Light On

Стул за твоим кухонным столом маленький. Он наполовину боится, что сломает его: шаткое дерево скрипит под его весом, и он сдвигается, откидываясь назад, чтобы проверить его прочность, надеясь, что он не поддастся. Дерево издает более громкий стон, и из коридора доносится твой голос, в котором звучит полушутливая нотка. — Ты пытаешься сломать мою мебель? — черт. — Нет, — он вскакивает на ноги, похлопывая маленький деревянный стул, словно пытаясь успокоить его, смущенный тем, что его поймали, — Просто пытаюсь проверить его, убедиться, что он не рухнет при мне. Ты поднимаешь бровь, возвращаясь из своей спальни с Эммалиной, одетой в пижаму, в маленькой красной кофточке с оленями, ты крепко гладишь ее по спине и одновременно баюкаешь ее на руках, ее маленькая бровь нахмурена, как будто она рассержена на тебя. — Все в порядке. Я просто шучу, — ты смотришь на нее сверху вниз и вздыхаешь, — Ты позволишь мне уложить тебя, чтобы я могла закончить ужин? — Я могу позаботиться о ней, — предлагает он, и ты улыбаешься ему с облегчением. — Слышишь? — ты напеваешь ей на ухо, целуя в макушку, — Твой любимый человек хочет провести с тобой время, — его живот сжимается. — Иди сюда, малышка. Давай дадим маме передохнуть, хорошо? — он протягивает руку, и ты наклоняешься, чтобы заключить ее в его объятия: запах твоей кожи, твоих волос, запах стирального порошка затопляет его чувства. Эммалина такая маленькая в его руках, но ему становится все удобнее держать ее, и когда она легко прижимается к нему, он не может удержаться от тепла, которое вспыхивает в его сердце, переполняя его тело гордостью и… чем-то еще. Что-то сильное. Что-то, чему, как ему кажется, он знает название, но боится озвучить. Что-то, что заставляет его мечтать о том, чтобы дать тебе свою фамилию, дать ее и Эммалине, прикрепить Райли к вам обоим, как печать, штамп, обещание. — Ей все еще нужно срыгнуть, — ты тихо говоришь ему, снимая ткань со своего плеча и прикладывая ее к его, пальцы задерживаются, когда ты разглаживаешь ее, — Ты знаешь… — Да, — он быстро заверяет тебя, и ты снова улыбаешься, касаясь его руки, когда в последний раз похлопываешь ее по спине. — Хорошо. Тогда я займусь ужином.

***

— Тебе не нужно продолжать кормить меня, — говорит он тебе, хотя полная тарелка жаркое с тушеной морковью, картофелем и подливкой заставляет его рот разинуть, а огромная порция стоит перед ним, словно ты пытаешься сделать так, чтобы он больше никогда не был голоден. Какая хорошая девочка — снисходительно размышляет он. Хорошая маленькая мама. Хорошая маленькая жена. Эммалина воркует у него на руках, все еще бодрствуя, устроившись на его коленях спиной к его животу, одна рука крепко обхватывает ее животик. Он покачивает ее, одной рукой тыча вилкой в морковку, а другой придерживая ее. В безопасности. — Я могу взять ее, если хочешь… — Нет. Ты сиди, — он наклоняет голову, и ты моргаешь, прежде чем машинально опуститься на стул по диагонали от него со своей тарелкой. В комнате тихо, вилки звенят о фарфор, пока ты вновь не заговорила. — Я не против, — ты сглатываешь, делая длинный глоток воды, — Готовить. Для тебя, — ты шепчешь это в свою тарелку, как будто это секрет, как будто тебе стыдно, и он подавляет желание потянуться к тебе. — Ты так много делаешь для нас, ты… Я не знаю, как тебя отблагодарить, — теперь ты моя, милая. Тебе не нужно отплачивать мне. Это моя работа — заботиться о тебе. Заботиться о вас обоих. Почти все это срывается с его губ, но вместо этого он меняет руки на ребенке, откладывая вилку и протягивая ту, что ближе к тебе, раскрытой ладонью на стол, с нежной мольбой. — Я не против помочь. Кто-то должен заботиться о вас, девочки, — твои глаза расширяются, губы расходятся, прежде чем ты берешь себя в руки и смотришь на свои колени с ошеломленной улыбкой, — Милая, я… Слова вырвались у него, украденные визжащим, грохочущим шумом в коридоре, высоким сигналом тревоги, который заставил его встать со стула, толкнуть стол одной рукой и встать между дверью и тобой, свернувшейся калачиком над Эммалиной, которая теперь плачет, испугавшись. — Пожарная тревога, — ты вздрагиваешь, но когда он не расслабляется, твое выражение лица становится мягким, успокаивающим, и твоя рука находит внутреннюю сторону его локтя. — Это просто пожарная сигнализация, Саймон. Люди время от времени балуются с выключателем. Наверное, ничего страшного, — проходит секунда, слишком долгая секунда, прежде чем его мозг начинает соображать, и когда это происходит, он краснеет, оглядывая тебя в страхе, отвращении к нему. Отвращения к реакции со стороны, которую он просто не может контролировать. Но не находит. Только молчаливое принятие. Понимание. Он прочищает горло. — Тогда давай выйдем наружу.

