Кувырок во времени

Володя сощурился, морщась от внезапно обрушившегося дневного света. Он резал глаза, слепил сквозь тонкие веки, заставляя видеть не мир, а лишь радужные круги и всполохи. Солнце светило нагло, агрессивно-ярко, ведь последние дня два, а может и больше, небо плакало бесконечным, монотонным дождём, превратившим землю в холодное, хлюпающее месиво. Хотя, конечно, для середины октября такая погода — самое обыденное дело. Серость, слякоть, предзимняя ханра. Он медленно, с трудом, как бы преодолевая сопротивление собственного тела, открыл один глаз. Ресницы слиплись, мир плыл в мутном, неотфокусированном пятне. Моргнул несколько раз. Потом открыл второй. Ещё несколько морганий, быстрых, тревожных. Наконец, с усилием, открыл оба. И только тогда, пытаясь собрать расплывчатый мир воедино, осознал странную, почти неприличную наготу своего лица. На нём не было очков. — М-м? — вырвалось у него шёпотом. Вопрос повис в воздухе, обращённый больше к самому себе. То ли от возмущения, то ли и вправду от нарастающего удивления. — Может… — начал он, но мысль оборвалась, не найдя продолжения. Автоматическим, нервным жестом он провёл рукой по волосам, пытаясь пригладить непослушные, взъерошенные пряди. Ладонь встретила непривычную текстуру — волосы были гуще, пышнее, без знакомой проседи у висков. Он замер, рука так и осталась на темени. Потом медленно, с осторожностью человека, боящегося обнаружить что-то ужасное, поднял голову и осмотрелся. Вокруг него была не уютная, пропитанная их с Юрой совместным бытом атмосфера спальни — с книжными стеллажами, эскизами на стенах, знакомым запахом старого паркета. Вместо этого его взгляду открылось нечто до боли знакомое, выуженное из самых глубоких, заветных кладовых памяти, но от этого ставшее вдруг чудовищно чужим. Узкая железная кровать с просевшей панцирной сеткой, скрипящая при малейшем движении. Стены, оклеенные простыми, чуть пожелтевшими обоями в мелкий, бледный цветочек. Напротив — плакат, который заставил его сердце ёкнунуть: «Машина времени», его тогдашние кумиры, молодые, улыбающиеся, застывшие в вечной юности. На тумбочке — стеклянная банка с остывшим чаем, пара книг в потрёпанных обложках, кассетный магнитофон «Электроника». Солнечный луч, пыльный и густой, как мёд, падал из окна, разрезая комнату пополам, и в нём танцевали мириады пылинок. Но самое страшное, что вышибло почву из-под ног и заставило кровь стынуть в жилах, было не это. Рядом, на соседней кровати, не было Юры. Простыня была заправлена армейским уголком, подушка лежала ровно, без вмятины от головы. Страх — острый, животный, сковывающий — смешался с каким-то иррациональным, острым желанием ощутить хоть какую-то боль, кроме этой внутренней. Руки сами потянулись, словно им действительно захотелось опустить ладони в кипяток, чтобы перебить один шок другим. Он сжал кулаки, впиваясь ногтями в кожу. — Что же это такое… — прошептал он, голос сорвался на полуслове. Дверь в комнату со скрипом открылась. В проёме, залитый контровым светом коридора, стоял юноша. Лет восемнадцати, не больше. Стройный, в простой белой, чистой рубашке, с аккуратно повязанным красным галстуком и джинсах. Володя вгляделся. — Что здесь происходит? — спросил вошедший, и в его голосе звучала скорее лёгкая озадаченность, чем тревога. Давыдов, стараясь скрыть дикую тревогу, сжимавшую горло, заставил себя заговорить спокойно, почти деловито: — Молодой человек, а я вообще где? Юноша нахмурился, его брови, тёмные и густые, сошлись у переносицы. — В каком смысле? Терпение Володи, и так висевшее на волоске, лопнуло. Сон слишком уж затянулся. — В ПРЯМОМ! — рявкнул он, резко поднимаясь с кровати. Пружины под ним жалобно заскрипели. Парень отступил на шаг, глаза его округлились. Он внимательно, с нескрываемым подозрением оглядел Володю с ног до головы. — Извините за такой вопрос, но… Вы пьяны? — Что? — начал Володя и замолчал. Взгляд его, уже начавший привыкать к отсутствию очков, наконец сфокусировался на лице юноши. И мир перевернулся ещё раз. Блять... знакомые до мурашек. Прямой нос, разрез глаз, очки в тонкой чёрной оправе, ямочки на щеках, зелёные, почти изумительные глаза. Это было его собственное лицо! Не сегодняшнее, с морщинами у глаз и усталой складкой у рта, а то, каким оно было лет двадцать