Light On

Сначала Саймон думает, что звук, издаваемый его мобильным телефоном — это взрыв. Во сне он не воспринимается полностью. Он начинается как медленный звуковой сигнал, похожий на тиканье, а затем превращается во все остальное, обычное. Взрывы и кровь, крики и плач среди обломков, вздымающаяся в воздух пыль. Во сне он не знает, где находится. Не знает, как он туда попал, знает только, что искал вас, обыскивал лица и конечности погибших в поисках хоть каких-то признаков тебя и Эммы, ковырялся в бетонных плитах, пока плач не стал ближе, пока не раздался прямо над ним, или под ним, там, где он не может посмотреть, но… — …'он? — Саймон? — он прищуривается, на долю секунды приспосабливаясь, а затем резко поднимается в постели. — Я здесь, — он просил тебя позвонить, почти умолял, чтобы ты позвонила ему, если тебе что-то понадобится, после того как он покинул твою квартиру. Ты все еще была в ужасном состоянии, но смогла принять душ, а Эммалина была накормлена и уложена в кровать. Он помог тебе с посудой: вымыл и сложил ее, как полагается, в стопку, а бутылки поставил вверх дном на сушилку. Больше причин задерживаться в квартире не было. Он не хотел быть помехой. — Прости, я тебя разбудила? — у тебя расстроенный голос. Тебя все еще сильно тошнит, горло забито кашлем, но в твоем голосе слышна горечь и страх. Ты говоришь, как в тот день, когда парень преследовал тебя в парке. — Нет. В чем дело? — он нащупывает джинсы, натягивает их, засовывает телефон между ухом и подбородком. Маска здесь, он дважды проверил, и он все еще пытается заставить тебя рассказать, когда натягивает толстовку. — Эмма… ей… ей не становится лучше, и я не знаю, что делать, мне нужно отвезти ее в больницу, — ты плачешь, паникуешь, Эммалина кричит сквозь стены, а его кожа покрывается холодным потом. Что с ней? Почему ей не становится лучше? Ты все еще говоришь на заднем плане, взволнованно объясняя про температуру и причины чего-то непонятного ему по медицинской части, и ему хватает времени, чтобы проделать очень короткий путь до твоей входной двери. Его пальцы сжимают ручку, благодарный за то, что она заперта, и раздраженный тем, что она стоит между ним и вами двумя. — А что, если я слишком долго ждала и случилось что-то очень плохое. Я знаю, ей так плохо и я ужасная мама, поскольку я не подумала, что нужно отвезти ее в больницу — там же так много микробов, а что, если… — Эй, послушай. Послушай меня, милая, — он пытается привлечь твое внимание и вывести тебя из состояния спирали, — Все будет хорошо, окей? — Окей, — шепчешь ты. — Ты можешь открыть дверь, милая? — он уговаривает тебя, стискивая зубы от звука твоего тяжелого дыхания, сочетания слез и того, что, как он уверен, должно быть инфекцией грудной клетки, заставляет тебя слегка задыхаться, словно тебе не хватает воздуха. Он слышит щелчок замка и скрежет цепочки: дверь заперта, как он тебя и учил. Хорошая девочка. — Вот так, — подбадривает, ожидая поворота ручки. Ты задыхаешься на той стороне, все еще крепко сжимаешь телефон, плачущий ребенок на руках, ты вся закутана, словно готовишься вынести ее на улицу… только на тебе тонкие пижамные штаны и футболка, в глазах бешенство, не хватает обуви. Не задумываясь, он делает шаг вперед и притягивает тебя к своей груди, прижимая Эмму к себе, стараясь не придавить ее, но при этом не отпускает тебя, положив руку тебе на затылок. Это все инстинкт, то, что так долго дремало в глубине его сознания. Он не совсем понимает, откуда его руки знают, что нужно утешить тебя, но они это делают. Только для тебя, для Эммалины, и он позволяет себе погрузиться в это, бормоча что-то мягкое в твои волосы, вынимая ее из твоих рук, пока он помогает тебе надеть куртку, помогает тебе с одним рукавом, следит за тем, чтобы вы оба взяли свои шапки, помогает тебе устроить ее в переноске. Он держит тебя за руку всю дорогу до машины, и все нервные переживания по поводу установки переноски легко успокаиваются, когда он показывает, что знает, как это сделать (и не упоминает видео на youtube о быстрой установке, которое он недавно смотрел, на всякий случай), усаживает ее, а затем и тебя, даже протягивает руку, чтобы пристегнуть твой ремень, пока ты, откинувшись на сиденье автомобиля, с тревогой наблюдаешь за ребенком. — Ну что, готова? — он мягко спрашивает тебя, и ты смотришь на него, глаза мокрые от слез, конечности тяжелые. В его голове кричит необходимость успокоить тебя, и он берет твою руку, потирая большим пальцем костяшки пальцев. — Все будет хорошо, — я клянусь. Я сожгу весь мир, если это не так, — Я не позволю, чтобы с вами что-то случилось. Обещаю.