Light On

Саймон нарезает овощи, когда отключается электричество. Это происходит в замедленной съемке. Свет колеблется, теплое желтое свечение лампы в гостиной мерцает, прежде чем погаснуть вместе с телевизором, вместе с ярким белым светом лампочек на кухне. Они мерцают, вспыхивают, погружая его мир во тьму. Несколько месяцев назад он мог бы запаниковать. Его тревога могла достигнуть пика, он бы решил проверить замки, убедиться, что тени задвинуты, проверить все уязвимые места для проникновения. Он бы потянулся к ближайшему тайнику с пистолетом. Но сейчас все по-другому. Его разум не переключился на нарушение безопасности или надвигающуюся угрозу. Он не берет свою сумку, не тянется к «рабочему» телефону. Вместо этого он думает только о тебе. Он повышает голос, чтобы он дошел до тебя через квартиру. — Кажется, у нас пропало электричество. — Саймон! — твой голос пропитан страхом, два слога его имени просачиваются в него, белая вспышка паники на грани, и нож легко ложится на разделочную доску, морковь и сельдерей почти готовы, электрические конфорки на плите превращаются из красных в черные. Свечи. Где-то здесь есть свечи, не так ли? И фонарики. — Дорогая? — фонарик на его мобильнике включается, и он еще раз проверяет, надежно ли лежит нож на краю прилавка. Он зовет тебя по имени, ожидая ответа, подтверждения из комнаты Эммы, где дверь открыта, а внутри сидят его девочки, одна из которых только что вышла из ванны и, хотелось бы надеяться, почти уснула. Ответа нет. Он проводит фонариком по полу, надеясь не ослепить ни тебя, ни Эммалину, и приближается к темному дверному проему. В его голове, которая еще мгновение назад была спокойной, теперь закручивается спираль. Почему ты не отвечаешь ему? — Милая? Ты в порядке? Эмма начинает плакать. Это не голодный плач, не плач из-за полного подгузника, не плач из-за внимания, а что-то другое, что-то испуганное. Расстроенное. Он уже в комнате, фонарик направлен на потолок, чтобы он отразился от белой покраски и обошел все четыре стены за секунду, сердце колотится в груди, а когда он находит тебя, с жестким позвоночником и широко раскрытыми от ужаса глазами, что-то в нем ломается. Ты стоишь перед кроваткой, Эммалина крепко сжимает твои руки, твоя грудь поднимается и опускается слишком быстро, неконтролируемо, твоя обычная причудливая, спокойная красота омрачена мрачным ее отсутствием, твое тело застыло в клетке вокруг ребенка, пустой взгляд устремлен в пол. Он сразу же узнает это. Он слишком хорошо знает это, понимает это лучше, чем что-то еще, и беглая реакция подталкивает его вперед, его прикосновение поверх твоего, его руки поддерживают вес Эммы. Ты задыхаешься, дикий, сбивчивый вдох, от которого у него сводит живот, и он проводит ладонью по твоему позвоночнику. — Все хорошо, — он воркует, — Все хорошо, просто дыши. Я здесь. Ты в безопасности, мамочка, я держу тебя. Эмма кричит, растерянная и испуганная, и он притягивает ее к своей груди, удерживая ее одной рукой, а другой все еще придерживая тебя, пытаясь вернуть тебя к себе, к своему телу. К нему. — Просто дыши, милая. Ты в порядке, сделай большой вдох. Это не срабатывает, и он не может сделать и то и другое, поэтому в долю секунды принимает решение, которое, как он надеется, не сделает все еще хуже. — Я знаю, малышка. Я знаю. С мамой все в порядке, с ней все хорошо, — он укачивает Эмму, немного расслабляется, когда ее плач утихает, а затем наклоняется, чтобы коснуться твоей щеки, наклоняя твое лицо к своему. — Я собираюсь отнести ее в гостиную, дорогая. В коляску, хорошо? Я сейчас вернусь. Просто продолжай дышать, — ты не говоришь ему ничего, только пытаешься вдохнуть поглубже, и он