Light On

Рождественским утром Саймон открывает глаза в пустой постели. У него перехватывает дыхание, когда его рука скользит по простыням, инстинктивно ища тепло твоего тела, но обнаруживает, что твоя сторона кровати пуста. Его рациональный, тактический, профессиональный ум подсказывает ему, что ты, скорее всего, только что встала с ребенком. По какой-то причине он спал слишком крепко и не проснулся утром, как это обычно бывает. Сейчас ты в комнате для гостей, в комнате Эммалины или на кухне. Возможно, ты уже пьешь свою первую чашку кофе. Ты в порядке. Ребенок в порядке. Все в порядке. Но его сердце… его сердце кричит. Ужас леденит его вены, адреналин и страх берут под контроль его грубую моторику, ноги подворачиваются под него, когда он, спотыкаясь, встает с кровати и мчится к двери. Они в порядке, они в порядке, они в порядке… — Дорогая? — его голос выдает его. Он звучит напряженно, тревожно, судорожно сворачивая за угол на кухню. Только не снова, он не может этого сделать, это не должно повториться… Пусто. Входная дверь по-прежнему заперта, как и елка во внутреннем дворике, мерцающая в лучах позднего рассвета. Мысли разбегаются. Проверить комнату Эммалины, они наверняка там, взять себя в руки… и… пистолет «глок 19»* ближе всего, он должен быть под верхней полкой, позвонить Прайсу, мобилизовать команду… — Саймон? — он оборачивается на звук твоего голоса, воздух вырывается из его легких и превращается в облегченный смех. На твоем бедре сидит Эммалина в зеленом, белом и красном полосатом костюме эльфа, в остроконечной шляпе с болтающимся на макушке колокольчиком. — Доброе утро, — ты улыбаешься, и малышка тоже, — Эльф Санта-Клауса хотел сделать тебе сюрприз, — ты все еще немного сонная, глаза усталые, и он дважды оглядывается, когда понимает, что ты в нижнем белье и одной из его футболок. — Я… удивлен, — черт возьми. Его мозг не работает, рот выдает его глупость, он все еще находится в состоянии борьбы или бегства, а твои губы едва заметно кривятся, прежде чем твои глаза смягчаются, понимание мягко проступает на твоих чертах. — Ты в порядке? — ты задаешь вопрос, и он кивает, не доверяя себе в том, что не произнесет еще какую-нибудь глупость. Прошли недели с тех пор, как он чувствовал себя таким, неловким, неуклюжим, безрассудным, слишком легко освоившись в жизни с тобой после того, как в твоей квартире прорвало трубу, которая практически подарила ему праздничное чудо, сокровище, брошенное прямо ему на колени. — Вот, — ты толкаешь Эмму в его объятия, мягкие пальцы переплетаются с его пальцами, когда ты передаешь ее ему, и ты смотришь на него с тем доверием и обожанием, которое ты всегда даришь ему, в своих глазах. Просто держа Эммалину на руках, в его сердце утихает тревога, успокаивается гул, проносящийся в голове, и ты улыбаешься, уткнувшись головой в его плечо и поцеловав его, — Ты посидишь с ней, пока я оденусь? — Да, — он хмыкает, а ты сжимаешь его предплечье и отворачиваешься. — Милая, — зовет он, останавливая тебя на месте. Он хочет сказать тебе, что любит тебя, что умрет без тебя, что ты — самое лучшее, что у него было, что он держал в руках, что ты спасла его, но ничего не выходит. Секунду, а потом и две ты держишь его взгляд, прежде чем прошептать. — Я знаю… я тоже, — конечно, знаешь. Ты делаешь паузу, наклоняя голову, — Не мог бы ты сделать кофе? День будет долгим, — ты поднимаешь бровь в сторону рождественской елки, на которой идеально разложены все подарки Эммы, и он кивает. Он может это сделать.

***

— Только три ложечки, — говорит он Эмме, наливая кофе в фильтр, пока она лепечет, сидя на другой его руке, — Мама любит крепкий, правда? А потом немного воды, вот так. Он наливает воду из кувшина в резервуар кофеварки, включает ее, слушает бульканье и идет к дивану. Он сажает Эмму на колено, маленькие ручки машут в воздухе, пытаясь ухватить конец ее шапочки и погрызть его. За ее спиной сверкает елка, переливаются огни и украшения, и она хихикает, наклоняясь вперед и упираясь обеими руками ему в грудь. — Спокойно, малышка, — перевернувшись на спину, она извивается и улыбается ему, вытянув палец к подбородку, — Что такое, а? Он наклоняется, и она тыкается ему в щеку, удовлетворенно воркуя. Она так естественно прижимается к нему, как и ты, и он устраивается на подушках, расслабляясь и позволяя ей исследовать себя, тактильно прикасаясь к его лицу, царапая маленькими ноготками его щетину. — Вы двое выглядите уютно, — зевая, ты бормочешь, чашка кофе дымится в твоих ладонях. Он улыбается, и Эмма поднимает голову, чтобы посмотреть на тебя, уловив звук твоего голоса. Ты устраиваешься по другую сторону от него, подтягивая колени к его бедру и прижимаясь головой к его плечу, пальцами проводя по щеке Эммалины, — Что делаешь, милая? Он целует тебя в макушку, и ты вздыхаешь, обхватывая его живот, — Это приятно. — Да, — он соглашается. Это не просто приятно, это всё. Все то, о чем он не подозревал, что возможно, все то, чего он не знал, что хочет. Это приятно провести Рождество со своими девочками, прижавшись друг к другу на диване перед елкой, увешанной подарками для ребенка. Рождество, праздник, которого он раньше избегал… теперь возрожденное тобой. Хорошее слово для описания этого праздника, но в его голове мелькают и другие: совершенство, искупление, спасение. Цель. Он делает неровный вдох, и ты откидываешься назад, чтобы посмотреть на него в ожидании. — Это не просто приятно, милая, это… Я… никогда не думал, не мечтал, что такое может случиться в моей жизни. Ты и Эммалина, вы… все для меня, — он делает паузу, обнимая твое лицо и наблюдая, как в твоих глазах блестят непролитые слезы. — Я хочу, — сглатывает он комок в горле, — Я хочу, чтобы ты осталась. Я хочу, чтобы ты была здесь. Всегда, — ему нужно, чтобы ты осталась, ты нужна ему, как воздух для дыхания, ты нужна ему так, как он никогда в жизни не нуждался, никогда ничего не хотел. Он бы подарил тебе весь мир, если бы мог, красиво завернул и положил под елку, но он не знает, как это сказать, как объяснить. Он благодарен, что ему это не нужно. — Я буду здесь, Саймон. Я буду здесь. С тобой, — ты берешь его за руку, крепко прижимаясь к нему. Как эгоистично то, чего он хочет. Глупо. Но он не хороший человек… он твой, и он будет таким жестоким, таким ужасным, каким должен быть, чтобы уберечь тебя и Эммалину. Вы — единственное хорошее, что есть в нем сейчас, и он готов снова и снова выкапывать себя из могилы, лишь бы приползти к вам домой. Ты изменила его, очень сильно. Кардинально. Научила его истинной любви, исцелению, твое горе не так уж сильно отличается от его собственного, и он знает, что готов умереть за тебя, готов умереть за тебя десять тысяч раз. Эммалина лепечет при звуке твоего голоса, и ты улыбаешься ей, не утруждая себя вытрить слезы, сбегающей по щеке, — Мы здесь. Мы останемся. До тех пор, пока мы тебе нужны. И боже, неужели это лучший рождественский подарок, который он когда-либо получал.