Light On

Ты пришла раньше. От твоего легкого стука в дверь он впадает в панику, мозг раскалывается пополам, пытаясь понять, сможет ли он скрыть от тебя свой позорный провал и при этом спасти ужин. Снова стучишь. — Привет, извини, я знаю, что мы рано, но… — ты отшатываешься, слегка сморщив нос и поджав губы. Ты накрасила губы, или блеск для губ, или что-то еще? И волосы уложены, — Что-то горит? — Нет! — выпаливает он, — Нет, я просто… готовлю. Заходи, заходи. Он действительно сжег ужин. Он сжег его так сильно, что пришлось заказывать доставку, тайскую еду на ходу, к твоему удовольствию, и он сохранил сведения об одном из твоих любимых блюд на будущее. Вы едите вдвоем, понемногу отдавая кусочки Эммалине с твоего пальца, и к тому времени, как ты заканчиваешь, он уже почти набрался смелости, чтобы начать разговор. — Так… — неловко произносит он, и ты бросаешь на него взгляд, после чего отворачиваешься, ища место на стене для изучения. Ничего не выходит. — Я хотел объяснить свое поведение… той ночью, — он начинает, потирая затылок. Ты выжидающе смотришь на него, Эммалина у тебя на коленях, и когда он замешкался, ты ободряюще киваешь ему. — Я слушаю. — То, как я отреагировал, то, как я говорил с тобой, было… несправедливо. Это было жестоко, и я никогда не хотел бы расстраивать тебя подобным образом, — ты киваешь, — То, чем я занимаюсь, моя работа… она… она может быть опасной. Напряженной. Наша последняя миссия была сложной, и на работе я… работаю в другом пространстве. Это помогает мне выжить. Помогает мне хорошо выполнять свою работу, — пропусти часть про убийства, ЛТ — напомнил ему голос Соупа, и он продолжил, — Я все еще приходил в себя, когда ты подошла к двери, и я не хотел, чтобы ты видела меня… в таком виде. — В боевой раскраске, — заметила ты, и он приостановился, наклонив голову, — У тебя была черная штука вокруг глаз? — Да, с моей военной краской. Я не хотел, чтобы ты… — он на секунду теряет нить разговора, мечется на ветру, пытаясь собрать слова воедино. Просто скажи это. Скажи правду, — Я не хотел, чтобы ты боялась меня. Не думаю, что смог бы выдержать этого. Это не оправдание, но, наверное, думаю, ты заслуживаешь объяснений. — Ты прав, — медленно произносишь ты, — Это не оправдание, — ты вздыхаешь, нанизывая вилкой последнюю порцию лапши. — Я не злюсь на тебя, уже нет. Просто… это трудно, знаешь ли. Выставлять себя на свет, когда ты мать-одиночка. И вдова. Я подумала, может… ты не… — Я знаю, — он прерывает тебя, — Я… ты и Эммалина лучшее, что случилось за долгое время. Я… — О Боже! — задыхаешься ты, и он инстинктивно вздрагивает, мышцы напрягаются, когда он осматривает квартиру. — Что? — Идет снег! Извини, просто… — ты уже стоишь, рука наполовину тянется к нему, на лице возбужденная улыбка, — Эммалина никогда раньше не видела снега, мы можем… это ее первая зима, — ты объясняешь, а затем двигаешься к балкону, возишься с его дверным замком и разочарованно хмыкаешь, когда не можешь с ним разобраться. — Я открою, — он говорит, не упоминая о том, что замок выполнен индивидуально, и освобождает его, раздвигая дверь, чтобы ты могла выйти наружу. Ты вибрируешь от радости, улыбаешься широко и выразительно, и даже Эммалина чувствует это, наблюдая за мамой, ее маленькое личико светится так же, как и твое. — Смотри, детка. Смотри! — ты показываешь пальцем, а затем сжимаешь ладонь, позволяя толстым белым хлопьям упасть в руку, наклоняешься, чтобы показать Эмме, и она смеется от восторга, шлепая пухлой ладошкой по твоей, поднося тающий снег ко рту. Ты смеешься вместе с ней и снова смотришь на небо, а затем переводишь взгляд на него, стоящего в дверном проеме, как