Light On

Утро приходит с мрачным сожалением. Свет пытается пробиться сквозь шторы, роскошные солнечные лучи пробиваются сквозь них, бросая острые лучи на его лицо. Именно это будит его, поначалу мягко приводя в сознание, погружая в реальность — прежде чем память ударит его по лицу. Блядь. Неужели ему это приснилось? Было ли это на самом деле? На мгновение он пытается притвориться, что это был кошмар. Что он не отгораживался от тебя, не отталкивал тебя от своей двери, милое, красивое лицо, улыбающееся ему, робкое предложение на губах. — Может, попробуем еще раз? У него сводит желудок, когда он вспоминает, как рассыпалось твое застенчивое выражение лица, как ты попятилась, смутилась и… обиделась. Он причинил тебе боль. Он забрал твое доверие, твое драгоценное сердце и разбил его на кусочки, потому что боялся. Потому что не мог позволить тебе увидеть.

***

От его отражения в зеркале в ванной его тошнит. Поганый нос, поганое лицо, поганый, жестокий, ужасный человек. Может быть, он похож на него больше, чем сам осознает. Как он мог так поступить с тобой? С тобой. С единственным человеком в этом мире, который заставляет его чувствовать тепло, который заставляет его хотеть чего-то большего, который дает ему надежду. Его девочка. Он конечно знает, почему. Он не хотел, чтобы ты видела его, не хотел, чтобы ты знала, каково это. Хотел оградить тебя от этого, держать тебя и Эммалину в том месте внутри своего сердца, где вы в безопасности. Где ты не осознаешь, насколько он чудовище. Не хотел, чтобы ты видела, как он спускается, как впадает в беспамятство, как сбрасывает кожу после миссии. Он не хотел, чтобы ты знала, что он не всегда тот, за кого ты его принимаешь, кого ты знаешь, кому ты доверяешь держать на руках своего ребенка, отвозить тебя в больницу и ужинать на твоей кухне. Он не хотел разрушать иллюзию, не хотел выходить из-под прикрытия лжи. Он еще не был готов к тому, что все закончится. А что бы ты сделала, если бы встретила Гоуста? Если бы узнала, что твой сосед — профессиональный убийца? Военный преступник? Конечно, он рассказал тебе, чем зарабатывает на жизнь, но не так уж много. И, блядь. Он не мог просто так впустить тебя в свою квартиру. Он даже не принял душ, не смыл жир с лица. У него до сих пор кровь под ногтями, предсмертные крики людей эхом отдаются в ушах. Как он мог позволить этому коснуться тебя? Как он мог допустить, чтобы что-то из этого было рядом с тобой? Для тебя и Эммалины было бы гораздо лучше, если бы он оставался в тени. Следил за вами, обеспечивал вашу безопасность, но держался на расстоянии. Хороший человек, лучший человек, избавил бы тебя от боли, от разбитого сердца, от того, чтобы впускать в свою жизнь такого, как он. Проблема в том, что Саймон никогда не был хорошим человеком. Он пытается дозвониться до тебя. Когда сообщение попадает на голосовую почту, он бросает трубку и переворачивается в постели, зарываясь лицом в подушку. Он укрывается одеялом, сон отчаянно тянет его к себе, пытаясь затянуть в черную бездну своих снов, и когда проходят минуты, а ты не перезваниваешь… он нехотя погружается в кокон сна. Он звонит снова, позже, когда солнце уже садится. Ты не отвечаешь, и он говорит себе, что ты, наверное, занята, накормила Эммалину и себя, пытаешься уложить ее спать. Не обращая на него внимания. Он напрягает слух, надеясь уловить сквозь стены приглушенный звук твоего голоса или телевизора, плач или хихиканье Эммы, хоть какой-то знак. Знак того, что он должен попробовать еще раз. Позвонить еще раз. Постучать в дверь. Через час он слышит тебя в коридоре. Эммалина плачет, а ты пытаешься ее успокоить, и твое «ш-ш-ш-ш» проносится под его дверью и по коридору к тому месту, где он вышагивает по гостиной. Он бежит к своей входной двери, проходит через порог и поворачивается к тебе, где ты прижимаешь ее к груди, а лямки рюкзака перекинуты через руку. — Черт! — ты вскрикиваешь, широко раскрыв глаза. Эммалина прижимается к тебе, щеки мокрые от слез, а потом затихает, рот открыт, — Господи. Ты меня напугал, — ты возишься с ключами, пальцы слишком сильно сжимают связку. — Прости. — Все в порядке, — ты улыбаешься ему, но улыбка какая-то неправильная, такая, какую можно подарить незнакомому человеку, которого ты знаешь лишь мельком. Его желудок переворачивается. — Я пытался дозвониться ранее… Вы двое… заняты? — дай мне объяснить, милая. Пожалуйста. Мне так жаль. — Она хочет бутылочку, — ты указываешь на Эмму, которая смотрит на него с милой улыбкой, слезы испарились, — И у нее прорезался зуб, так что день был очень длинным, — ты говоришь измученно, да и выглядишь тоже, смещаешь свой вес, потягиваешься, слегка морщась, и он хмурится. У тебя болит спина? Шея? Где коляска? — Тебе нужна помощь? — ну же, любимая. Я знаю, что причинил тебе боль, позволь мне объяснить. Пожалуйста. Позволь мне помочь. Я нужен тебе. Ты нужна мне. Он делает шаг к тебе, жажда практически силой затягивает его в твою орбиту, но твое лицо кривится, и ты отступаешь назад, подальше от него. Сердце щемит в груди. Нет. Пожалуйста. — А, нет. Я справлюсь, не волнуйся, — не волнуйся. Не волноваться? — Из-за прорезывания зубов она… Я постараюсь сделать так, чтобы она не шумела. Просто дай знать, если она будет слишком громкой или если будут проблемы. — Это не проблема, — он спешит успокоить тебя, — Конечно, нет, милая. Я… если у тебя будет время, позже… Я хочу поговорить с тобой о прошлой ночи, я… — О, все в порядке. Не волнуйся об этом, — ты отмахиваешься от него, глаза напряжены, губы зажаты между зубами. Эммалина издает тоненький плач, только начинающийся, и ты вздыхаешь. — Я должна отнести ее в дом, — он не хочет давить на тебя, не хочет, чтобы ты чувствовала, что он загоняет тебя в угол или пытаться заставить тебя слушать его, но он не знает, что еще сделать. Он чувствует себя потерянным. Дураком. Так глупо, что позволил своей девочке, своей… семье вот так от него ускользнуть. — Хорошо… ну, дай мне знать, если тебе что-нибудь понадобится, да? — он мягко спрашивает, и ты киваешь, не глядя на него, переводя взгляд с Эммалины на пол, на ключи в своей руке. — Конечно.