Light On

Саймон не видел тебя уже несколько дней. Он не видел тебя ни в холле, ни на крыше. Он не видел тебя на твоем маленьком балконе, как в тот раз, когда ты сидела на маленьком шатком металлическом стуле, потягивая горячую чашку с чем-то, а вокруг твоих плеч был намотан слишком большой свитер. — Доброе утро! — ты позвала его, каким-то образом сохраняя голос легким и мягким, теплым. Он ответил что-то невнятное, затянувшись сигаретой и натягивая на лицо маску из кармана.

***

Ему интересно, одна ли ты. Он никогда не слышит рядом с тобой никого, кроме маленькой Эммалины, ни мужского голоса. Ни женского. Зато он слышит тебя. Он слышит, как ты уходишь по утрам, куда-то, неведомо куда. Слышит, как ты возвращаешься домой после обеда, как твой голос разносится по коридору, пока ты разговариваешь с ребенком, слова приглушены, а тон легкий. Слышит, как Эммалина плачет по утрам и по ночам. Слышит, как она иногда кричит, злясь на что-то, как ее недовольство проникает сквозь тонкие стены, как она визжит и вопит, наверное, достаточно громко, чтобы разбудить весь этаж. Он слышит, как ты поешь ей — лишь легкие звуки приглушенной колыбельной, доносящиеся из комнаты напротив его спальни, и гадает, не там ли находится и твоя спальня. Он думает о том, что ты одна, все делаешь сама, заботишься о ребенке, заботишься о себе. Кто следит за тем, чтобы с тобой все было в порядке? Кто присматривает за тобой? Он получает ответ на этот вопрос два дня спустя, за шесть часов до отъезда на следующую операцию, когда натыкается на тебя под проливным дождем, почти в слезах, Эммалина в пеленке прижата к груди, бумажные пакеты с продуктами в руках, ты стоишь у входа в здание, одной свободной рукой судорожно ищешь то, что, как он сразу предполагает, должно быть твоими ключами. Как только он замечает тебя, он ускоряет шаг, вытягивая перед собой ноги и сокращая расстояние между вами тремя в рекордные сроки. — Я знаю, я знаю, — он слышит, как ты пытаешься утешить ее, когда подходит ближе, — твой обычный сладкий голос сменился бешеным, вязким тоном, от которого у него сжимаются кулаки, — Я здесь, детка. Все в порядке. — Нужна помощь? — он зовет, и ты поворачиваешься с широкими, нервными глазами. Когда видишь его и понимаешь, что это он, расслабляешься и торопливо произнося: — О Боже, у тебя есть ключ? — он достает из кармана свой собственный, вставляет его в замок и открывает дверь, прижимаясь к тебе всем телом, когда ты проходишь мимо. — Обычно они не запирают эту дверь днем, — он знает. Он не говорит тебе, но два дня назад, когда столкнулся с управляющим в холле. У него был серьезный разговор с ним. Он напугал его, но ему нисколько не жаль, и впредь он уверен, что впредь входная дверь будет оставаться запертой. Оставляя чертову входную дверь незапертой, любой может войти сюда. Больше такого не будет. — Она должна быть заперта, — он говорит это категорично, и ты поджимаешь губы, словно собираясь возразить, откладываешь пакеты с продуктами и принимаешься возиться с пеленкой, в которой Эммалина уютно устроилась у тебя на груди. — Ш-ш-ш. Я знаю, знаю. Ты не любишь дождь, — он с любопытством смотрит на тебя, наблюдая, как ты медленно разворачиваешь длинные куски белья. Он никогда не видел этого раньше, никогда не видел, чтобы кто-то так носил ребенка, Бет всегда… Бет. Его кожа покрывается холодным потом, когда эта мысль проносится в его голове, старые, похороненные воспоминания грызут его, где он их спрятал, где он их скрывал. Бет. Джозеф. Томми. Томми, держащий на руках своего сына, Джозеф в младенчестве, маленький мальчик со светлыми кудряшками и счастливой улыбкой, Томми и его мама… — Саймон? — мягко произносишь ты его имя, наклоняя голову, и он моргает, возвращаясь к настоящему, к тому, что сейчас, с тобой, с Эммалиной, — Ты в порядке? — Да, в порядке, — он указывает на коричневые пакеты. — Помочь? — он предлагает помощь, и в ответ ты благодарно улыбаешься, сияя ярким светом, от которого он не может отвести взгляд. Твою мать.