Light On

Если бы он мог выбрать способ умереть, то это был бы именно этот. Он выбрал бы смерть прямо в этот момент, когда ты лежишь перед ним на спине, широко расставив ноги, с грудью, вздымающейся от нахлынувших чувств после второго оргазма, слабая и податливая, сладкая, как сахар. Он предпочел бы умереть в этой комнате, с твоим именем на губах, с ощущением твоего тела рядом с его телом, твоих мускулов и толчков бедер под его прикосновениями, запаха твоей пизды в его носу, вкуса твоего возбуждения на его языке. Он предпочел бы умереть от счастья, восторга, эйфории, от чувств, настолько сильных, что кажется, будто они могут вырваться из его вен и затопить эту комнату, вылиться из его сердца, словно оно разорвалось. Он сходит с ума от этого. Сошел с ума по тебе. Позволил своему безумию руководить им, брать на себя управление, контролировать его голосовые связки, его конечности. Он как марионетка, за ниточки которой дергает не кто иной, как ты сама, хотя ты об этом и не догадываешься. — Саймон? — ты шепчешь, очень тихо, осторожно. Ты нервничаешь, он это чувствует. Ты нервничаешь с тех пор, как он привез тебя домой и отправил Джонни своей дорогой, нервничаешь с тех пор, как он уложил тебя на спину и раздел догола, провел губами по каждому сантиметру кожи, по каждой маленькой красивой молнии, по каждой частичке, которую ты пыталась скрыть. — Я здесь, — он отвечает, беря твою блуждающую руку в свою и сжимая ее для надежности. Ты вздрагиваешь, удивляясь, глаза расширены и немного растеряны, встревоженная этим выпадом. — Просто смотрю на тебя, — он говорит, поглаживая пальцами твой живот и сопровождая их ртом, — Не думаю, что я когда-либо видел что-то настолько красивое, — ты хихикаешь, и это мягкое, похожее на звон колокольчиков, музыка, которую могли бы издавать ангелы, думает он. — Должна ли я… — ты поворачиваешься, чтобы перевернуться, как будто собираешься лечь лицом вниз или, может быть, встать на руки и колени, а он останавливает тебя, подставляя предплечья, чтобы обхватить твое лицо, большим пальцем поглаживая нахмуренную линию бровей. — Нет, — он сдвигает твое бедро, устраивая тебя в более удобном положении, а затем поглаживает свой член, прижимая его к твоему входу. — Я хочу видеть твое лицо, — он хочет видеть твое лицо, твои глаза, твой рот, больше, чем что-либо еще в этом мире. Хочет видеть его каждый день, хочет видеть, как он плачет от блаженства, когда заставляет тебя кончать вокруг него, хочет видеть его, когда ложится спать и когда просыпается утром. Он хочет видеть ее на маленькой картиночке, спрятанной в его жилетке, когда он в отъезде, хочет видеть улыбающейся, хихикающей, довольной… счастливой. В безопасности. Будет достаточно времени и для других вещей, для того, когда он наклонит тебя на диване, перегнет через колено, трахнет на кухне, в душе, на столе. Он замирает на мгновение, впитывая тебя, кровь бурлит в его жилах, в ушах, пульсирует в его члене, и он такой твердый, что почти болит, но он не может торопиться. Он должен сделать все правильно. — Саймон, — ты скулишь, выгибаешь бедра, подаешься вверх, чтобы он почувствовал жар твоего тела, влажное небо твоей киски. Он стискивает зубы. — Блядь, милая, — он хрипло дышит, а потом толкается, и твои глаза становятся широкими, в соответствии с круглым ртом, ногти впиваются в его спину, трепещущая киска пытается приспособиться к растяжению. Он большой, больше тебя во многих отношениях, он знает, и когда твоя спина выгибается дугой, ноги непроизвольно сгибаются, колени поднимаются, он ловит тебя в ловушку, удерживая их, чтобы он мог смотреть вниз и наблюдать, как он погружается в твое тело, член исчезает дюйм за дюймом. — Боже мой, это слишком… ты… — задыхаешься ты, и он наклоняется, проводит языком по твоему телу, вбирая твои хныканья и стоны, жадно выпивая их. — Я знаю, я держу тебя, — он делает толчок чуть глубже, все ближе и ближе к тому, чтобы его бедра оказались вровень с вашими. — Ты сможешь это выдержать, — он медленно двигается, раскрывая тебя, заставляя привыкнуть к нему настолько, насколько он может это выдержать, наблюдая за каждым выражением твоего лица, за каждым мгновением блаженства, — Так хорошо, милая? Он касается тебя носом, и ты киваешь, сглотнув, все еще