Light On

— Ой! Черт! Твоя рука дергается и с шипением возвращается ко рту. — Что такое? — он заставляет себя не двигаться, уставившись на то место, где из кончика твоего пальца начала течь кровь, густая капля стекает по краю, прежде чем ты подносишь его ко рту, пышные губы обхватывают рану. — С тобой все в порядке? — его тон строго контролируется, но внутри беспокойство грызет желудок, прогрызая его, пока кровь не вырывается на свободу и не начинает бушевать по телу. — Здесь кусок стекла, — садовой грядке? — Некоторые из других жильцов ошиваются здесь по ночам. Обычно они оставляют после себя бутылки или банки. Беспокойство переходит в гнев, в голове медленно складывается простой план, стратегия, как найти этих тусовщиков на крыше и сделать так, чтобы они больше никогда не оставляли стекла в твоем саду. Эммалина плачет, нос и брови морщатся от раздражения, и ты поворачиваешься, чтобы поворковать с ней, палец все еще наполовину во рту. — Все в порядке, горошинка. Просто дай мне секундочку, — она продолжает суетиться, и ты вздыхаешь, увядая, как один из твоих маленьких цветов, оставленный слишком долго на солнце без воды. Ты моргаешь и словно скидываешь с себя солнечную кожу, превращаясь в измученную оболочку. О, милая. Я знаю, что это трудно, но тебе больше не придется делать это в одиночку. Теперь я здесь. — Можно? — мягко спрашивает он, согреваясь тем, как твое лицо озаряется облегчением. — Да, пожалуйста, — ты указываешь на бутылку, спрятанную в рюкзаке, и он отстегивает ее от шезлонга, которую ты тащила на себе четыре лестничных пролета, хотя он написал тебе за час до этого и вежливо предложил подождать, пока он закончит свой телефонный разговор, чтобы он мог помочь тебе. Но ты все равно поднялась, к его неудовольствию. Недовольство, которое ему пришлось проглотить, причем навсегда. Ты не его. Пока нет. Он не может быть расстроен сопротивлением или отказом, когда ты еще даже не знаешь всех возможностей, которыми он может предложить тебе. Он знает, что ты научишься. Ты умная девочка. Его умная девочка. Эммалина лежит на его локте, чуть приподняв спину, и он легко откручивает крышку бутылки, потирая указательным пальцем ее щеку, чтобы вызвать рефлекс, который заставит ее открыть рот. Открыв рот, он держит его под правильным углом, чтобы смесь не стекала слишком быстро в ее животик. — Ты уже делал это раньше, — ты бормочешь, потянувшись в рюкзак за пластырем. Ты изучаешь его, обводишь его лицо, его руки, которые уже почти по размеру твоего ребенка, и он чувствует пристальное внимание, любопытную интенсивность твоего взгляда. — У меня был племянник. Я часто бывал рядом, когда он был в этом возрасте, — у него также был брат. И мать. Невестка. Целая семья. Эммалина булькает вокруг соска, и он вынимает его, усаживая ее в вертикальное положение и нежно похлопывая по спине, несмотря на ее протесты, маленькие ворчания, которые, как он уверен, означают «покорми меня» и «еще». Он ждет, что ты задашь ему страшные вопросы, сосредоточишься на слове «было», заведешь неизбежный разговор о потере, семье, боли, вине и горе, от которого мужчина чувствует себя так, словно его похоронили заживо. Но ты этого не делаешь. Вместо этого ты просто говоришь, — У Эммалины тоже когда-то был отец.

***

Уже почти 21:00, когда ты стучишь в его дверь, в одной руке радионяня, в другой, две бутылки янтарного цвета. — Привет. Ты занят? — сердце дважды стучит в груди. Не вовремя, хуже некуда. Твой сладкий рот слегка приоткрыт, в надежде, зубы едва заметно выступают, обнажая язычок, и его челюсть сжимается от дикой потребности, которая проносится по его венам к члену. Какая ты на вкус? Какие у тебя ощущения? Ты показываешь монитор. — Только что заснула. Думаю, у меня есть около часа, прежде чем я тоже засну, и не помешает немного времени для взрослых, — черт. Сумка, стоящая рядом с дверью, практически говорит за него, раздраженно напоминая, что меньше чем через два часа ему нужно успеть на самолет. — Я не могу, мне уже пора уходить, — ты нахмуриваешь брови, и через мгновение растерянность превращается в понимание, а на лице мелькает разочарование, прежде чем оно сглаживается. — Ясно. Хорошо. — Я хочу, — он торопит слова, — Но я путешествую… по работе, и мне нужно быть на рейсе через несколько часов, — ты уже наполовину отворачиваешься и уходишь в свою квартиру, на ходу давая ему мягкое согласие. — Конечно, хорошо. — Подожди, милая, — ты вздрагиваешь от этого имени, глаза расширяются от намека на привязанность. — Когда я вернусь, давай… выпьем, — ты киваешь, и он улыбается искренней улыбкой, едва заметно подрагивая губами, возможно, едва заметно для тебя. Такую улыбку он носил рядом с тобой последние две недели, такую улыбку он пытается подарить Эммалине, когда она смотрит на него. — Хорошо, звучит неплохо, — ключ находит замок, и он выходит в коридор, ловя твой взгляд своим. — Девочки, будьте хорошими, — говорит он на прощание, и ты смущенно и растерянно улыбаешься. — Будем.