Light On

— Уверена, что не слишком холодно? — Да все в порядке, — ты смотришь на Эммалину в коляске, закутанную в одеяло поверх своей маленькой зимней куртки, с пушистой шерстяной шапкой, опущенной на уши, — Не так уж и холодно, чтобы беспокоиться. Честно говоря, возможно, она слишком тепло одета. В Норвегии детей оставляют спать на улице при гораздо низких температурах. — Почему? — он идет рядом с тобой, неторопливо прогуливаясь по пешеходной дорожке парка, стараясь поддерживать нормальный сердечный ритм каждый раз, когда твое бедро задевает его бедро или ты задеваешь его локтем. — Думаю, это помогает их иммунной системе. Подвергает их воздействию микробов в окружающей среде, позволяет им выработать устойчивость, или что-то в этом роде. К тому же, климат там от природы холодный. Так что, думаю, это помогает им адаптироваться. Некоторые говорят, что и спится им лучше. — Это… смело с их стороны, — он не знает, что еще сказать. Он не может представить, как можно доверять миру настолько, чтобы оставить ребенка, оставить Эмму спать на улице. — Это другое дело, когда у тебя есть «деревня», — ты заключаешь слово «деревня» в кавычки, и в твоих глазах мелькает сожаление. — Когда ты доверяешь своей общине. Полагаешься на них, — он не ожидал тоски, звучащей в твоем голосе, печального, полного утраты тона, скорбного чувства, которое заставляет его почти остановиться и наклонить голову в задумчивости, его глаза над маской сосредоточены на твоих, пока ты не даришь ему кроткую улыбку и пожимаешь плечами, — Так вот… — Мила… — Мне кажется, что мы всегда говорим обо мне или Эмме. Как насчет тебя? Как прошла твоя неделя? — ты делаешь паузу, что-то вспомнив, и с любопытством вытягиваешь губы вперед. — Я знаю, ты говорил, что путешествуешь по работе, но, думаю, ты никогда не рассказывал мне, чем занимаешься? — черт. Он не готов к этому. Он пытается вспомнить, как практиковался в этом с Джонни, какие слова они обговорили, какой подход он применит. — Ты должен сделать так, чтобы это звучало хотя бы в некоторой степени нормально, лейтенант. Пусть она почувствует себя в безопасности. — Я не собираюсь ей врать. — Это не ложь. Просто используй официальную речь. Пропаганда, знаешь ли. Он знает, что должен был сказать длинную речь об «управлении глобальными конфликтами» и «выявлении и нейтрализации внутренних и глобальных угроз», слова, которые предложил Джонни, но вместо этого говорит. — Я служу в армии. В многонациональной оперативно-тактической группе, которая занимается борьбой с терроризмом. Мы действуем на базе за городом, — вокруг вас троих шумит парк: бегуны и пешеходы обошли там, где ты замедлила шаг на посыпанной гравием дорожке, семьи держатся друг за друга, мальчики и девочки прыгают от восторга, услышав обещания своих родителей. — Интересно… — произносишь слова медленно, словно обдумывая их, размышляя над ними, — Это опасно? — Иногда, — ты поднимаешь бровь, как будто не веришь ему, скептицизм очевиден, и он сдается. — Это не работа за столом, но я очень хорош в ней, — он хочет успокоить тебя, отчаянно желает сохранить надежду, которая теплится в его сердце ради тебя, хочет, чтобы ты чувствовала себя в безопасности рядом с ним. Озеро уже в поле зрения, утки и лебеди плавают над прозрачной гладью, ожидая подношения, которое приносят им многочисленные посетители их маленького озера каждый день. Ты указываешь на пустую скамейку и поворачиваешь коляску в ее сторону, его дыхание все еще задерживается в груди, а от недостатка кислорода начинает кружиться голова. Скажи что-нибудь. Скажи что-нибудь. — У отца Эммалины тоже была опасная работа, — ты вынимаешь ее из коляски, прижимаешь к себе и усаживаешься на один из концов скамейки, устремив взгляд на группу уток, стоящих ближе всего к берегу, — И он был хорош в этом. — Так вот как ты его потеряла? — заключает он мягко, вопрос настолько мягкий, насколько он может его голос. Ты не смотришь на него, но он видит, как меняется твое лицо: в уголках глаз заблестели слезы, поза скрючилась над твоим ребенком. Ты только кивнула, но этого достаточно. Достаточно, чтобы он придвинулся чуть ближе, прижавшись к тебе ногами. Достаточно, чтобы твоя свободная рука зашевелилась, задевая пальцами ткань его джинсов, и ты подняла лицо от озера к нему с вопросом. — Ты можешь подержать ее? Пока я достану печенье? — Конечно, — ты перекладываешь ее к нему на руки, и он выпрямляет ее так, что она сидит, прижавшись к его груди, а его рука поддерживает ее голову, а другая рука лежит вровень с ее животом. Ты роешься в сумке, засунутой под коляску, это рюкзак Эммы, а она воркует с Саймоном на руках. — Это твоя мама? — он бормочет, и она что-то булькает в ответ, счастливая череда звуков, от которых сердце замирает в груди, — Да, это она, да? Ты выпрямляешься с сумкой в руке, наблюдая за ним и Эммой, грустное выражение лица сменяется блаженным, а на губах появляется горько-сладкая улыбка. — Пойдем, — ты не тянешься за ребенком, вместо этого жестом приглашая Саймона следовать за тобой, доверяя ему нести ребенка, пока ты будешь отламывать кусочки печенья, — Я обещала ей уток.