счастлив, как раньше. Он знает, что он будет вечно нести в себе боль потери, боль отсутствия того, кто был его всей жизнью. Танджиро продолжал жить, но он уже не был прежним. Он стал тенью своего бывшего «я», запертый в темнице грусти и печали, где он был обречен вечно тосковать по тому, кто ушел из его жизни, кто унес с собой часть его сердца, часть его души, часть его жизни. И он будет жить с этой потерей, с этой пустотой, с этой неизгладимой болью, которая стала его неотъемлемой частью, частью его судьбы. Он будет жить с этой тени того, кого он любил и кого утратил, и с этой вечной тоской, которая стала его вечным спутником.

***

Ночь окутывала его темным покрывалом, но уснуть парню не удавалось. Его размышления полны печали и безутешности. Три года уже прошло, как ушел из жизни его близкий человек, но боль в его сердце не иссякала до сих пор. Он вспоминал каждую мелочь: их первые тренировки, вечера у очага, шепоты ночью под звездами. В его воспоминаниях все настолько ярким и реальным, словно все это случилось только вчера. И каждый раз, когда мальчонок закрывал глаза, перед ним возникало мерцание образов ушедшего из жизни бывшего наставника. Он находится в постоянном душевном терзании, неспособен освободиться от боли и тоски. Каждый день был для него испытанием, и он старался скрывать свою боль от окружающих, но внутри горит огонь скорби, который, кажется, не имеет конца. Камадо безумно скучает по Саконджи, и в его душе по-прежнему царит пустота, которую уже ничто не сможет заполнить. Никакие слова утешения не могут достичь его сердца. Блеклый свет луны, пробившийся сквозь шторы, осветил уголок стола, где лежит стопка писем. Они аккуратно сложены, словно послушные солдатики, и все, как один, несут на себе печать времени — пожелтевшие от времени, с едва заметными трещинками на тонкой бумаге. Танджиро, поднявшись на ноги, сел за стол, и будто завороженный, начинает наблюдать за ними, за этими посланиями будто бы из другого мира. Он знает каждое письмо наизусть, но ни разу не ответил на них. Каждое слово, написанное рукой Урокодаки, кажутся ему ударом молнии, заставляющим его сердце биться чаще, а в глазах накатывать слезы. Он боится. Боится вновь погрузиться в мир воспоминаний, боится потерять тот хрупкий мир, в котором он живет, воспоминания об учителе — один из немногих источников света в его серых днях. Мальчонок медленно поднял руку, пальцы неуверенно потянулись к верхушке стопки. Но перед тем, как коснуться первого письма, он отдернул руку, как будто невидимая преграда не дает ему прикоснуться к их хрупкости. – Простите... – снова извиняется он, взгляд отводит, словно если посмотрит хотя бы еще один раз письма исчезнут.

