я не отпущу тебя

Ночь, словно черная бархатная ткань, уже начала сминаться на краю мира. На востоке, там, где ночь встречалась с утром, появилась тонкая полоска розового света, словно первый вздох пробуждающейся земли. Небо начало менять свой цвет, становилось нежно-лиловым, как лепестки сирени, затем фиолетовым, как яркие глаза ночной фиалки. Звезды, до недавна сияющие с небес, постепенно тускнели, будто уступая место новому солнечному царству. На горизонте появился огненный шар, подобно огромному рубину, который медленно поднимался из-за земли. Он окрасил облака в золотистые и малиновые тона, словно художник рисовал на небе величественную картину. Мир просыпался, оживал, наполнялся ярким светом. Птицы защебетали свои утренние песни, ветки деревьев зашевелились в легком ветерке, и все вокруг словно дышало и радовалось новому дню. Танджиро идет по лесу, и ему кажется, что он знает каждый лист, каждую ветку, каждую тропинку. Томиока остался у Саконджи, решив хотя бы сейчас, хотя бы на некоторое время таким образом более-менее обезопасить мальчишку от того, что может произойти, если Гию обнаружат рядом с ним. Сегодня лес другой... Парень чувствует странную тревогу, не то, чтобы страх, а нечто более глубокое, неуловимое. Это словно шепот ветра, который говорит ему о чем-то нехорошем. Воздух пахнет не так, как раньше... Охотник смотрит на дерево, на которое так любил опираться во время своих редких прогулок. Но сейчас оно кажется ему не другом, а незнакомцем. Его ветви не так развесисты, кора не такая гладкая, а листья не такие яркие. Дерево будто тоже чувствует неладное. Юноша идет дальше, и каждый шаг отдается в его сердце не уверенностью, а необъяснимой тревогой. Он не знает, что его ждет впереди, но он чувствует, что что-то определенно не так. Словно его Поместье, которое он так любит, в котором скопилось уже достаточно воспоминаний, теперь оказалось в ловушке чего-то зловещего. В глазах парня отражается не только лесное окружение, но и его собственные страхи, его неуверенность. Он приблизился к воротам своего дома, и в его сердце зарождалось не радость от возвращения домой, а что-то неприятно жгучее, словно он шел не к своему убежищу, а к неизвестности. Деревянные ворота, некогда красочные и украшенные резьбой, сейчас кажутся ему темными и немыми. Они стоят открытыми, приглашая его войти, но в них не ощущается тепла и гостеприимства. Они ощущаются холодными и пустыми, подобно глазам мертвеца. Он взглянул в проем ворот и замер. Поместье, когда-то полное жизни, теперь было лишь грудой обугленных останков. Стены, покрытые сажей, кажутся монументом печали, а крыша, наполовину провалившаяся внутрь, напоминает зияющую рану. Запах гари и пепла, словно призрак прошлого, которое не может уйти, тут же ударяет в нос Камадо. Огонь, свирепый и неумолимый, прошелся по Поместью, будто разгневанный демон, уничтожая все на своем пути. Деревянные балки, некогда поддерживающие крышу, превратились в хрупкие угли, а белоснежные занавески — в обугленные остатки былой роскоши. Среди завалов, где огонь не успел полностью дотянуться, лежали тела прислуг. Их лица, искаженные страхом и мукой, будто застыли в вечном молчании. Некоторые из них засыпаны обломками стен, словно погребенные заживо, а других огонь успел лишь слегка коснуться, не оставив на их коже слишком страшные ожоги. Что случилось? Сколько же выжило? Где Зеницу и Иноске? Поместье, которое когда-то было символом величия, теперь стало напоминанием о хрупкости человеческой жизни и о трагедии, которая разыгралась в его стенах. Стены молчат, храня в себе тайну пожара, но каждый камень, каждая щепка несут на себе печать огня, который унес жизни, но не сумел забрать память о тех, кто погиб в его объятиях. Танджиро, приоткрыв рот в изумлении, стоит перед руинами своего дома, и в его душе бушует буря эмоций. Нет злости или гнева, нет и страха, только глубокая, опустошающая печаль. Словно он не видит разрушенное Поместье, а чувствует его боль, его сокрушение. Он бегает глазами по обугленным стены, по обвалившейся крыше, по завалам камней и дерева, и ему кажется, что он видит не просто разрушение, а самую настоящую смерть. Смерть своего дома, смерть своей и чужих жизней, смерть своих и чужих надежд. Взгляд цепляется за несколько окровавленных и обгоревших тел, придавленные обломками. Юноша вспоминает своих какуши, их добрые лица, их верные глаза, и его грудь пронзает боль невыносимой силы. Они были ему как семья, они делили с ним радость и грусть, они были с ним в течение всех этих долгих лет. И теперь их нет. Танджиро попытался сдержать слезы, но они потекли по его щекам, словно дождь, который никак не может прекратиться. Он чувствует себя одиноким, брошенным, не в силах справиться с этой бедой. Он один против всей этой боли, против всего этого разрушения, против всей этой смерти. Охотник, охваченный скорбью, стоит как вкопанный перед руинами своего теперь уже бывшего дома. Пепел оседает на его плечи, будто покрывало из несчастья. «– Это те самые предатели сделали?...» Внезапно, из-под груды обломков, из-под тяжелого бревна, которое когда-то было частью потолка, раздался слабый, хриплый голос девушки: – Помогите… Господин… Камадо вздрогнул, как от удара молнии. Голос, еле слышный, но такой знакомый. Он тут же бросился к месту, откуда донесся зов. Пыль и мусор поднимались в воздух, когда он отталкивал обломки, пытаясь добраться до какуши. И вот он увидел ее, лежащую еще и под обломком стены, а ее лицо, искаженное болью, было бледным, как луна, и глаза, полные отчаяния, смотрят на него с мольбой. – Я здесь! Держись! — крикнул он, протягивая к ней руку. Она попыталась подтянуться, но обломок стены, конечно, слишком тяжелый. Мешает. Прислуга протягивает мальчишке свою руку, худую и слабую, подобно ветке, которую вот-вот сорвет ветер. – Господин... Для вас они оставили послание... — она сделала небольшую паузу, собираясь с силами, чтобы продолжить говорить. — Они сказали, чтобы вы отдали Господина Томиоку... – Отдал?... В каком смысле?! Что это значит?! – он испуганно глядит на какуши. – Кто «они»?! Он видит ее страдание, видит, как она харкается алой кровью, чувствует ее боль, как свою собственную. В моменте, когда девушка пытается сказать хоть что-нибудь еще, Танджиро прикладывает все свои силы, чтобы поднять обломок стены, но он сдвигается лишь на дюйм. Он озирается по сторонам в поисках еще хоть кого-то, кто смог бы как-нибудь помочь, но остальные какуши либо мертвы, либо без сознания, и мальчонок не может понять, кто еще дышит, чье еще сердце все еще старается биться. Вновь взглянув на прислугу, Камадо замечает слабую улыбку на ее лице, полную печали и отчаяния. – Я не знаю... – снова плевок кровью. – Господин Танджиро, спасибо, — прошептала она. — Вам и Господину Томиоке. Спасибо... за все... Ее рука ослабла, затем тут же замертво упала, и она закрыла глаза. Охотник стоит над ней, бессильный и опустошенный. Он не смог ее уберечь. Он не смог уберечь никого.

