Кувырок во времени

Юра и Володя утонули в мягких подушках старого дивана, обивка которого хранила память о тысячах таких же вечеров. В полумраке гостиной плясали лишь призрачные блики от экрана телевизора, да слабый отсвет уличного фонаря лениво стелился по паркету. На экране, в строгой студии, шла программа «Час классической музыки» — ритуал субботний, незыблемый, как смена времен года. Диктор объявлял следующее произведение, а звездные гости начинали ломать головы. Юра, не отрываясь от плеча Володи, называл авторов: — Чайковский, Шопен, Моцарт — шепотом, едва слышно, за мгновение до того, как оркестр брал первые аккорды. Его голос был теплым и уверенным, мелодии будто жили в нем самом. Володе не нужно было ничего говорить. Его роль была иной — быть опорой, слушать, чувствовать. Ему бесконечно нравилось, как волнистые, мягкие пряди Юриных волос, пахнущие яблочным шампунем, касались его шеи и щеки, вызывая едва уловимое, щекочущее чувство безмятежности. В эти моменты весь внешний мир растворялся, оставались только они, диван и голоса давно ушедших композиторов. На полу, растекшись светлым, золотистым бархатным пятном на мягком ковре, лежала Герда. Спокойная девочка, тяжело вздыхала во сне, иногда подрагивая лапой. Потом она вставала, с громким постукиванием когтей по полу подходила к дивану и аккуратно укладывала свою седую, прохладную морду Юре на колени, глядя на него темными, влажными глазами, полными преданности. Юра не глядя опускал ладонь на ее широкий лоб, и в комнате воцарялась идеальная, звучная тишина, нарушаемая лишь музыкой и их синхронным дыханием. — Юр, — тихо, будто боясь спугнуть хрупкое затишье, произнес Володя. Его собственный голос прозвучал непривычно громко в этой тишине. — Да? — так же спокойно и лениво, отозвался тот, лишь чуть повернув голову, и прядь волос скользнула по вороту Володиной футболки. — Тебе не холодно? — Ну… — протянул Юра, собираясь с мыслями. Но Володя уже вскинулся, словно его ударили током от этой простой мысли. Мгновенное беспокойство за Юру, за его возможный дискомфорт, перевесило всю вечернюю негу. — Сейчас одеяло принесу! Он сорвался с дивана, и его шаги, тяжелые и быстрые, застучали по лестнице на второй этаж. Юра смотрел ему вслед, легкая улыбка тронула уголки его губ. Через несколько минут Давыдов вернулся, неся в охапке большой, невесомый на вид, но невероятно теплый плед из верблюжьей шерсти, подаренный кем-то из родных много лет назад. Он пах домом, покоем и чем-то неуловимо родным. — Та-а-ак, — с деловой серьезностью сказал мужчина, разворачивая ткань, — накрывайся! Командующим жестом он окутал обоих пушистым коконом, натянув край и на уши сонной Герды. — Спасибо, — промурлыкал Юра, немедленно зарываясь в тепло всем телом, и голос его стал еще более сонным и довольным. Помолчав пару тактов фортепьянной сонаты, он снова позвал, уже сквозь ткань пледа: — Володь. — М-м-м? — отозвался тот, поворачиваясь к нему. В темноте его глаза казались еще глубже. — Помнишь нашу иву? — прошептал Юра, и его взгляд, казалось, смотрел сквозь экран, сквозь стены, туда, где текла мутноватая речка, а над ней клонилась к воде огромная, почти сказочная ива. Он видел не дерево, а ощущение: запах влажной земли и коры, прохладу тени в летний зной, шуршание листьев, похожее на тихий разговор. Давыдов замер. Вопрос прозвучал так неожиданно и в то же время так закономерно здесь, под этим пледом, в этом безопасном мирке. — Юр, ну что за вопросы? — он качнул головой, и в его голосе поплыла теплая, медовая ностальгия. — Конечно, помню. Это же не просто дерево. Частица моей молодости. Нашей. Он замолчал, давая словам повиснуть в воздухе, смешаться со звуками виолончели. — Скажи, тебе вернуться не хочется? — спросил пианист еще тише, почти беззвучно. В его вопросе слышалась не просто тоска по прошлому, а тихое, но настойчивое желание найти общую точку опоры, убедиться, что они помнят одно и то же, что их миры по-прежнему вращаются вокруг одних и тех же звезд. Володя долго смотрел на него, на освещенное голубым светом экрана лицо, на длинные ресницы, отбрасывающие тень на щеки. — Я бы очень хотел, — выдохнул он наконец, и в этих словах не было ни капли пафоса, только чистая, почти физическая longing, тоска по месту, где время текло иначе. — А ты? — И я… — ответ Конева был таким же выдохом, признанием, облегчением. Володя не стал ничего добавлять. Его рука, тяжелая и теплая, сама потянулась к голове Юры. Пальцы медленно, почти с благоговением, погрузились в мягкие, вьющиеся волосы, расчесывая их, успокаивая. Он наклонился, и его губы, сухие и теплые, коснулись Юриного лба в нежном, затяжном поцелуе. — Ладно, — голос Володи слегка охрип, — пошли уже спать, поздно. — Ага, — просто согласился Юра. Они медленно, нехотя, выбрались из теплого кокона. Плед, ставший вдруг невесомым, Володя аккуратно сложил в прямоугольник. Юра потянулся, его кости тихо хрустнули, затем он наклонился к Герде, которая наблюдала за ними, лениво виляя хвостом. — Идем, девочка, — прошептал он, почесав ее за ухом. Собака тяжело поднялась, потянулась, и ее когти снова зацокали по паркету, провожая их до самой спальни. В спальне пахло свежим бельем и покоем. Они легли под одеяло, и почти мгновенно дыхание Юры стало глубоким и ровным — он отплыл в сон, как корабль в спокойную гавань. Володя лежал на спине, глядя в темноту. Почему-то казалось, что что-то обязательно произойдёт...