Light On

Мне нужно будет заплатить за ужин сегодня. Саймон хмурится, глядя на свой телефон. Ты отказываешься? Ты казалась взволнованной, когда он спросил об этом в начале недели, предложив отвезти тебя и Эммалину на ужин в маленькое кафе. У него ушло несколько дней на то, чтобы набраться храбрости, к чему его подталкивали постоянные сообщения Джонни с идеями свиданий и неудачными пикаперскими фразами. И все же ты согласилась. Спросила, означает ли, что Эмма тоже, и он получил скрытое удовольствие от того, как ты выглядела облегченной, когда он наклонил голову и сказал, что, конечно, да. Хорошо. Все в порядке? Он тут же отвечает, гадая, не связан ли плач, который он то и дело слышал все утро, с тем, что ты отказалась. Я не очень хорошо себя чувствую, и Эмма тоже. Думаю, мы чем-то заболели. Чем-то заболели? Вы заболели? Тревога скручивается в животе, беспокойство сжимает пальцы в кулак. Хорошо. Дай мне знать, если тебе что-нибудь понадобится? Он ждет ответа, какой-нибудь реплики, заверения, что ты обратишься к нему, если тебе понадобится помощь или что-то еще. Но ответа так и не последовало.

***

Шесть часов спустя Саймон стоит у твоей двери. Он скрипел зубами весь день, бесконечно слонялся по собственной квартире, перепробовал все, что только можно было придумать, чтобы отвлечься. Каждый раз, когда он слышал плач Эммалины, его желудок переворачивался — беспокойство, страх разрушали его логику, аналитическую часть его мозга, до тех пор пока он не оказался перед дверью, ожидая щелчка ручки. Когда это происходит, и ты стоишь по ту сторону, его сердце замирает. Он должен был прийти пораньше. — Привет, милая, — он говорит это так мягко, как только может, с новым тоном голоса, который, кажется, предназначен только для тебя, пытаясь унять панику, которая начала образовываться как лед в его груди. — Прости за шум, — ты хрипло произносишь, и он с трудом подавляет дрожь. Голос у тебя ужасный, почти пропал, как будто горло натерли шлифовальной шкуркой. Эммалина одета только в подгузник, и, присмотревшись, он видит на твоей рубашке пятно, которое, как он считает, наверняка ее рвота. Через плечо у тебя грязные бутылки, посуда сложена стопкой рядом с раковиной, на столе стоит корзина для белья с горой детских вещей. — Могу я помочь… — ты покачнулась, обхватив ребенка руками, а он не думает, не останавливает себя, он просто двигается. — Хорошо, — бормочет он, обхватывая тебя, поддерживая и тебя, и Эммалину, перекладывая тебя на бок, одной рукой придерживая Эмму за спину. Она теплая, но не такая горячая, как ты, и паника снова пытается подняться у него в горле из-за сильного жара, исходящего от твоей кожи, — Я позабочусь о тебе. — Прости, голова немного кружится. — Все в порядке, — он прижимает тебя к себе и поворачивает спиной к двери. Эмма издает царапающие, недовольные звуки, и он проводит большим пальцем по ее коже, — Ш-ш-ш. Я знаю, знаю. С тобой все в порядке, — ты прижимаешься к нему сильнее, и он соглашается, придвигая вас двоих к дивану. — Я знаю, тебе не очень хорошо, да? — он обращается к Эмме, когда усаживает тебя на диван, обхватывая руками ее спину и ожидая от тебя знака разрешения поднять ее. — Ее можно уложить. Если ты… — у тебя перехватывает дыхание, и ты выгибаешься вперед, его рука ложится тебе на плечо, а твое тело сотрясается от кашля, — Если хочешь попробовать, — ты шепчешь, как только приходишь в себя, сведя брови в страдании, а он обнимает ее, раскачивая взад-вперед, подражая твоим обычным движениям. — Ты останешься здесь, — он кивает на диван, используя толику того голоса, которым он разговаривает с Джонни, и ты тут же киваешь, закрывая глаза и медленно моргая, — Просто отдохни. Эммалина все еще плачет, когда он открывает дверь в ее комнату, которую он видит впервые: бледно-зеленые стены и кроватка из темного дерева, маленькая качалка в углу рядом с пеленальным столиком. Это уютное пространство, украшенное и ухоженное с любовью, и на мгновение его разум возвращается к образу тебя, красящей стены с раздувшимся животом, или свернувшейся в плюшевой качалке, читающей книгу Эммалине, все еще прижатой к тебе. Его там не было, но он просто знает, что ты была такой красивой, такой сияющей, что остановила бы его на улице. Ты и сейчас останавливаешь его на улице. Эмма плачет, возвращая его к реальности более тихим плачем, чем раньше, и он прижимает ее к своей груди, бормоча негромко и тихо. — Ш-ш-ш. Все хорошо, малышка. Все хорошо, — он продолжает раскачиваться из стороны в сторону, как обычно ты делала это в стоячем положении, он бормоча что-то ей, поглаживая пальцами ее щеку, лоб, подпрыгивая и раскачиваясь при этом. — Ты не очень хорошо себя чувствуешь? Из-за этого ты так расстроилась? Да. Я тоже бываю сварливым, когда плохо себя чувствую, — он воркует, маленькие реснички медленно моргают, застыв на его лице во время болтовни, пока не начинают закрываться, а ее рот все еще остается полуоткрытым. Он задерживает дыхание, с удивлением глядя на ее спящее лицо, на половину шокированное, на половину до смешного довольное.