***

– Почему ты нам об этом сразу не сказал, Танджиро?! – блондин срывается на крик. Он невероятно зол на товарища, что сидит сейчас перед ним с опущенной головой у входа в поместье «Бабочки». – Если бы мы только знали с Иноске об этих предателях, мы бы сегодня не пошли в деревню кузнецов, оставили бы на потом, дождались бы твоего прихода и, в конце концов, были бы внимательнее! Юноша и слова вымолвить в ответ не может. Кабаноголовый стоит спиной к ним, глядит себе в ноги, сжимая руки в кулаки. – Боже, блять... – Зеницу пальцами трет переносицу, жмурясь. – Знаешь, Танджиро, я знаю, что ты что-то скрываешь. Когда узнал о случившемся, я думал, что ты скрываешь сам факт существования этих предателей внутри наших стен, но увидев тебя там и буквально услышав истошный крик твоей души, я понял, что есть что-то еще. Не думаешь, что самое время рассказать? – Зеницу, я... – голос Камадо сильно дрожит. Он замолкает на несколько секунд, но как только собирается открыть рот, чтобы сказать «не могу», Агацума будто читает его мысли, говоря: – Что ты?! Не можешь?! Посмотри, чем обернулась твоя ебанная ложь и твоя ебанная скрытность! – он вытягивает руку, указывает пальцем на окно, за которым находится больничная палата, где сейчас лежат выжившие какуши. – Некоторые наши товарищи погибли, понимаешь или нет?! – Танджиро, – в разговор вступает Иноске. – Лучше расскажи все, пока опять не стало поздно, – на удивление он необычайно спокоен, даже хладнокровен. Светловолосый смотрит пронзительно на друга, а тот лишь губы кусает. Он чувствует, как между ними растет пропасть — пропасть, которую он сам же и создал. Он должен рассказать им правду, рассказать о том, что случилось на самом деле. Но слова застревают в его горле, словно комок пепла, оставшийся от пожара, который разрушил его мир. Он боится, что они не поверят, что отшатнутся от него, что их дружба рухнет под грузом его страшной тайны. Он знает, что его друзья, эти верные и надежные люди, всегда поддерживали его, верили в него. Но этот секрет, лежащий тяжелым грузом на его душе, был слишком страшным, слишком нереальным, чтобы поделиться им с кем-либо. Парень опустил голову еще ниже, не в силах встретить взгляд Зеницу. – Извините... – только и смог выдавить он из себя, прежде чем слезы потекут рекой. Он знает, что не сможет так жить, что он должен им все рассказать, но страх парализовал его, и он не может заставить себя сделать это. В его душе зародился тоскливый мотив одиночества. Он был один, один с этой тайной, один с этим страхом. Он рисковал потерять все, что у него было, все, что ему было дорого. – Да пошел ты, блять... – прошипел Агацума, быстрым шагом направившись в поместье «Бабочки». Хашибара, все еще стоящий спиной перед Танджиро, еще сильнее сжал руки в кулаки. Юноша, осмелившись поднять голову, взглянул на товарища. – Иноске, мне... – Заткнись, пожалуйста. Я не хочу слышать от тебя никаких оправданий, – он медленно повернулся к парню. – Мы сражаемся бок-о-бок на протяжении долгих лет и ты все равно умудряешься что-то от нас скрывать. Как тебе живется? – Извини. – Извинения мне твои тоже не нужны. Хотя бы объясни по-нормальному, почему ты не можешь нам все рассказать? – Потому что я не знаю, что тогда будет, не знаю, чем все обернется, – отвечает Камадо и вновь глаза опускает. – Извини. Иноске фыркает злобно и снова устремляет взор куда-то себе за спину. – Знаешь, сейчас тебе лучше стоит подумать о пошатнувшемся доверии Зеницу к тебе, – «кабан» решает пойти к блондину, который сейчас в это время, наверное, держится изо всех сил, чтобы не разнести Поместье в пух и прах. Остановившись в шаге от двери, он дополнил: – И о моем, видимо, тоже. Хашибара едва сдержался, чтобы дверью сильно не хлопнуть, прежде чем оставить Танджиро одного. Воздух вокруг наполнился густотой от невысказанных слов, от громкого обвинения, словно грозовая туча, готовая разразиться ливнем гнева. Его друзья, те, кто всегда были рядом, те, кто знал его душу наизусть, теперь смотрят на него с холодом и отчуждением. Их лица, когда-то полные доброты и любви, теперь искажены разочарованием и недоверием. Он чувствует, как они чуть ли не с каждой секундой отворачиваются от него, как их сердца закрываются для него, будто крепкие двери, запертые на несколько прочных замков. Он хочет объясниться, хочет сказать им, что он не хочет им вредить, что он не хочет их обманывать, но делает это на благо... А на благо кого? Себя? Томиоки? Или на благо самих Иноске с Зеницу и остальных? Может, на благо всех сразу? Камадо не знает. Слова застревали в его горле, подобно колючкам, впивающиеся в его душу. Он бессилен, он не может им сказать правду, не может открыть им свою тайну, которая слишком тяжела, слишком болезненна, чтобы делиться ею с кем-либо. Их слова, полные боли и гнева, эхом отражаются в его душе, словно удар по пустому бочонку, вызывающий неприятную вибрацию. Он чувствует себя утопающим в море собственной вины. Он окружен людьми, которые ему дороги, но он не может с ними поделиться всем, что скопилось внутри, не может быть с ними честным. Кажется, что он один, один против всего мира, против всех своих страхов и неуверенностей. Он хочет исчезнуть, раствориться в воздухе, стать невидимым, чтобы не видеть их боль, не чувствовать их гнев. Он сломлен, он опустошен, и он понятия не имеет, что ему делать. А горячие слезы обжигают его щеки и больно щиплют глаза.