· · ─────── ·•· ─────── · ·

Ночь, густая и черная, как вороново крыло, окутывает Поместье, будто бархатным покрывалом. Луна, спрятавшись за тучами, теперь не способна пробить эту тьму. В одной из комнат поместья, юноша, не спящий уже много часов, мечется, как загнанный зверь. Он не может найти себе места. Мысли, как неумолимые волны, бьют о берег его сознания, заставляя его тонуть в пучине отчаяния. Он, как в трансе, подходит к окну. Там, снаружи, стоит лес, что кажется еще более темным и таинственным. В нем скрывается что-то непостижимое, что-то манящее и страшное одновременно. Парень отворил окно, и холодный ночной воздух хлынул в комнату, пробуждая его от оцепенения. Вскоре он стоит на пороге, будто перед бездной, не зная, что его ждет впереди. Он чувствует в себе необъяснимое желание уйти, исчезнуть, раствориться в ночи. И ноги его, словно по приказу невидимой силы, повели его в глубь леса. Он идет, не оглядываясь, не замечая ни неровностей почвы, ни скрипа сухих ветвей под ногами. Он погружен в свои мысли, в свои воспоминания, в свою боль, к которой почти привык. Он видит лишь то, что есть в его душе, то, что мучает его в течение долгих ночей. Каждое дерево, каждая тень, каждый шум леса кажутся знакомыми. Он видит в них образы людей, которые уже ушли из его жизни, но которые все еще живут в его сердце. Он чувствует их присутствие рядом с собой, он слышит их голоса в шелесте листьев, он видит их лица в темноте. Камадо будто ищет что-то, но не знает, что именно. Ищет ответа, но не знает, на какой вопрос. Ищет утешения, но не знает, где его найти. Он шел, пока не оказался в самом сердце леса. Там темно, как в могиле, и тихо, как в пустоте. В какой-то момент он останавливается и спустя долгий промежуток времени поднимает голову к небу, пытаясь увидеть хотя бы одну звезду в этой густой тьме. Но звезд нет. Есть только бесконечные деревья, окружающие его со всех сторон, и гробовая тишина, которая давит на его поломанную душу. – Сегодня как-то слишком мрачно. Вздрогнув, Танджиро ощущает, как дрожь пробежала по его телу, словно электричество. Неожиданно услышанный голос так знаком, что заставляет его сердце сжаться от неожиданности. Тот самый голос: дышащий ностальгией, наполненный теплом и давно позабытой радостью. Он медленно оборачивается, будто боясь увидеть то, что не может себе позволить. И вот перед ним стоит фигура человека, и только синие метки на половине его лица сияют особенно ярко. Глаза юного охотника широко раскрылись. Он не может поверить своим же глазам. На поляне вдруг появилось напряженное молчание, словно время замерло, наблюдая за этой невероятной встречей. Мальчишка осторожно протягивает руку, будто бы проверяя, не исчезнет ли этот силуэт как сон, и они одновременно задержали дыхание, смотря друг на друга. В этом моменте они вновь за долгий период почувствовали свою связь, столь невероятно сильную, что даже неожиданная встреча не может ее разрушить. – Это все не правда... – прошептал Камадо, словно слушая голос своей собственной души, которая все это время болела, скучала и надеялась на волшебство встречи с прошлым. Парень, стоящий перед ним, медленно сделал шаг, словно боясь спугнуть чей-то сон. Его движения мягкие, осторожные, как у лесного зверя, который боится любого шума. Он подходит ближе, и каждый его шаг отдается эхом в сердце мальца, что парализован недоверием. Темноволосый остановился в нескольких шагах. В его глазах нет ни радости, ни грусти, только глубокая нежность, которая растворяет стену отчуждения младшего, построенную за три года боли. Он медленно подносит руку к его лицу, и ладонь осторожно ложится на его щеку. Это касание такое заботливое, таким родное, что Танджиро невольно прикрывает веки. – Правда, – вполголоса отвечает Гию. Тепло его руки проходит сквозь кожу, разогревая мальчонку от головы до пят. Это касание памяти, касание любви, которая не угасла, а только спряталась в глубине сердца, ожидавшая своего возвращения. В ответ на это нежное касание юноша инстинктивно обхватывает его руку, словно боясь, что она исчезнет. Он сильнее прижимается щекой к его ладони, как ребенок, который ищет утешения у матери. Это движение было полным нежности и тоски, это было движение души, которой так не хватало тепла и любви. Парень чувствует, как каждая клеточка его тела наполнена болью и горечью. Он стискивает зубы с такой силой, что ощущает, как кожа на губах трескается от напряжения. Глаза его полны слез, но он настойчиво и упорно не дает им пролиться. И вот, сделав последний решительный вдох, Камадо резко делает шаг вперед. Его сердце бешено колотится в груди, под ребрами. Он протягивает руки и заключает в желанные объятия возлюбленного. В этот момент все стены его обороны рухнули и он позволил себе быть слабым, позволил себе