успокаивает Эмму, крепко обнимая ее, находит твой телефон и достает его из комода, чтобы убедиться, что ребенок не останется один в темноте. Она с легкостью ложится в маленький загончик в гостиной, уже почти заснув, и он на мгновение гладит ее по спине, чтобы убедиться, что ей удобно, прежде чем убежать в комнату и вернуться к тебе. Ты уже моргаешь, щеки влажные и блестят в темноте, дыхание не такое тяжелое, и это убивает его, преследует его, видеть тебя такой испуганной, такой потерянной в собственных мыслях. — Эй, милая. Ты меня слышишь? — он прикасается к тебе осторожно, сознательно, и отсутствие сопротивления обнадеживает его до того, что он чувствует себя настолько уверенно, чтобы обнять тебя, прижимая твою голову к своей груди, обхватив твое тело, как щит. — Сай-Саймон, — твои пальцы крепко впиваются в его бок. — Это я. Я здесь, я держу тебя. — Эм… — Она в соседней комнате. С ней все в порядке, — он проводит ладонью по твоему виску, по волосам, — Давай посмотрим на тебя, милая девочка, мы сможем так сделать? Ты можешь посмотреть на меня? Ты откидываешься назад, глаза и веки вялые, но в сознании, и тревожный узел в его сердце слегка расслабляется. — Свет, — заикаясь ты произносишь, и он кивает. — Электричество отключилось. Это тебя напугало? — ты бросаешь на него растерянный взгляд, как будто не расслышала или не поняла. Он проводит большим пальцем по твоей испачканной слезами щеке и повторяет, — Все в порядке, тебя испугала темнота? — Н-нет. Нет… — ты трясешься от отрицания, — Это… там пожар? Что? Он качает головой. Пожар? Ох. Ох. Его милая, милая девочка. Она не боится темноты, только потерялась и мучается от своего горя. Страшно потерять снова, оказаться в ловушке кошмара, который слишком хорошо ему знаком. — Нет, нет никакого огня, ангел. Я здесь. Я здесь, с тобой, — он разжимает твои замерзшие пальцы и прижимает их к своей груди, к тому месту, где ровно стучит его сердце, накрывая его своим, — Я никуда не уйду, обещаю. — Ты обещаешь, — ты хрипло произносишь, и он хмыкает, медленно покачивая тебя в тусклом свете фонарика телефона. — Я обещаю, — он сглатывает дрожь в голосе, зарывается носом в твои волосы и прижимает тебя к себе так крепко, как только может, — Я клянусь. Ничто не сможет удержать меня от тебя, ничто. Помнишь? — ты произносишь «да», тихое и слабое, и он целует твою макушку, сладко и медленно, поглаживая твою спину, плечи, разминая напряжение в мышцах, пока паника не исчезает, а на лице застывает хмурое выражение. — Ничего такого, — он шепчет, потому что знает, что ты скажешь, как ты попытаешься извиниться, попытаешься все объяснить, — Я знаю, милая. Я знаю.

***

После того как он нашел и зажег большинство свечей, установил несколько фонариков в ванной и спальне, коллекцию смешанных ароматов на кофейном столике, он укладывает тебя на диван в свои объятия. Ты плачешь и устало смотришь, как Эмма спит в коляске, ее блаженное личико сладко посапывает во сне, а он прижимает тебя к своей груди, укладывает лицом к себе, впивается маленькими поцелуями в твой висок, щеку, ухо. — Закрой глаза, — он подбадривает тебя, когда ты зеваешь, — Ты можешь поспать. Хочу просто обнять тебя, — камин потрескивает, и ты приоткрываешь веко. — Она может проснуться, — бормочешь ты. — Я знаю, я позабочусь о ней, — он успокаивает тебя, и ты затихаешь, легко успокаиваясь, отчего его грудь вздымается от гордости. Он продолжает двигать пальцами, поглаживая твою кожу, погружая тебя в сумерки, и в тот момент, когда ты погружаешься в свои собственные сны, он шепчет последнее завещание, то, что он носит с собой каждую секунду каждого дня. — Я позабочусь о тебе. Позабочусь о вас обоих.