***

— Ты что-нибудь приняла? — он с трудом садится на пуфик, наклоняется, чтобы получше рассмотреть тебя, чувствуя себя неловко из-за того, что твои глаза кажутся остекленевшими и медленно реагируют. Может, тебе нужно в больницу? — Немного напроксена, недавно, — ты выглядишь измученной, веки тяжелые, и он не может удержаться от того, чтобы не прижать тыльную сторону ладони к твоему лбу. — Ты очень теплая, милая. Тебе нужен врач? — скажи мне, что делать — умоляет он. Скажи мне, как помочь. — Нет, просто поспать, — на твоем лице мелькает растерянность, — О боже, ты… — ты сглатываешь кашель, его рука скользит вниз, чтобы коснуться твоего плеча, большой палец мягко касается грязной футболки. — Ты уложил ее? — он медленно кивает, борясь с небольшой ухмылкой, которая заиграла на его губах. — Вау, — ты вздыхаешь, и твоя рука тянется вверх по груди, туда, где все еще находится его рука, пальцы переплетаются с его пальцами и слегка сжимаются, — Ты действительно наш герой. Он улыбается тебе, потому что как же иначе, сердце теплое и полное в его груди, чувство, которого он не испытывал уже очень, очень давно. Наступает момент, секунда, переросшая в минуту, а может и в час — он не уверен — пока ты не отводишь от него взгляда. Ты смотришь на него, действительно смотришь и видишь его: дважды сломанный нос, шрам на щеке, шрам над бровью. Он не вздрагивает, не пытается спрятаться или отвести взгляд, просто замирает, глядя на тебя на диване, на твой лоб и шею, покрытые капельками пота, все еще прекрасные с пересохшей от жара кожей и усталыми глазами. — Саймон, — ты шепчешь, и он думает, что, возможно… он должен поцеловать тебя прямо сейчас. Если бы он был смелее, если бы Джонни был здесь, чтобы поддержать его, если бы он чувствовал, что не воспользуется твоим ослабленным состоянием… он мог бы. Но вместо этого… — Почему бы тебе не закрыть глаза, любимая. Постарайся немного отдохнуть. А я останусь. Попробую помыть посуду. Я могу позаботиться о ней, если она проснется. — Ты не должен… — Я знаю, — он успокаивает, — Я знаю, что не должен, но я здесь. Позволь мне помочь, — позволь мне помочь тебе. Позволь мне быть здесь. Ты делаешь глубокий вдох, настолько глубокий, насколько это возможно, а затем твой голос становится легким, но таким приятным и таким доверчивым, когда ты произносишь: — Хорошо, Саймон.