Light On

— А как насчет этого? Ты стоишь рядом с гигантским деревом, которое, наверное, вдвое выше тебя, — Оно немного большое, но… — Не знаю, поместится ли оно в твоей квартире, милая, — ты хмыкаешь, упираясь руками в бедра, а Эммалина извивается, прижимаясь к нему, устроившись на его груди в его объятиях. Ты нарядила ее в какой-то снежный костюм, похожий на детскую зефирку, а сверху надела красную вязаную шапочку, которая завязывается под подбородком, чтобы держать ушки закрытыми, и хотя она явно его ненавидит и выглядит немного нелепо, он знает, что все это согревает ее в сегодняшнюю холодную погоду. — Хорошо. А что насчет этого? — та, на которую ты сейчас указываешь, поменьше, но раскидистая и немного колючая на вид. Он качает головой. — Тебе ни один из них не нравится! — ты протестуешь, а Эмма ворчит, бормоча какую-то ерунду. — Я просто делаю то, что велит мне босс, — она смотрит на него, глаза яркие, под носом немного соплей, и он вытирает их большим пальцем, — Вот так, малышка. Я понял. — Она не босс, — ты подходишь к нему с дрожью, настолько близко, что он видит туман твоего дыхания, шею под шарфом, и он протягивает руку, чтобы провести кончиками пальцев по твоей холодной щеке. — Холодно? — ты пожимаешь плечами. — Немного, — ты наклоняешься вперед, чтобы поцеловать Эмму в щеку, и в это же время он наклоняется, прижимаясь губами к твоей макушке. Он никогда не привыкнет к этому. Никогда. Даже сейчас, в этот момент, он не может поверить, что идет с тобой вдоль деревьев, размышляя, какую выбрать. Он. Саймон Гоуст Райли, выбирающий елку на праздник вместе с тобой и ребенком. Его семья. На улице раздается грохот. Вероятно, машина заглохла, но этого достаточно, чтобы напугать кого-то еще на улице, и они закричали, и этот звук словно укол адреналина в сердце, собранность и интенсивность взяли верх, его движения перешли на автопилот. Его рука накрывает голову Эммы, наклоняясь вперед, одновременно с этим он притягивает тебя к себе, крепко обхватывая за спину, по сути, обездвиживая тебя и удерживая рядом на случай… — Саймон, — ты произносишь его имя мягко, нежно, пальцами цепляясь за его предплечье. Прикосновение успокаивает его, напоминает о необходимости дышать, и он слегка расслабляется, — Все в порядке. Мы в порядке, мы у елки. Ты в порядке. Ты с нами. С тобой. С тобой и Эммалиной. Дома. Он закрывает глаза, мысленно повторяя это дважды, трижды, для убедительности, прежде чем довериться настолько, чтобы раскрыть голову ребенка и полностью отпустить тебя. Ты улыбаешься, когда он это делает, яркая, красивая, милая, все еще касаясь его руки, не отстраняясь. — Мне очень жаль, — он пытается объяснить, но ты отмахиваешься от него. — Не стоит. Все в порядке, — ты обхватываешь его руку, прижимаясь к его боку. — Хочешь продолжить поиски? — ты спрашиваешь беззаботно, а его охватывают эмоции, настолько сильные, что они могут поставить его на колени. — Да, но я… Я хочу… — он запинается, слова не находятся, а ты терпеливо ждешь, повернувшись к нему, чтобы заглянуть в лицо. — Что такое? — позади тебя светятся праздничные огни, мерцающие цвета вперемешку с матовыми белыми, развешанные по деревьям, столбам и большим красно-зеленым вывескам, а из динамиков, расположенных по периметру, доносится «O Christmas Tree». Он никогда не любил праздники, его никогда не волновало все это, все эти волнения были для него бесполезны, большинство праздничных дней он проводил в одиночестве. Но сейчас… с тобой, с ребенком, он чувствует волшебство. Ему кажется, что он даже видит его в тебе, в Эммалине, и его переполняет удивление, предвкушение всего этого, впервые испытать все это вот так, со своими ангелами. — Я хочу поцеловать тебя, — он говорит те же слова, что и неделю назад, на балконе, и ты даришь ему ту же улыбку, теплую и приветливую, губы изгибаются от счастья. — Пожалуйста, — ты сияешь, и он подчиняется, твои губы расходятся навстречу его губам, и он теряется во вкусе твоего рта, по его языку стекает сладкий мед. От тебя у него кружится голова, он глупеет, он так слаб для тебя, и все, чего он хочет — это большего. Он хочет всего, хочет всего, что ты ему дашь, и ему приходится сдерживать себя, осознавая, что Эмма в его объятиях, с сожалением отстраняясь через пять секунд, которые могли бы длиться пять часов, или дней. Годы. Ты прочищаешь горло. — Ну, ладно, может, пойдем? — ты указываешь на другой ряд деревьев, и он со смехом кивает. — Пойдем. Позже, после того как елка была украшена, ужин приготовлен и убран, огонь разожжен в камине, Эммалина приняла ванну, а ты переоделась в пижаму, он сидит на диване, прижимаясь к тебе, и вы с малышкой спите. Уже поздно, свет погашен, и он думает, что, наверное, следовало бы разбудить тебя, чтобы уложить вас обоих в постель, но не может заставить себя нарушить этот момент, тишину, огонь и звуки твоего дыхания, лицо, едва освещенное отблесками света. Он остается на месте, слушает треск дров, смотрит на елку, наблюдает за тем, как вы оба дышите, и его сердце настолько переполнено, что кажется, оно может взорваться. Вот оно, думает он. Вот оно, волшебство.