Light On

— Не стоит беспокоиться. Джонни, друг Саймона или коллега, как ты догадываешься, подпевает вам двоим, а Эмма со счастливым лицом покачивается в его объятиях. Она вполне довольна им, ее симпатия к большим сильным мужчинам явно возросла со времен знакомства с Саймоном, когда она отнеслась к нему как утка к воде. И все же. Ты никогда не оставляла своего ребенка на попечение незнакомца. Саймон каким-то образом чувствует эту нерешительность. Видит слабый энтузиазм, большую ладонь, лежащую на середине твоей спины, рот, наклонившийся близко, чтобы нависнуть над твоим ухом. — Если ты не уверена, мы можем остаться дома. — Нет! — ты так быстро, как только можешь, успокаиваешься после такого резкого признания, и смущение закипает в твоем нутре, — Нет, извини. Я доверяю тебе… Я доверяю твоему мнению, — ты обращаешься к Джонни, который наблюдает за тобой с серьезным выражением лица, — Я уверена, что все будет хорошо, просто… — Ты всегда оставляла ее только со мной, — он заканчивает за тебя, и ты поднимаешь на него глаза, с облегчением замечая, что в мягких карих глазах искрится понимание и нежность. Нежная привязанность, которую ты так хорошо узнала. — Всего один раз, и… и она такая маленькая, — в то же время она зевает, маленькая грудь поднимается и опускается с большим выдохом, крошечные веки нехотя опускаются. Она все равно будет спать. Просто иди. Другой голос шепчет в глубине твоего сознания. Тот, которого ты не слышала уже довольно долгое время, призывая тебя идти вперед, за пределы света. Будь храброй. Ужин — это здорово. Даже лучше, чем здорово. Это… чудесно. Прекрасно. Ресторан украшен к празднику, со всех сторон развешаны огни всех цветов, тихая музыка разносится по толпе обедающих, приглушенный свет сопровождает свечи, расставленные на каждом столе. Еда восхитительна, ароматная и богатая, и вы с Саймоном едите до тех пор, пока не начинаете жаловаться, что наелись до отвала, а последний бокал вина оседает в ваших жилах с головокружительным шипением, заставляя тебя хихикать чуть ли не до упаду. — Мы вернемся только через час, — он размышляет, когда чек оплачен, и вы оба задерживаетесь у двери, его теплая рука сжимает твою. — Хочешь прогуляться? — он указывает на зеленую зону через квартал, ту, в центре которой светится большое дерево, а по бокам жилая улица, вся освещенная, с множеством огней и украшений, сияющих в ночи. — Эти дома очень красивые, — ты прижимаешься щекой к его бицепсу, обхватывая его рукой, словно ты коала, а он твое дерево. Твое убежище. — Тебе нравится? — ты поворачиваешь налево и уходишь в парк, шагая, естественно, в ногу со временем, и он подстраивается, вытягивая руку, чтобы обхватить тебя за плечи, и сердце теплеет в груди, когда ты чувствуешь, как его губы опускаются на твою голову поверх шапки, и одного этого прикосновения достаточно, чтобы ты почувствовала себя в тепле до самых сапог. — Да. Всегда хотела, чтобы у Эммы был двор, понимаешь? — ты вздыхаешь. Это не так уж и недостижимо, но с двумя доходами все было проще, и до того, как остались только ты и она, тебе казалось, что мечта почти достижима. Почти достижимой, — Когда-нибудь Ты медленно останавливаешься перед деревом, его длинный ствол тянется к небу, бесплодные ветви обвиты гирляндами, и ожидающе поворачиваешься к нему, наклонив лицо. Поцелуй меня — надеешься, что твое выражение лица говорит ему об этом. Сделай меня своей. Его рот накрывает твой, яростно, губы расходятся, чтобы соединить языки и зубы, пальцы шарят по одежде, ищут, касаются. Ты проводишь пальцами по подолу его рубашки, поднимаешься под куртку, его кожа дрожит от твоих прикосновений, мышцы напрягаются, дрожат в ночи. Ладонь скользит по его ребрам, прессу, и ты мурлычешь ему в рот, сжимая бедра, чувствуя, как он реагирует на твои прикосновения. Он был таким джентльменом. Такой идеальный, когда