***

– У некоторых ожоги незначительны, кто-то отделался лишь ссадинами и вскоре они поправятся, а те, что все еще без сознания... – докладывает Аой. – Их повреждения гораздо хуже остальных. Я не уверена, но мне кажется, что они вряд ли смогут очнуться... – Спасибо, Аой, – благодарит ее Кочо с дружелюбной улыбкой на лице. – Проследи за ними как следует и сделай все возможное для их скорейшего выздоровления. – Да! – бодро отвечает Канзаки и, покинув Шинобу, быстрым шагом вновь направилась в сторону больничной палаты. Проходя по длинному коридору, она резко остановилась, спрятавшись за углом. Громкие голоса в одной из комнат доносились до ее ушей, вызывая внутри некое чувство страха. – Поверить не могу... – сквозь стиснутые зубы говорит блондин. – Столько лет вместе, через столько прошли, поддерживали друг друга, и что мы в итоге получаем от него взамен?! «Извините»?! Агацума зол. Кажется, что таким злым он еще никогда не был. Даже Иноске не по себе становится. – Я, блять, в самом деле не понимаю, в чем проблема нам все рассказать?! Что это за игры в «угадай, че я скрываю» начались?! Хашибара молчит, позволяя младшему выговориться. Интуиция подсказывает, что сейчас лучше стоять и не вставлять свои пять копеек. – У меня слов нет, – продолжает горланить светловолосый. – Я чувствовал, что он что-то скрывает, я чувствовал его обман. Думал, сам расскажет, как время придет. И время пришло! Посмотри, сколько погибло и посмотри, скольким еще досталось! Я считал, что он скрывал от нас только сушествование этих самых предателей, но я же слышу, как стучит его сердце! И стучит оно даже не столько от страха за случившееся, сколько от очередного, сука, обмана. Это не единственное, что он скрывал от нас. Он скрывает что-то еще... Дальше девушка подслушивать не решилась. В груди больно кольнуло от осознания того, что дружба этой троицы сейчас буквально на грани вымирания. Она прошла мимо этой самой комнаты, где сейчас бесится Зеницу, постаралась сделать это как можно тише и незаметнее.

***

– Предателей поймали и сейчас их ведут к главе, – позади внезапно послышался голос хозяйки Поместья. Танджиро, обернувшись, вздрогнул, испуганно взглянув на Шинобу. – Что?... А откуда вы...? – Ворон доложил. Взор мальчишки на пару секунд задерживается на птице, что сидит на правом плече девушки, а та лишь сверлит взглядом в ответ. – Я отправила его проследить за поимкой предателей, а затем доложить об этом мне. К вечеру они будут у главы. Тебе нужно будет пойти к нему, ибо как ответственный за них ты тоже должен будешь разбираться в этой ситуации. Я же пойду с тобой. – Со мной? Зачем? – спрашивает Камадо, слегка наклоняя голову на бок. Он действительно не понимает, с какой целью Кочо решила идти с ним. Произошедшее — исключительно его вина и только ему необходимо все решить. – Немного из любопытства. Все же хочется узнать, чем все закончится, – девушка, улыбаясь дружелюбно, указательным пальцем касается своих губ, – а еще, думаю, ты бы поступил точно так же, будь на твоем месте Томиока. Ты бы хотел поддержать его своим присутствием. «– Гию...» Танджиро вздрагивает при упоминании о нем. Он отводит взгляд в сторону, прижимая руки к своей голове. Он не знает и даже представить не может реакцию Томиоки, узнай он об этом инциденте. Все же, как ни крути, а эти какуши — его какуши, некоторые из которых уже где-то там, на небесах. Юноша поджимает дрожащие губы. Как он теперь посмотрит ему в глаза?

