Light On

Загладить вину, как выясняет Саймон, сложнее, чем он думал. Сначала он пытается поймать тебя в коридоре или в холле здания. Становится холодно, и на балкон ты выходишь нечасто, поэтому он начинает слоняться по зданию, как призрак, жалкий и жуткий, и ждать. Следит. Он начинает запоминать твой распорядок дня. Это не намеренно, просто риск его профессии, но он не может удержаться от того, чтобы не выстроить все, что ты делаешь, в расписание, которое висит у него в голове. Во сколько просыпается Эмма, во сколько ты обычно берешь ее с собой на ланч, во сколько сушка пищит, сигнализируя о завершении цикла, во сколько ты выключаешь телевизор и гасишь свет, чтобы лечь спать. Зная твоем расписании, он расслабляется, чувствует себя уверенно и ждет каждой его части с затаенным дыханием, убеждаясь, что ты дома и в безопасности, каждый раз мысленно проверяя тебя. Он пытается синхронизироваться с тобой, столкнуться с тобой где-нибудь в коридоре или на улице, но ты неуловима, и ночью, перед тем как заснуть, он начинает мечтать о будущем, где он не все испортил, и ты уже жила с ним. Где вы делили с ним постель, а Эммалина спала в своей комнате по коридору. Где его девочки живут под одной крышей с ним, под его крышей, в безопасности и укрытые от остального мира. Теперь он не может заснуть без этой мечты, и иногда, если ему повезет, она остается, украшая его подсознание прекрасными ложными воспоминаниями, такими, которые немного задерживаются, когда он открывает глаза. И все же он не может получить ничего из этого, ни снов, ни реальности, не исправив свою вину. Первую настоящую попытку, после первой неудачи, он предпринимает, когда ему удается поймать тебя в холле. Это происходит как раз перед тем, как обычно заканчивается твой ланч, и он занимает стратегически выгодную позицию, чтобы войти в здание примерно в то же время, что и ты. Эммалина у тебя на руках, и когда она замечает его, то взвизгивает, замахиваясь маленьким пухлым кулачком в его сторону. Ты оглядываешься через плечо на то, что привлекло ее внимание, и когда видишь его, твое лицо искажается, улыбка сменяется чем-то полным опасения и тревоги. — Привет, — говоришь ты, когда он подходит к тебе, делая шаг навстречу, как будто ты можешь убежать. Эммалина воркует, протягивая руки к его телу, и он пускает свою руку в ход, указательный палец находит хватку всех пяти ее, обвившихся вокруг него. — Привет, — я скучаю по тебе, отчаянно пытается сказать он, мне так жаль. Но ничего не выходит, и что-то грустное тянется по лицу, когда Эмма так широко ему улыбается. Громко звонит его телефон. Джонни. Когда он поднимает глаза от экрана, тебя уже нет.

***

В следующий раз он попытается это сделать в супермаркете. Ты толкаешь Эммалину в коляске, наклоняешься вперед, чтобы поговорить с ней мягким детским голосом, который ты издаешь, а он останавливается в конце прохода, прямо вне поля зрения. Ты выглядишь измученной, глаза усталые, двигаешься медленно, и у него защемило сердце. — Как насчет йогурта? — она покачивается в коляске, и ты улыбаешься, — Да! Йогурт! Он вкусный, да? Ты совсем не обращаешь внимания, не осознаешь ни своего окружения, ни его близости к тебе. Если бы он был кем-то другим, кем-то, кто хотел бы причинить тебе боль, забрать тебя… это не было бы проблемой. Черная дверь менее чем в десяти метрах от того места, где ты повернулась спиной, кто-то может обездвижить тебя и исчезнуть прежде, чем ты успеешь понять, что происходит. У него неприятно сводит живот, когда он представляет себе это, беспокойство накатывает на него, и все в нем кричит, чтобы он обнял тебя и никогда больше не отпускал. Ты поворачиваешь за угол к его месту, все еще сосредоточенная на ребенке, наполовину обращая внимание на то, куда идешь. Один раз тебе удается поднять взгляд, как раз перед тем, как ты чуть не столкнулась с ним, и ты отшатываешься назад в замешательстве и удивлении. — Привет. — Привет, извини. Я… не обращала внимания куда иду. — Ничего страшного, — он роется в своей пустой голове в поисках чего-нибудь еще, прежде чем остановиться на, — Как ты? — О, хорошо. Хорошо, да. Мы… мы в порядке. — Это хорошо, — наступает неловкое молчание, и ты на секунду задумчиво пожевываешь нижнюю губу. — А ты как? — Я в порядке, — просто сделай это, кричит он себе. Просто скажи это. — Я думал о тебе, — твои брови поднимаются. — Думал? — что? Конечно, думал, милая. Я теперь только о тебе и думаю. — Да. Много, если честно, — он говорит мягко, как будто вы не стоите посреди продуктового магазина, между суетой и шумом всех остальных. — Я… Я знаю, что здесь не место, но я хотел поговорить с тобой. Это… Мне нужно тебе кое-что сказать. Ты… свободна сегодня вечером? Могу я приготовить тебе ужин? — он практически торопится, как вода из крана, льющаяся свободно, слишком быстро и бесцельно. Это осторожная просьба, скорее надежда, чем что-нибудь еще, и когда ты так долго не отвечаешь, он готовится к поражению. — Хорошо, — кивнув, шепчешь ты, — Да. Мы… мы будем сегодня вечером.