ты лежишь в его постели. Он отворачивался каждый раз, когда ты пыталась войти в комнату в слишком маленьких шортах для сна. Он отводил глаза, когда ты переворачивалась без бюстгальтера, с грудью, обтянутой футболкой для сна. Даже обнимаясь, просыпаясь вместе, засыпая… он был учтив. Тебе хотелось бы, чтобы он был чуть более готов… быть плохим. Ты старалась не думать об альтернативе. Одной мысли о том, что он видел твои растяжки и живот, было достаточно, чтобы почувствовать себя немного плохо. Ты предусмотрительно надела большие рубашки, прикрыла бедра, но что, если… Ты хоронишь эти мысли. Ужас и спираль, которая словно кружит по канализации. Вино придает смелости и заставляет отчаянно пытаться узнать. Хочет ли он этого? — Саймон, — ты задыхаешься, с трудом заставляя себя говорить. Вместо этого ты посылаешь ему слова, надеясь, что они пройдут через него, надеясь, что они будут иметь смысл. — Мне нужно… я хочу, чтобы ты прикоснулся ко мне, — он отстраняется, проводит рукой по твоей щеке и смотрит на тебя серьезным взглядом. — Нам не нужно торопиться, милая, я… — Я не тороплюсь, — еще язык. Его вкус напоминает виски после ужина и вкус вина с танинами. Как хлеб и масло, богатая шелковистая текстура, земля и соль, взрывающие чувства, — Я готова. Ты находишь его руку, отнимаешь ее от своей щеки, опускаешь ниже, чтобы забраться под низ твоего свитера, пока костяшки пальцев не касаются кожи твоей диафрагмы. Резкий вдох, а затем… Его рука опускается на изгиб груди, большой палец проскальзывает под ткань бюстгальтера и проводит по соску. Когда он чувствует его, твердый от его прикосновения, он стонет, прижимаясь ближе, его тело теснит твое к дереву. Ширина его тела закрывает тебя, и он опускается к твоей юбке, дразнящими прикосновениями проводя по нижней части живота, пальцы погружаются в пояс. — Думаешь, ты готова ко мне? — он напевает тебе в ухо, прижимаясь зубами к раковине. Ты вздрагиваешь, тихонько скулишь, и он сдвигается с места: твердый член вздыбился в джинсах и теперь давит тебе между ног, заставляя тебя пульсировать под тартаном* и хлопком, — Ты уверена, милая? Он скользит рукой вниз, ищет под юбкой, задевает трусики. Ты закрываешь глаза, когда его палец проскальзывает внутрь, поглаживая там, где ты знаешь, что готова, где ты такая мокрая, где клитор пульсирует от отчаяния перед ним. Он обводит пальцем твой вход, погружаясь внутрь, а затем выходя наружу, поглаживая твой набухший бутон, заставляя тебя подрагивать и хныкать в его руках. — Блядь! — вздыхает он. — Да, я… — Ты намокла для меня, — он целует тебя, долго, глубоко и неистово, продолжая нежно водить пальцем взад-вперед, — Эта киска была мокрой всю ночь, милая? Твои глаза едва не закатываются обратно в твой гребаный череп, а слова не идут на язык. — Саймон… я… да. — Хочешь, я отвезу тебя домой и позабочусь о тебе? — он прижимается глубже, пятка его руки касается твоего клитора, толстый палец погружается в тебя, стон заглатывается его ртом, — Как думаешь, ты сможешь вести себя тихо, чтобы не разбудить ребенка? Он делает толчок, давление поднимается вверх, твои стенки отчаянно сжимаются. Ты судорожно киваешь, но он не останавливается, продолжает входить в тебя пальцем, приближая тебя к краю быстрее, чем ты могла себе представить. — Блядь, я… — Шшшш, — он хрипло произносит, проводит губами по твоей щеке, затем прижимается губами к твоим и отстраняется, палец отходит от твоего тела. Ты смотришь расширенными глазами, как он подносит его к губам, скользит внутрь, чтобы попробовать тебя на вкус, ресницы трепещут, словно он ужинает каким-то деликатесом. — Я дам тебе все, что нужно, милая, — его лоб касается твоего, — Я дам тебе все. Обещаю, — клянется, и что-то сверкает в его глазах, что-то серьезное, почти хищное, суровое и преданное, настолько сильное, что это заставляет тебя дрожать. — Хорошо.