***

На улице холодно. Зима в самом разгаре, и он рад, что заставил тебя надеть зимнюю куртку, когда ты, отвлекаясь, слишком увлеклась тем, чтобы закутать рыдающую Эммалину в пальто и шапку, пеленая ее в пушистое одеяло, прежде чем ты успела подумать о себе. — Это ненадолго, — говоришь ты ему, пытаясь успокоить неистовые слезы ребенка и с тревогой оглядываясь по сторонам, — Станция семьдесят четыре находится всего в нескольких кварталах к северу, — станция семьдесят четыре? — Смотри, видишь? — ты указываешь и воркуешь с Эммой, на улице мигают красные аварийные огни. Ты придвигаешься ближе к нему, прижимаясь к его боку, и он обнимает тебя, сжимая твое плечо. Ты… нервничаешь, и он не знает, почему. Пожарная тревога не слишком тебя взволновала, но сейчас ты пожевала губу, сканируя глазами людей, толпящихся на улице. — Ты в порядке? — он бормочет, и ты киваешь. — Просто холодно, — ты отвечаешь сквозь стиснутые зубы. Пожарным не требуется много времени, чтобы разобраться со зданием, и как только они дают добро, ты отрываешься от него и направляешься к входу в здание. Он уже собирается броситься за тобой, удивленный темпом, который тебе удалось набрать, как вдруг слышит, что кто-то зовет тебя по имени. Почти выкрикнув его, он останавливается. Это пожарный. Он приближается к тебе с открытой ладонью, словно пытаясь загнать в угол раненое животное, и твое лицо съеживается в уголках, а рука сжимает затылок Эммалины. Саймон подходит ближе, становясь на расстоянии выстрела, используя темноту и людей, все еще разбросанных вокруг, чтобы погрузиться в тень, стать Гоустом, бесшумным, незаметным и смертоносным. Почти невидимым. — …ты? — спрашивает пожарный, широко раскрытыми глазами глядя на ребенка у тебя на руках. — Я в порядке. Мы в порядке, — ты отвечаешь жестко, глядя в сторону с мрачным, затравленным выражением лица. — Ты никогда не приходишь в участок… мы бы… мы бы с радостью увидели вас обоих. Если вдруг тебе что-то понадобится, мы всегда к твоим услугам. Мы… — Спасибо, — ты прерываешь его, пытаясь отвернуться, но он преследует тебя, протестуя. — Я знаю, что это не… — Офицер, — пожилой мужчина резко прерывает вас, и младший пожарный выпрямляется. — Капитан. — Вы нужны для перезагрузки системы, — он дает указания, и офицер бросает на тебя последний взгляд, в его лице появляется что-то непонятное, после чего он кивает и отходит, — Он не ошибся, — капитан мягко говорит тебе, и ты качаешь головой. — Нам ничего от вас не нужно. — Тебе необходимо окружение. Поддержка. Станция — это семья, мы заботимся о своих. — Я вам не свой, — ты огрызаешься, — А он был! Он был вашим человеком. И как хорошо вы о нем позаботились, капитан? — слова злобные, направленные, как стрелы, стремящиеся покалечить, ранить, а выражение твоего лица выражает такую боль, такую муку, что Саймон не может выдержать и секунды. — Все в порядке? — он встает между тобой и капитаном, располагая свое тело так, чтобы ты была наполовину скрыта, и твои плечи тут же опускаются, напряжение уходит из тебя, когда ты смотришь ему в лицо. — Да, давай зайдем внутрь. На улице слишком холодно, — ты говоришь ему, и он кивает, бросая взгляд через плечо на хмурого мужчину и позволяя своей руке скользнуть по твоему плечу и вниз по позвоночнику, направляя тебя внутрь и удерживая рядом. — Ты уверена, что с тобой все в порядке? — он снова спрашивает, как только ты оказываешься в коридоре за дверью, и ты поворачиваешься к нему, достаточно близко, чтобы он мог наклониться и провести носом по твоим волосам. — Я в порядке, — ты шепчешь, нащупывая пальцы на его бедре, — Мы в порядке.