раскрыться и дать волю своим настоящим эмоциям впервые за длительное время. Томиока, с теплым взглядом и нежным прикосновением, в ответ обнимает мальчишку, словно стараясь вдохнуть всю его суть. Мягкие волосы его любимого человека касаются его лица, и он зарывается в них носом, вдыхая запах любви и страсти. Безмолвное присутствие друг друга окутывает их как пленительный покров, будто мелькание звезд на бескрайнем ночном небе. В этот миг время замедляет свой бег, словно даровав им возможность погрузиться в бездонную глубину своих чувств. Их объятия теплые и искренние, будто в них заложено все, что они не могут выразить словами. Три года разлуки... Три года, полных тоски, надежды, сомнений и боли. Встреча двух сердец снова была как встреча с самим собой после долгого отголоска. Момент схождения в объятия был моментом, который запечатлелся в памяти каждой клеточки его тела. Пальцы рук Камадо, дрожащие от волнения, ощущают каждую линию, каждый складку одежды демона. Стальные мускулы его плеч ослабли под воздействием невидимой нежности, а его глаза, долгие годы испытывавшие лишь пустоту, сейчас горят от радости, от возможности вновь почувствовать тепло и безопасность. И вот, он ощущает, как его сердце, которое казалось замершим все это время, снова начинает биться ритмично и сильно. Это не просто объятие, это целое возвращение к жизни, к ощущению полноты и счастья. Парень не выпускает из объятий Томиоку, словно боясь, что это снова окажется лишь мечтой, которая исчезнет, как только он откроет глаза. Три года разлуки были забыты в этот миг, а в их объятиях есть все то, что не сможет передать ни один словесный язык. Эмоции, льющиеся вместе со слезами радости, позволяют юному охотнику ощутить, что даже после трудных испытаний и разлуки, их связь все так же крепка, и любовь все так же ярка. Танджиро, сгорая от безысходности и отчаяния, утыкается лбом в грудь своего возлюбленного. – Прошу, не уходи... – шепчет он, замирая от каждого слова, будто каждая буква была куском его души. – Я не смогу больше, я не вынесу всего этого. Не оставляй меня, пожалуйста. Гию в ответ усмехается по-доброму. Взгляды их встретились, как два пламени, готовые поглотить друг друга. Страсть и влечение наполнили их сердца, заставляя наращивать новый темп. Томиока, скользнув взглядом по дрожащим губам напротив, тут же прижимается к ним своими. Первый поцелуй спустя долгих три года нежен, осторожен, подобно цветку, раскрывающий свои лепестки под первыми лучами утреннего солнца. Постепенно страсть берет над ними верх, и их губы жадно ищут друг друга из раза в раз, словно голодные птицы, стремящиеся к небесам. Каждое прикосновение как удар молнии, разжигающей в них пламя страсти. Их дыхание сливается в единое, как волна моря, неся их в объятия безграничной любви. Они забывают обо всем на свете, кроме друг друга. Весь мир ушел в тень, оставив только их двоих в омуте страсти и счастья. Их сердца бьются в унисон, будто два часа, стремящиеся к неразрывному соединению. Они потерялись друг в друге, став одним целым, соединенным невидимой нитью, которая навсегда связала их вместе. А ночь ползуче тянется, окутывая их обоих вуалью таинственных возможностей и воспоминаний. Но что-то меняется. В мозгу мальчишки зарождается странный звук, напоминающий тихий шепот, который стремительно нарастает, звеня в его ушах. Сердце начинает биться еще быстрее, ощущения становятся острыми, точно иглы, пронзающие его сущность. И вот он открывает глаза. Рывком подскакивает на футоне, пытаясь взять в руки свою реальность. Но что это? Вокруг все такое непонятное, искаженное. Мебель, цвета, формы — все словно искажено в зеркале иллюзий. Он осматривается, пытаясь разглядеть осознанный смысл. Но все, что видит, лишь мелькающие образы его снов. И вдруг понимание обрушивается на него, как холодный поток: все те эмоции, переживания, страхи и радости — все они были лишь тенями прошедших мгновений. С ужасом для себя он осознает, что все это произошло лишь в его голове. Похоже, это было призраком прошлого или взрывом фантазии. Сердце его сжимается от горькой сладости встречи с любимым человеком, который был лишь плодом его собственного воображения. Он ощущает острую боль разлуки с тем, кто существовал и до этого лишь в его сновидениях. В этот миг он понимает, что только что пережил целую жизнь за одну ночь — жизнь, полную эмоций, которые теперь растворяются в пелене все еще той самой темной ночи. Он сидит на краю футона, смешанный чувствами удивления и страха, касается подрагивающими кончиками пальцев своих губ. Теплее обычного и мокрый след чувствуется на них. Щека горит от чужой теплоты. А на столе лежит маленькая записка:

«Надеюсь, тебе понравился созданный мною сон, который в скором времени обязательно воплотится в реальность.»