***

Летний теплый ветер ласкает щеки двух охотников. Однако он кажется им вовсе не успокаивающим, напротив, совершенно ужасным. Слова девушки-прислуги кружатся вихрем в голове мальчишки: «Они сказали, чтобы вы отдали Господина Томиоку...». Откуда те предатели узнали о нем и как давно они в принципе знают о том, что он жив? Знают ли они, что он стал демоном? Если знают, то каким образом узнали? Что еще им известно? А отдать? Кому его отдавать? И почему это должен сделать именно Танджиро? Вопросов много, ответов — ни одного. – Тебя что-то тревожит? – Кочо взглянула на парня через плечо, заставив его отвлечься и посмотреть на себя. – Я понимаю. Мне тоже тревожно. О чем ты думаешь? Младший впадает в ступор. Он не может сказать, какими вопросами он задается, ибо так он раскроет Гию. – Я думаю о том, для чего они это сделали, что у них было в головах на тот момент и подобное... – в целом, почти не соврал. – Да... – соглашается с чем-то охотница, вновь посмотрев вперед. – Мы почти на месте. Через несколько сотен метров они доберутся до назначенного места.

· · ─────── ·•· ─────── · ·

– Какова была ваша цель? – с серьезным выражением лица спрашивает Кагая. Предавшие их какуши, туго связанные веревкой, даже не смотрят на главу. С презрением и даже с отвращением они смотрят прямо в глаза мальчишки, что сидит на веранде справа от Убуяшики. Танджиро неподвижен, словно статуя, высеченная из мрамора, холодная и пустая. Перед ним, напротив, три лица — знакомые, ставшие родными за столько лет, но теперь отчужденные. Они смотрят на него с нескрываемым удовольствием, улыбки их жестоки, словно разрушительное пламя, которое они сами и зажгли, хоть их и не видно за черно-белыми головными уборами с платком. Поместье, его дом, его крепость, сгорело практически дотла. Пламя танцевало, тогда, в ночном небе, пожирая все на своем пути, унося с собой десятки жизней. Он не смог увидеть лица остальных, ни в чем невиновных своих испуганных прислуг, которые один за другим умирали в огненной ловушке, устроенной этими тремя предателями. Парень чувствует, как в его душе закипает вулкан гнева, но он держит себя в уздах, ограничивая свои эмоции невидимыми цепями. Он знает, что сейчас ему нужно быть сильным и не поддаваться своим чувствам, но... Через пару мгновений юноша подрывается с места, его тело дрожит от ярости, и он клянется себе, что никогда не простит их, никогда не забудет их предательства. Он огонь, который никогда не угаснет, который пожирает его собственную душу. – Что вы вылупились на меня?! – кричит он, сжимая руки в кулаки. – Отвечайте на вопрос! – Танджиро, – окликивает его охотница, сидящая рядом. – Присядь, – она хлопает ладонью подле себя. Младший, резко выдыхая воздух сквозь стиснутые зубы, вновь садится, однако руки его не разжимаются, будто в них он держит всю свою злобу. – Отдай Господина Томиоку, – спокойно произносит один из предателей. – Все должно было случиться не так. Все должно было быть по-другому. Он должен был служить ему. Мир вокруг Шинобу словно замер, застыв в ожидании. Сердце забилось в бешеном ритме, словно хочет вырваться из груди, а в ушах шумит прибой неуверенности. Она вцепилась в краешек своего хаори, будто в последнюю опору, чтобы не упасть под натиском этой невообразимой новости. «– Жив? Он жив?» – слова звучат в ее голове как призрачное эхо из прошлого. Все это время она жила с горькой печалью о потере, думая, что Гию мертв, жила с тяжелым грузом вины за то, что не смогла его тогда спасти. Она создала в своей душе священный храм его памяти, где хранила все их общие воспоминания. Теперь этот храм рушится на ее глазах, и на ее душу обрушился цунами неудержимых эмоций. Радость от того, что он жив, перемешивается с недоверием, с тревогой за его судьбу. Она не может поверить в это, не может понять, как это возможно, как он мог выжить после всего, что произошло. Она не может остановиться, не может прекратить думать о нем, о том, что у нее есть шанс увидеть друга снова, услышать его голос. В душе ее зародилась надежда, словно хрупкий цветок, пробившийся сквозь щель в асфальте. Но все ее радости улетучились, как только она осознала, что предатели обращались к конкретному человеку — Танджиро. «– Он все знал?...» Кочо искоса взглянула на мальчишку с волнением, удивлением и, откровенно говоря, нарастающем недоверием. Тяжелый воздух в «зале суда» пропитался запахом страха и отчаяния. В этот момент слова предателей прозвучали как удар грома, разрезая тишину и вызывая у Убуяшики невольную реакцию. Уверенные слова одного из них пронзила его душу, будто заостренный кинжал. «– Гию жив?» — спрашивает он самого себя. Сердце Танджиро резко ускорило свой ритм, кажется, раза в три. Холодный пот покрыл его кожу, а в ушах зашумел неумолимый прибой ужаса. Он чувствует себя словно в кошмаре, из-за которого не может проснуться. Мир вокруг него размылся, превратился в туман нереальности. В голове прозвучал глухой удар, разрушивший его хрупкую иллюзию безопасности. Предатели вырвали из его души самый сокровенный секрет, тот, что он хранил как святыню, от всех скрывая. Их слова были холодны и беспощадны, словно ледяной дождь, пронизывающий его до костей. Он видит в их глазах злорадство и некую издевку, чувствует себя бессильным и одиноким, будто маленький ребенок, брошенный на милость судьбы. Его жизнь теперь разделена на «до» и «после». «До» он жил с тяжелым грузом тайны, с постоянным страхом разоблачения. «После» его тайна стала общеизвестной, и он ощущает себя голым и беззащитным перед миром. Он вспомнил все те дни, которые он провел в тайне, скрывая от всех правду о том, что Томиока жив. И не просто жив. И теперь предателем он чувствует себя. Он ощущает, как в его душе зарождается новая волна гнева, неумолимая и неудержимая. Гнев на этих трех людей, которые осквернили его тайну, гнев на себя, что он не смог защитить свой секрет, гнев на всех, кто осудит его после за то, что он сделал. В его душе родилось и отчаяние. Отчаяние от того, что он ничего не может сделать, что он остался один на один с этим кошмаром. Но где-то там, глубоко внутри, еще теплится искра надежды. Надежда на то, что он сможет все исправить. – Что значит отдать Томиоку вам? – но несмотря на удивление, Кагая продолжает сохранять спокойствие и хладнокровие, будто бы он уже знал, что Гию жив. – Кому он должен был служить? – Вы, что, издеваетесь?! – вскрикивает предательнца, но затем ее тут же прикладывают лицом о земь личные прислуги Убуяшики. – Он же самый что ни на есть демон! Демоны не должны находиться под властью людей, особенно такого выродка, как он! Господин Мудзан обещал, что... – однако договорить она не успевает, так как в следующую секунду один из прислуг главы отряда, прокричав «Довольно!» резко вырубил ее, ударив лбом о землю вновь. – Вернемся к изначальной теме, – Кагая словно специально стремился сменить тему разговора. Выражение его лица хоть и оставалось неизменным, внутри него бушует ураган различных чувств. – Какую цель вы преследовали, устраивая пожар в Поместье «Воды»? – Нашей целью было запугать Танджиро Камадо. Нам нужно было ему наглядно показать, какая судьба ожидает каждого из его круга общения, если он не решит подчиниться воле Господина Мудзана и отдать ему Томиоку Гию, – ответил сторонник Кибуцуджи, не поднимая глаз на охотников и Убуяшики. Ворон Танджиро, сидящий на ветке одного из дерева рядом с местом разбирательств, резко взмахивает крыльями, взлетает высоко вверх и, стремительно набирая свою скорость, летит туда, куда он считает нужным на данный момент. Он понимает, что, вероятнее всего, меньше, чем за двое суток долететь он не сможет до нужного ему места, но он также понимает, что у него нет другого выбора. Он следует воли своего хозяина, чувствуя, чего тот хочет именно сейчас. Шинобу же птицу увидела. Быстро найдя глазами свою, что почти неподвижно сидела на краю веранды, она отдала ей безмолвный приказ последовать за вороном Камадо. – Отведите их в темницу, – Кагая поднимает голову к небу, думая, с чего начать разговор с юношей, который сидит подле него, кусает нижнюю губу и до побеления костяшек сжимает руки в кулаки. – Есть!