зачарованный. Снег запутался в твоих волосах, на твоем носу, в ресницах, как и у ребенка, и вы оба сияете на его чертовом балконе, как ангелы на земле, посланные ему от кого-то там, наверху, кто, возможно, любит его. — Спасибо, мама, — шепчет он себе и ей, забегая внутрь, чтобы взять с дивана одеяло и завернуть в него вас обоих, чтобы хоть немного согреть и защитить от непогоды, — Жаль, что ты не можешь с ними познакомиться. Когда он снова появляется, ты все еще ловишь хлопья, на этот раз языком, почти не обращая внимания, пока он не накидывает тебе на плечи одеяло и не отступает назад, чтобы наблюдать, стараясь запомнить каждую секунду. — Иди сюда, — ты зовешь его, протягивая руку и шевеля пальцами. — Попробуй поймать один на язык, — но он не может пошевелиться… он слишком изумлен, стоит перед тобой и смотрит, и это заставляет тебя задуматься. — Саймон, — ты шепчешь, откинув голову назад. Балконная лампа отражается в твоих глазах, снежинки и желтый блеск светятся ему в ответ, весь мир освещен в них, и его рука находит твою щеку, обхватывает ее голой ладонью, большой палец гладит по бархату твоей кожи. — Мне так жаль, милая. Очень, очень жаль, — его голос звучит густо, надломленно, и ты улыбаешься, прислоняясь к нему, теплый вес Эммалины между вашими телами. — Я знаю… Я… Теперь я понимаю, — ты отводишь взгляд, на секунду делая глубокий вдох, а затем быстро моргаешь, слезы едва выступают на твоих глазах, — Я не могу… потеряв отца Эммы еще до ее рождения, я… я не могу… Я не хочу снова пройти через подобное, Саймон. Я боюсь. Признание, ужасающее и реальное, страшное и душераздирающее. Все, что он может сделать — это сказать правду. Сказать, что он чувствует. Что он знает. — Тебе не нужно бояться, — он бормочет, негромко и мягко, другой рукой нежно поддерживая спину Эммалины, — Не со мной. Я обещаю тебе. Что он делает, что он делает, что он… что он обещает? Жить вечно? Никогда не причинять вам боль? Не позволит никому причинить вам боль? Даже при смерти пробивать себе путь к вам? Он смотрит на тебя, на Эмму, и мир замирает. Он видит все так ясно, образ своего будущего, вашего: маленький домик со двором, еще один ребенок. Эммалина — старшая сестра, такая гордая и взволнованная. Вы все спрятаны где-то в тайне и безопасности. Он делает глубокий вдох, выдох растворяется в воздухе, водяной пар опускается вокруг тебя, как ореол, и его признание вырывается незамеченным, так легко даваясь тебе, — Я хочу поцеловать тебя. — Хорошо, — ты отвечаешь, и тогда он двигается, закрывая брешь, медленно прижимаясь губами к твоим теплым губам, кровь застывает под его кожей, тепло струится между вашими телами. Ты на вкус как рай, во рту сладко и легко, он отстраняется с крошечным вздохом, и это переполняет его до такой степени, что он думает, что его колени могут сдаться. Он прижимает тебя к себе, обхватывая руками за спину, проводя пальцами по твоему позвоночнику. Эмма плачет. Это не совсем плач, скорее крик, и ты резко отстраняешься, на твоем лице появляется хихикающее выражение. — Что случилось, малышка? — он хмыкает, поглаживая ее по спине, плотнее укутывая одеялом твою руку и ее тело. — Думаю, она расстроена, что ей придется делить тебя. Ты ведь ее любимый человек, — ты дразнишь его, и его ухмылка становится такой тяжелой на его лице, но в то же время такой легкой, что-то совершенно чужое и дикое, широта счастья, которого он не чувствовал уже столько лет, — И ей, наверное, холодно. — Может, нам пойти в дом? — он отстраняется, испытывая некоторое облегчение от того, что вы оба не замерзли, и, когда ты киваешь, берет его за руку, переплетая свои пальцы с его, нежно сжимая. — Пойдём.