Light On

— Дыши, милая. Постарайся сделать глубокий вдох для меня. Саймон в бешенстве обнимает твое лицо руками, отстраняясь, чтобы заглянуть в твои глаза, его собственные расширены от ужаса и беспокойства. Это несправедливо. Это неправильно. Это сбивает с толку. — Мне… мне жаль, — ты всхлипываешь, потому что это единственное, что ты можешь сказать, единственное, что он может придумать, а он качает головой, словно не соглашаясь с тобой. — Нет, нет. За что? — ты не можешь объяснить это ни ему, ни себе, и когда ты пытаешься заговорить, ничего не выходит, кроме прерывистого плача. — Ш-ш-ш. С тобой все в порядке. Просто дыши, — он пытается успокоить тебя, но это только заставляет тебя плакать еще сильнее, рыдания зарождаются в твоей груди, — Тебе больно? — Нет! — возражаешь ты, — Нет, ты не… Я не… Я… — Ладно, ладно. Эй, посмотри на меня, милая. Я здесь, я держу тебя, — он воркует, все еще обнимая тебя, вытирая слезы, держа тебя рядом, — Ты в порядке. Уткнувшись лицом в его грудь, ты позволяешь ему обнять тебя, прижать к себе, а в голове все кружится и кружится, сердце болит так, будто его разбили заново. Этого не должно было случиться. Ты не должна была чувствовать себя так. Ты должна быть счастлива. Разве ты не счастлива? — Прости меня, — ты шепчешь, когда обретаешь голос, и он хмыкает недовольно, — Нет, я… ты не заслуживаешь этого, не заслуживаешь, чтобы на тебя навалилось это… вдова и ребенок. Эмоциональная корзина. Бремя. — Прекрати, — он смотрит на тебя с искренностью, суровой уверенностью в глазах, и ты вздрагиваешь, когда его губы нежно касаются твоей кожи, — Я не заслуживаю тебя, милая. Я это точно знаю, но не в том смысле, о котором ты сейчас думаешь. Я ничем не обременен. — Ты не понимаешь, — ты качаешь головой. — Тогда расскажи мне, — он подбадривает, — Расскажи мне. Я выслушаю, — он ласкает твою щеку, прикосновение нежное и заботливое, преданное, и ты закрываешь глаза. — Хорошо.