***

Демон, перемешивая дрова в очаге, резко бросает взор в сторону занавешенного окна, чем заставляет обратить на себя внимание своего бывшего учителя, который до этого момента рассказывал о том, как он несколько лет назад обучал одного удивительного парня с вишневыми глазами со шрамом на лбу. – Что-то не так? – Урокодаки скрещивает руки на груди, вглядываясь в бегающие синеватые глаза напротив. – Нет, – на выдохе отвечает Гию, прикрывая глаза и слегка опуская голову вниз. – Все нормально. – На моем месте любой бы поверил тебе, ответ вполне убедительный, – мужчина усмехается, – но не настолько убедительный, чтобы я не почувствовал и капли лжи. Говори. Томиока поднимает взгляд на него, невольно на долю секунды губы поджимая. – Странное чувство внутри появилось, неприятное... Не знаю, как еще его описать. Саконджи вопросительно хмыкает, чутка склонив голову на бок. Темноволосый лишь глубоко вздыхает. – Тревожное? – Да, – соглашается Гию, – вполне подходящее слово. – Есть предположения из-за чего? Демон отрицательно качает головой, бросая взгляд на горящие дрова в ирори. Однако в голове вертится только одно имя, которое словно подсказывает внезапное появление нахлынувшей волны тревожности.

