Light On

Коридор скрипит под его ногами. Доски пола разговаривают с ним, рассказывают ему истории: об изношенных коврах, о бесчисленных шагах, пройденных вверх и вниз, мимо его двери в любое время дня и ночи. И мимо твоей. Он замечает, что у тебя горит свет, когда появляется в доме: теплый желтый свет льется из твоей двери, освещая твою сгорбленную фигуру, сидящую на маленьком металлическом стуле, и отблеск электронной читалки, растекающийся по твоему лицу. Свет из гостиной, мерцание луны и белое, мягкое свечение книги купают тебя в ангельском сиянии, небесном отблеске того, что, по его мнению, уже может быть полуправдой. Милый ангел. — Не спишь допоздна? — спрашивает он через балконную перегородку, и ты щуришься на него, приспосабливая глаза к полумраку. — У Эммы странный график. Не могла уснуть после того, как я уложила ее час назад, — его руки скользят в карманы естественный рефлекс, и он кивает, ощущая ожидаемую пустоту в руках. Он хочет сигарету. Хочет, но намеренно оставил их внутри. Он не думает, что тебе нравится — курение. И по какой-то тревожной причине ему не все равно, что ты думаешь. Монитор трещит от хриплого крика, резкого и высокого, и ты извиняешься, проскальзывая внутрь, чтобы ответить на тревожные вопли Эммалины. Он прислонился к перилам, мысленно перебирая в уме свое расписание на завтра: встреча на базе, которая наверняка вызовет раздражение, а затем оценка тренировок, которую он слишком долго откладывал. Лампочки монитора мигают, реагируя на шум, и его мысли обрываются, когда динамик начинает вибрировать от твоего голоса. — Хей, сладкая крошка. Ш-ш-ш-ш, я знаю. Ты такая соня, да? — ты что-то напеваешь, какую-то мелодию, которую он не может определить, а Эмма издает тихие звуки, призывая тебя поговорить с ней каждый раз, когда она начинает переходить в плач. — Все хорошо, все хорошо. Мама здесь. Я здесь, — он стоит, застыв, прислушиваясь, подслушивая каждый звук, цепляясь за каждое слово, словно ты кормишь его крохами своего мягкого, успокаивающего голоса и сонного, ворчливого воркования Эммалины. Когда через десять минут ты снова появляешься на балконе, малышка прижимается к твоей груди, ее пухлые ручки и ножки укутаны в одеяло, завернуты в него, как в буррито, милое маленькое личико выглядывает из-под пушистой обшивки. — Кто-то, — гладишь ты ее по спине, — не хочет засыпать, — она широко раскрывает глаза, бодрствует, и ты подходишь к нему ближе, а его рука автоматически тянется, чтобы провести большим пальцем по ее щеке. — Что случилось, малышка, не дашь маме отдохнуть сегодня? — ты мягко улыбаешься, взгляд милый и нежный, когда он мечется между его лицом и ее. — Боюсь, что нет, — ты наклоняешься вперед, касаясь губами макушки ее головы. — В последнее время она очень недовольна, если ее не держать на руках, — он сочувствует тебе, видит, как тебе тяжело, как ты устала, и в нем разгорается огонь тоски, желание и отчаяние борются с его самообладанием и логическим мышлением. Ты вздыхаешь, слегка покачиваясь вместе с ней, пытаясь укачать ее и погрузить в сон, а он довольствуется тем, что остается снаружи, наблюдая за тобой. Он наслаждается тем, как ты полагаешься на свои инстинкты, на свое материнство: мягкие края сочетаются с острыми, ребенок в безопасности и погружается в сон из твоих рук, чему он не может не восхищаться. Проходит не так много времени, прежде чем она полностью вырубается, и ты испускаешь долгий вздох облегчения. — Ладно, пора попробовать еще раз, — ты шепчешь ему, и он кивает, уловив запах твоего шампуня, когда ты с шепотом поворачиваешься, чтобы войти в комнату: от кокоса и лаванды у него чуть не закружилась голова, — Спокойной ночи, Саймон. — Спокойной ночи.