***

Саймон готовит тебе чашку чая. Когда он возвращается, чтобы передать ее тебе в руки, ты уже сидишь в кровати, одетая в одну из футболок, которые ты нашла на полу. — Это моя футболка? — он спрашивает, наклонив голову, и в ответ ты смущенно киваешь, зажав губы между зубами, — Тебе идет. Дрожащими руками ты тянешься к кружке, пытаясь сделать глубокий вдох и собраться с мыслями. — Не торопись, — он пробормотал, — Я здесь. У нас вся ночь впереди. Он больше не будет хотеть тебя, как только поймет. Когда ты расскажешь ему о своих чувствах и мыслях. Ты стряхиваешь мысли, пытаясь прогнать их. Он сказал, что ты можешь рассказать ему. Ты доверяешь ему. Ты сможешь это сделать. Просто будь честной. — Отец Эммалины умер на той неделе, когда мы узнали, что беременны, — ты шепчешь, не в силах смотреть на него. — Это был пожар в жилом доме, в большом здании. Как этот, — ты делаешь глоток, наблюдая за тем, как его пальцы расслабленно лежат на кровати, достаточно близко, чтобы коснуться тебя, но давая тебе свободу, — Произошел скачок напряжения или что-то типа того. Полгорода лишилось электричества, и его вызвали. Ничего необычного, он был лейтенантом, а они отвечают за бригаду, за грузовик. Я думала… Я думала, что просто лягу спать, проснусь утром, а он будет рядом со мной. Как всегда, на больших вызовах. — Но его не было. — Не было. Вместо этого его капитан и инженер стояли у моей двери с его шлемом в руках, — ты прикусываешь язык, безуспешно сдерживая слезы и срыв, который рвется из горла. — Я так любила его, — как только ты произносишь это, твой голос срывается, зрение затуманивается, и Саймон тянется к тебе, держа твою свободную руку, поглаживая большим пальцем по костяшкам пальцев, — Я не была… Я ни с кем не была с тех пор. — О, милая, — поставив чай на столик рядом с кроватью, ты втягиваешь носом воздух, пытаясь успокоить сердцебиение и дыхание. — Я думала, что знаю, что такое любовь, — ты шепчешь, поднимая на него взгляд, мягкие карие глаза терпеливо наблюдают за тобой. — Но это… совсем другое чувство. Это похоже на… нечто большее. И это… это заставляет меня чувствовать, что я предаю его. Как будто я позорю любовь, которую мы разделяли. Я чувствую себя виноватой и ужасной, как будто я делаю что-то не так, — закрыв глаза, ты теряешь контроль над собой, твоя борьба, нижняя губа дрожит от рыданий. Рыдания вырываются из тебя, хриплые и тяжелые, все рушится, когда ты плачешь. В твоей груди, в твоем сердце засел нож, крутясь, пиля и вонзаясь, и это больно, так больно, что острая боль успокаивается только тогда, когда Саймон притягивает тебя к себе, прижимая тебя к своей груди, гладя рукой вверх и вниз по твоему позвоночнику. — Ш-ш-ш, — теперь он полностью усадил тебя к себе на колени, ноги, бедра и все тело, плотно укутав, надежно и безопасно. Небольшое напряжение покидает тебя, ты чувствуешь облегчение от того, что он не убегает, но чувство вины и горя все еще пылает в глубине твоего живота. — Ты не делаешь ничего, ничего плохого, милая, — он вытирает слезу на твоей щеке, — Это естественно, пережить такое горе, это нормально. Но ты не предаешь ни его, ни свой брак. Он всегда будет частью тебя и Эммалины. Он укачивает тебя, тихонько бормоча над ухом, и ты расслабляешься, позволяя ему успокоить тебя, собрать по кусочкам, и слезы начинают стихать, а грудь подниматься и опускаться в более регулярном темпе. — Я хочу тебе кое-что сказать, — он говорит это через некоторое время, как только в комнате становится тихо на несколько минут. Ты киваешь, пытаясь подбодрить его. — Моей мамы больше нет, — ты отстраняешься от него и смотришь ему в глаза. Они грустные, и в них ты видишь печаль, отчаяние, но также и глубокую любовь, — Она научила меня готовить, когда я был совсем маленьким. Всегда говорила, что это пригодится мне, когда я полюблю. Он делает глубокий вдох, на секунду зарываясь лицом в твою шею, а затем снова поднимается на воздух. — Она никогда не видела меня с кем-то. Влюбленного. И долгие годы я думал, что разочаровал ее, подвел, даже после смерти. — Саймон, — ты шепчешь, сердце снова и снова разрывается на части от боли, написанной на его лице, от мук, которые проступают из его выражения. — Но с тех пор, как я встретил тебя, я думал, что, может быть, она ищет меня. Что она где-то там, вдали, все еще остается моей мамой. Посылает мне ангелов, — он моргает, ресницы влажные, слеза, капающая на твое лицо, отражает его собственную, — Посылает тебя и Эмму. И, возможно, твой муж делает то же самое. Закрыв глаза, ты вспоминаешь, как впервые увидела Саймона: на крыше, красивого в утреннем свете, хотя он выглядел таким измученным. Вспоминаешь, как он держал Эммалину, как впервые дал ей бутылочку, твоя малышка была как дома в его огромных руках, в безопасности, прижавшись к его груди, словно там она как раз помещалась. Когда он пришел к тебе на помощь в парке, достаточно пугающий, чтобы все разбежались, но все, что ты чувствовала — безопасность. Когда он впервые поцеловал тебя на террасе в снегопад. И сегодня вечером, когда он пообещал дать тебе все, когда он держал тебя, занимался с тобой любовью, обещал заботиться о тебе. Сердце бешено колотится в груди, пальцы вцепились в него, прижимая так крепко, как только можно. — Я твой ангел, Саймон Райли? — спросила ты вслух с широко раскрытыми глазами, прижимаясь к нему нос к носу. Он целует тебя, лицо мокрое от слез, голос хриплый, когда он отвечает. — Ты моя, как и я твой, милая.