***

– Танджиро, – окликивает его Убуяшики, из-за чего заставляет парня резко вздрогнуть, – как ты предлагаешь понимать слова предавших нас товарищей? Камадо охватила паника. Взгляды на него тяжелые, непроницаемые, словно острие мечей, направленных на него в ожидании убийственного удара. Он чувствует себя пойманным в ловушку, из которой нет выхода. Его тело дрожит от страха, руки покрылись влагой от пота, а в голове проносятся беспорядочные мысли, подобно стае воронов, кружащих над разрушенным городом. Он пытается собрать воедино свои мысли, но каждый звук, каждый взгляд отбрасывает его назад в бездну ужаса. Он знает, что от него ждут объяснений, но он не может произнести ни слова. Его голосовые связки кажутся парализованными, словно удушенные невидимыми руками. Он чувствует себя осужденным еще до того, как начался «суд». Он неуверенно поднимает глаза на лица главы отряда и Шинобу, пытаясь разглядеть там хотя бы одну искру сочувствия, но видит только возникшее недоверие и неохоту к прощению. – Ты все это время знал, что Томиока жив, что он цел и, если можно так сказать, невредим и даже не подумал сказать об этом нам?! – девушка неосознанно повышает тон своего голоса, но сразу же замолкает, как только замечает вытянутую ладонь Убуяшики вверх. – Не совсем, но... – до боли закусывает губу юноша. – Как бы я сказал об этом? Я и сам узнал, что он жив относительно недавно... С момента своего исчезновения он следил за мной и однажды спас раненого меня от двух демонов, и если бы не он, я бы сейчас не сидел здесь... – голос дрожит, к глазам подступают слезы. – Пожалуйста, поверьте мне! – Камадо, больно ударившись лбом о пол, кланется главе отряда, срываясь на крик. – Гию никому не причинил и никогда не причинит вреда, он себя прекрасно сдерживает, умоляю, дайте ему шанс! Шинобу смотрит на него с распахнутыми в удивлении глазами, почти не моргая. – Дать шанс демону? – безэмоционально спрашивает Кагая. – Танджиро, хоть Гию и был одним из нас, оставлять его сейчас в живых крайне опасно для людей, даже если верить твоим словам, что он никому не причинит вреда, – он делает глубокий, даже судорожный вздох. – Твоя младшая сестра всем нам однажды доказала, что она способна сражаться за человечество, однако я не могу сказать того же о Гию лишь исходя из твоих слов. Кто знает, может, ты просто вновь прикрываешь его? – Что?! Нет, ни в коем случае, Господин Кагая! Я клянусь, что говорю вам правду! – До вынесения моего решения ты останешься здесь. Разговор окончен. Затем с помощью Кочо глава отряда поднялся на ноги и вместе с ней проследовал внутрь своих покоев. Парень же, оставшись в том же жалком положении, сжимал кулаки, пока его пытались поднять двое подошедших прислуг Убуяшики. Когда они успели подойти — он не обратил внимания. Ему не до этого.

· · ─────── ·•· ─────── · ·

– Ну?! Че ты там слышишь?! Говори, заебал молчать! – ворчит Иноске, тряся блондина за плечи. – Да погоди ты, сучонок... – он, продолжая вслушиваться в разговор вдалеке, внезапно резко дергается. – Твою ж... Иноске, – Зеницу, чуть было не ругнувшись, обратился к своему любимому человеку, состоя в отношениях с которым смог переманить его «дружесскую агрессию» себе. – Ты же видел, в какое направление улетел ворон? – Эм... А что? – кабаноголовый вопросительно склоняет голову на бок. – Да или нет?! – Да! – он указывает пальцем в противоположную от них сторону. – В чем дело-то?! – Пошли, потом объясню! – Агацума хватает его за руку и начинает бежать так быстро, как, наверное, еще никогда не бежал. Проследить за Шинобу и Танджиро было как раз-таки его идеей, ибо ему уж очень хотелось послушать, как последний будет оправдываться перед главой отряда за случившуюся трагедию. Но то, что он услышал, стоя под деревом вместе с Хашибарой в трехста метрах от места разбирательств, явно отличалось от его ожиданий. Услышать, что Гию, которым он восхищался стал демоном — выходило из ряда вон выходящего. Но невзирая на это, Зеницу чувствует, что он просто обязан поступить сейчас так, как думает и никак иначе. Вскоре он поднимает глаза и видит, как над головой, на фоне безмятежного закатного полотна, разыгрывается драма, полная ярких красок и темных тонов. Два ворона, черные как ночь, с блестящими глазами, похожими на осколки разбитого стекла, затеяли свою воздушную борьбу. Они кружат в безудержном танце, крылья их расправленные в полном размахе, словно две черные молнии, прочерчивающие небо. Их крики — хриплые, пронзительные и полные агрессии, разрывают тишину, подобно раскатам грома. Ворон Кочо бросается в атаку, клюв его сверкает в солнечных лучах, будто острый кинжал. Ворон Камадо, не менее яростный, метнулся в сторону, уклоняясь от атаки, и в ответ бросается в контратаку. Они сталкиваются в воздухе с неумолимой силой, клювы их со щелчком сходятся в бой, а крылья шумят в небе, как грохот ветряных мельниц. Каждая атака, каждый удар наполнен беспощадным рвением и упрямством, подобным двум огненным вихрям, сражающимся за власть над небом. В небе расцветают черные круги их боя, а в воздухе висит напряженная тишина, разрываемая лишь их криками и свистом крыльев. Эта дуэль полна драматизма, страсти и неожиданных поворотов, подобных боевым сценам из древних легенд. И только тогда, когда ворон Танджиро устремляет свой взор вниз и замечает два знакомых ему силуэта, начинает кричать изо всех сил: – Учитель Урокодаки! Учитель Урокодаки! – повторяет он из раза в раз, невольно отвлекаясь от собственной битвы. Зеницу лишь на мгновение замедляет свой бег, но когда вспоминает рассказы своего друга про бывшего учителя, он в следующую секунду вновь ускоряется. В рассказах его не один раз упоминалось, где тот проживает, и блондин молится всем Богам, чтобы и сейчас Саконджи жил там, где жил в рассказах товарища. – Короче!... – вскрикивает Хашибара, выдергивая свою руку из мертвой хватки светловолосого. – Я для тебя сейчас просто груз, беги один! Агацума оглядывается, но скорость не сбавляет. – Я прослежу за этими чертовыми птицами! – продолжает кричать Иноске вслед. – Надо же потом их вернуть, наверняка хотя бы один из них будет ранен и не в силах долететь обратно к хозяину... – уже тише добавляет он, скорее для себя, нежели для убегающего вперед младшего. Последний только кивает ему и, снова бросая взор вперед и набирая побольше воздуха в легкие, в один момент резко отталкивается от земли, напрягая чуть ли не до предела все свои мышцы ног.