прижимаясь к нему, руки дрожат. — Д-да. Так хорошо, так хорошо, — ты бормочешь, почти бессвязно, как пьяная, и это питает безрассудный, голодный азарт внутри него, побуждая его двигаться дальше, быстрее, пока он не впивается в тебя с такой силой, что ты начинаешь приподниматься на кровати, выкрикивая бессвязные гласные. На секунду он теряется, думая о том, что если бы у тебя не было внутриматочной спирали. Он думает о том, что было бы, если бы он размножал тебя, наполняя своей спермой каждую ночь, пока не наступит момент, когда ты начнешь вынашивать его ребенка, круглый живот под свитером, обнимая его в постели, даря Эммалине брата или сестру, снова делая тебя мамой, с ним, для него. Его мозг разрывается, как рикошет от выстрела, белый горячий свет вспыхивает в глазах, почти заставляя его кончить в тебя прямо здесь, пока он не вырывается с глубоким вздохом, позволяя головке члена упереться в твое тело, пока он собирается с силами, а затем снова втягивается. — Блядь! — ты задыхаешься, чуть громче, чем надо, и вздрагиваешь, глядя на него потрясенными глазами. Он закрывает тебе рот рукой и целует твой нос между большим и указательным пальцами. — Моя хорошая девочка, — он делает толчок, и ты стонешь, слизывая соль с его ладони, — Моя хорошая. Он так глубоко, что ты чувствуешь, где твой конец, где он прижимается к твоей шейке матки, и твои брови кривятся, а слезы собираются на веках. — Сладко, мамочка. Как хорошо принимаешь этот член, — ты закатываешь глаза, и он проводит рукой по шелковистому теплу твоих стенок, прежде чем снова погрузиться в тебя, — Это то, чего ты хотела, милая? Это то, что тебе было нужно? Слово «папочка» почти проскальзывает, почти вырывается, как: «ты этого хотела, чтобы папочка заботился о тебе? Это то, что тебе нужно, чтобы папочка отвез тебя домой и позаботился об этой киске», но он сдерживает себя, отступает назад как раз вовремя, чтобы ты кивнула в ответ на его озвученный вопрос, и он убирает руку, потирая большим пальцем твою нижнюю губу. — Скажи мне. — Да, ох… Саймон, да… — задыхаешься ты, слегка пискнув, и слеза катится по щеке. Ты произносишь его имя вот так, когда он так полностью в тебе, и это наполняет его огнем, жар пробегает по его мышцам, и он прижимается бедрами к твоим, заставляя тебя стонать и выгибаться, когда он находит твой клитор и скользит большим пальцем по нему, снова и снова. — Хочешь быть моей хорошей девочкой? — он спрашивает, двигаясь сильнее, доводя тебя до предела, и ты вскрикиваешь под напором его руки, судорожно кивая, за что он награждает тебя улыбкой и еще одним движением по твоему клитору. — Кончи для меня. Отпусти, милая, я здесь, — он воркует, все еще кружась вокруг твоего набухшего бутона, твои ноги практически стали вокруг него, глаза наполнились слезами. Он позаботится о тебе. Он даст тебе все. Он никогда не отпустит тебя, он клянется, клянется, клянется… он не останавливается, просто продолжает неустанно, трахать тебя так глубоко, как только может, пока ты кончаешь на его члене, взрываясь, как бомба, беззвучно крича в его ладонь. Через секунду он уже следует за тобой по обрыву твоего оргазма, прижимаясь носом к твоей щеке, шепча безумие на твою кожу, наполовину молясь, чтобы ты не смогла его понять. Шепоты и клятвы в любви, защите, заботе, обещания и секреты, пока вы оба не прильнете друг к другу, греясь в лучах и тепле ваших тел. На мгновение он закрывает глаза. Всего на секунду, чтобы сделать глубокий вдох, готовясь отстраниться, чтобы перейти к следующему, привести тебя в порядок, затащить в ванну или душ, убедиться, что тебе комфортно, что о тебе заботятся, что тебя лелеют, как и должно быть. Он закрывает глаза, и этого хватает, чтобы почувствовать, как дрожит твоя грудь под его. Достаточно, чтобы услышать всхлипывание, икоту, и он открывает глаза в смятении и беспокойстве, зажав твое лицо между ладонями. — Дорогая? Что случилось, в чем дело? — паника зарождается в его нутре, а когда ты не отвечаешь, у него пересыхает во рту, от страха он обливается холодным потом. — Я… я сделал тебе больно? — когда единственным ответом становятся всхлипывания, жирные слезы, стекающие по щекам, его сердце разрывается в груди. Возможно, он мог бы умереть в этот момент. Но не от счастья. А от агонии.