***

Танджиро и сам не помнит, как оказался в практически пустой комнате, холодной и темной, если не брать в счет только скрипучую кровать, на которой сейчас сидит, свесив ноги. Ранее он даже и не догадывался, что такое место существует у Убуяшики. Он осматривается, принюхиваясь. Пахнет страхом и ноткой жестокости. Перед собой он видит решетчатую металлическую дверь, а за ней коридор, целиком и полностью состоящий из камня. По бокам решетки стоят неподвижные люди, видимо, охранники. «– Это, что, темница?...» – спрашивает самого себя юноша. Он моргает пару раз, не верит своим глазам, и с каждым морганием он надеется, что вот сейчас он увидит... Что? Свободу? Но этого не происходит. Он хочет поднять руку, но взглянув на нее, с ужасом для себя осознает, что она в цепях. Тогда он смотрит на вторую руку — та же участь постигла и ее. «– Какого черта?...» – и вновь вопрос, на которого у него нет никакого ответа. – Мне жаль, – вырывает его из пучины раздумий знакомый голос. Шинобу. – Господин Кагая решил на время оставить тебя здесь, чтобы... – она обрывается на полуслове, опуская взгляд. – Неважно. – Чтобы что?! – не выдерживает тишины Камадо. – Сказала же, неважно! – повторяет она, повысив голос и снова глянув на парня. – Если он так решил, значит так надо! Танджиро вглядывается в ее лицо, пытаясь таким образом хоть что-нибудь выяснить для себя. Но в ее хмуром выражении лица он видит только недоверие к себе, злость и проблеск сожаления. – Прошу вас, Госпожа Шинобу, скажите, что будет с Гию и со мной?! – Ваша дальнейшая судьба уж явно не от меня зависит, – отвечает она и, разворачиваясь, уходит, бросая короткое: – извини. Мальчишка, пытаясь проглотить застрявший в горле ком, опускает плечи, вцепившись руками в потрепанный жизнью матрас своей на данный момент койки. Он отчаянно хочет верить, что все это лишь страшный сон, плод его воображения, но обжигающие кожу его щек слезы, вытикающие из глаз одна за другой, говорят ему совсем об обратном.

***

Ночь окутала мир густым покровом тьмы, пронизанным искрами звезд, словно алмазы, рассыпанные по черному бархату. Парень, подобно тени, бежит по тропе, вгрызаясь в склон горы, каждый шаг отдается ему в усталых мышцах. Он даже и не заметил, как добрался до этого места за столь короткое время. Ветер свистит в его ушах, неся с собой холодный воздух и запах сырой земли, будто призрак прошлого, преследующий его по пятам. Он бежит, не оглядываясь, бежит к свету, к дому, который сияет в далеке, словно маяк надежды в море безысходности. Каждая ступень тропы была препятствием, каждый камень — проверкой на прочность. Он чувствует, как его дыхание становится тяжелым, как капли пота стекают по лицу, как слезы отчаяния, но он не сдается, он бежит вперед, к своей цели. В глубине его души горит огненный факел надежды, который поддерживает его в этой тяжелой борьбе. Он вспоминает четкий звук страха своего товарища в тот самый момент, и это было его силой, его мотивацией продолжать бежать, несмотря на боль и усталость. И вот, наконец, он достигает вершины. Уже намереваясь бросится к двери дома, он резко останавливается, зацепившись взглядом за силуэт, стоявший неподалеку, который он сразу же узнал. – Господин Томиока! – на выдохе произносит он, ринувшись к демону. Последний в удивлении открывает глаза, оборачиваясь на голос. Этот голос кажется ему уж очень знакомым, однако он не может вспомнить, где и когда он его слышал. Он лишь вопросительно всматривается в светлые волосы, в янтарные глаза и в голове всплывают обрывки рассказов Камадо. – Зеницу?... – вполголоса спрашивает он не то себя, не то самого парня, которому принадлежит это имя. – Да-да... Я... – отвечает ему юноша, запыхавшись и, согнув ноги в коленях, упираясь на них руками. Гию моментально отворачивается от него, пряча когтистые руки в безразмерные рукава темной юкаты и синеватые метки на своем лице. – Что ты здесь делаешь? – Погодите... Я знаю... – все еще стараясь отдышаться говорит блондин, игнорируя заданный ему вопрос. – Знаю, кто вы... Демон едва заметно вздрагивает. Сам факт того, что Зеницу знает, кто он, заставляет его сильно напрячься. Он вновь неуверенно и осторожно поворачивается к нему лицом, однако руки прятать продолжает. – Знаешь? Откуда? – но ответ и так сам напрашивается. – Это сейчас... Неважно... Там... – Агацума сглатывает скопившуюся слюну в пересохшем рту, которая скорее не помогает, а только ухудшает его состояние. – Танджиро... Гию словно с цепи срывается — хватается руками в плечи младшего, заставляя посмотреть на себя. – Что с ним?! – Гию! – в стороне подает голос Саконджи, что подходит к ним с флягой в руке. – Дай ему прийти в себя для начала, потом уже требуй объяснений. Урокодаки, подойдя, протягивает фляжку с водой охотнику, который уже в следующую секунду начинает стремительно опустошать ее. – Спасибо... – благодарит Зеницу, отдавая флягу ее хозяину. – Что случилось? – мужчина в маске скрещивает руки на груди. – Нас предали трое какуши. Они практически дотла спалили поместье, некоторые погибли, некоторые выжили, но они находятся в тяжелом состоянии, а некоторые с незначительными ожогами. Танджиро отправился к главе для того, чтобы разобраться в этом деле, но те предатели раскрыли его, – светловолосый перевел взгляд на Томиоку, – раскрыли вас. Я не знаю, что там было дальше, потому что я сразу побежал сюда, чтобы сообщить вам, но мне кажется, что его вряд ли просто так отпустили после этого, поэтому... – Что говорили предатели? – прерывая его, демон сводит брови к переносице. – Они требовали что-нибудь? – Вообще-то... Да... – выражение лица Агацумы тут же меняется, становится более серьезным. – Они требовали, чтобы Танджиро отдал вас им. Говорили, что все должно было быть не так, что вы должны были служить Мудзану, а не... – Блять... – не сдержавшись, выругался Гию, отводя взгляд в сторону. – Ты что-то знаешь? – спрашивает его Урокодаки. – Я не один раз за все это время слышал голос в своей голове, чуть ли не выворачивающий меня наизнанку. – И ты все это время никому не говорил об этом?! – Я его просто игнорировал, – спокойно отвечает темноволосый. – По какой-то причине это было довольно легко сделать, несмотря на то, что моя «темная часть» желала бросить все и повиноваться этому голосу. – В любом случае, – Зеницу делает короткую паузу, – Господин Томиока, вам нужно уходить. Ворон Танджиро, который летел сюда, наверняка хотел сказать то же самое, но ему помешали. – Я никуда не уйду, поджав под себя хвост, ровно до тех пор, пока лично не увижусь с Танджиро и не узнаю, что с ним все в порядке.

***

Тьма давит на Камадо, словно тяжелое покрывало, пропитанное сыростью и холодом. Мрачная комната освещена лишь бледным лучом месяца, проникавшим сквозь узкое окошко. Он лежит на скрипящей от каждого движения кровати, его руки по-прежнему закованы в цепи, будто он не человек, а дикий зверь, которого нужно держать в узде. Он пытается сдвинуться, но цепи тяжело бряцают, напоминая ему о его бессилии. Он заперт, ограничен, подобно птице в клетке, не способный ни на что, кроме как смотреть в пустоту своей безвыходности. Юноша уже и не помнит, какой день он проводит в этой мрачной камере — второй, третий, а может и пятый. В это время в его голове вспыхивают воспоминания о его любимом человеке, о его нежном голосе, о его темно-голубых глазах, которые всегда дарили ему радость и утешение. Он представляет его себе счастливым, занятым своими делами, не знающим о его страданиях. Но в глубине души его грызет чувство страха, словно червь, прогрызающий плоть. Он думает о том, что он сейчас, вероятнее всего, места себе не находит. Все-таки от Танджиро уже несколько дней ни слуху, ни духу, и эта мысль невыносима, будто ядовитый укол прямо в сердце. Он пытается отогнать от себя эти мысли, но они возвращаются снова и снова, подпитываемые его страхом и беспокойством. Он лежит на кровати, словно прикованный не только цепями, но и неумолимой тоской по любимому человеку, именно человеку, а не демону, по чувству защищенности и любви, которое он теряет с каждой минутой, проведенной в этой мрачной комнате. На вид — да, он демон, однако внутри — самый что ни на есть человек. В следующие несколько минут Танджиро проваливается в крепкий сон. В созданном мозгом мире он крепко держит его за руку, говоря: «– Я не отпущу тебя». А наяву улыбается.

***

Утро наступает с режущим слух звука металла. Решетку открыли. Внутрь камеры проходят двое тех самых охранников, отстегивают мальчишку впервые за длительное время высвобождая его руки из цепей и, заломив их же ему за спину, выводят в коридор. Танджиро морщится от яркого солнечного света, когда его вывели на веранду к главе отряда. – Спасибо, – благодарит Кагая своих прислуг, – оставьте нас наедине. И те покорно выполняют его просьбу — отпускают парня и скрываются из поля зрения. Камадо теряет равновесие, с грохотом падая на колени. Перед собой он видит сидяшего к нему спиной Убуяшики. – Извини за столь жестокий и грубый метод удерживания тебя, – темноволосый глубоко вздыхает и всем телом поворачивается лицом к мальчонке. – Но мне нужно было знать наверняка, что ты не сбежишь вплоть до окончания принятия моего решения. – И что... – голос Камадо дрогнул. – Что вы решили?... Выражение лица Убуяшики в следующую секунду стало строгим. – О Томиоке Гию никто больше не узнает, однако он должен скрыться так, чтобы отныне его никто не нашел. Найдут — убьют. Убьет кого-нибудь из людей он — найдут и убьют его самого. Для наших он, кроме тебя и Шинобу Кочо, официально мертв. Сказать ему об этом должен ты сам. Сбежишь с ним — автоматически будешь признан предателем. Убьют и его, и тебя на месте, как только обнаружат. Надеюсь, ты согласен с моим решением?