назад. Свежее, юное, ещё не познавшее всей той тяжести, что выпала на его долю. И тут до него дошло. Медленно, неумолимо, как падающий нож гильотины. Это точно сон. Галлюцинация на грани пробуждения? Но не может же сон быть таким осязаемым! Он ущипнул себя за запястье — раз, другой, со всей силы. Боль была острой, реальной. Кожа покраснела. Молодой человек стоял и наблюдал за этой пантомимой с нарастающим беспокойством. — Вы точно в порядке? — спросил он уже тише, делая шаг вперёд. — Наверное... — выдавил из себя Володя, чувствуя, как пол уходит из-под ног. — Просто… плохо спал. — Ну, хорошо, — неуверенно кивнул парень и повернулся, чтобы уйти. М-да, странные его сосед по комнате. А ведь Ольга Леонидовна говорила... — Постойте! — окликнул его страший, и в голосе его прозвучала настоящая мольба. — Можете… представиться? Тот обернулся, удивление в его глазах сменилось лёгкой улыбкой. — А? Да, конечно. Владимир Давыдов. Володя, — он сделал небольшую паузу, словно представляясь впервые, и добавил с юношеской непосредственностью: — Просто Володя. А вы? И тут до сознани дошло окончательно. Да, конечно. Это он сам. Тот самый, из лета 1986-го. Тот, с кем всё и началось. Мозг лихорадочно заработал, выстраивая стену отрицания. — А меня… Меня зовут… Я… Владимир… Э-э… Конев, — выдавил он наконец, хватая первую попавшуюся фамилию. И, словно пытаясь убедить в этом самого себя, повторил громче, почти восклицая: — Да, я Владимир Конев! «Володя-юноша» улыбнулся шире, приняв это за странную, но безобидную эксцентричность. — Ну вот и познакомились. Ладно, мне пора — скоро ребята из моего отряда приедут, надо встречать. Так что я пойду, и вы тоже не отставайте, первый день, как-никак— сказав это, он легко вышел, оставив дверь приоткрытой. Володя стоял посреди комнаты, не в силах пошевелиться. Неужели? Неужели он действительно… попал назад? Но если он здесь, в этом прошлом, то где же тогда… Юра? Мысль о нём пронзила его новой острой тоской. Он заставил себя собраться. Сделал глубокий вдох, выдох. Подошёл к маленькому зеркальцу, висевшему над умывальником. В нём отразилось его собственное, такое невыразимое и осунувшиеся. Найдя очки на прикроватной тумбочке, он вышел из корпуса на улицу, и кожу обдало волной знакомых запахов: свежескошенной травы, сосновой хвои, влажной после дождя земли и далёкого дымка костра. Солнце грело по-летнему тепло. Всё вокруг было ярким, чистым, будто только что созданным. Не таким, каким он помнил это из своего взрослого, уставшего прошлого. Здесь жизнь пульсировала с невероятной интенсивностью. Он медленно шёл по дорожке, вглядываясь в мелькающие лица. И почти сразу увидел. На скамейке у дальнего корпуса, спиной к нему, сидел человек. Стройная спина, каштановые, чуть вьющиеся на концах волосы, знакомый наклон головы. Сердце Володи ёкнуло и замерло. — Юр! — крикнул он, не в силах сдержаться. Голос сорвался. — Юра! Тот обернулся. Увидев Володю, его лицо, удивительно мягкое и лишённое привычных морщин усталости, отразило шок, абсолютно идентичный володиному. Он вскочил со скамейки. — Wolodja! Они сблизились, но не обнялись, застыв в шаге друг от друга, будто боясь, что прикосновение разрушит этот хрупкий мираж. — Мы… там, где я думаю? — выдохнул Юра, его глаза бегали по володиному лицу, ища подтверждения или опровержения. — Сам не знаю… — глухо ответил страший. — Похоже на то. Я видел… себя. Молодого. Они стояли так, потерянные во времени, пока чей-то звонкий, молодой голос не окликнул их: — Эй, вы! Новенькие? К ним подбегала девушка. Лёгкая, как ветер, в простом ситцевом платье, с двумя длинными светлыми косами. Ирина Петровна. — Ира? — невольно вырвалось у Юры. Он округлил глаза, порывисто шагнул вперёд, инстинктивно раскрывая объятия для старого друга, и в последний момент опомнился. Руки замерли в воздухе, потом одна из них неуверенно протянулась для рукопожатия. — Э-э… Здравствуйте. Володя, собрав остатки самообладания, подошёл и тоже протянул руку. Ира оглядела их с лёгким, добродушным недоумением, пожала плечами, но её ладонь, тёплая и живая, ответила на рукопожатие. — Вы новенькие? Я просто не видела, как вы приехали. Все уже расселились вчера. — Да? А, да, — сконфуженно ответил Володя, чувствуя, как горит лицо. — Мы… немного опоздали. — У вас какие отряды? — спросила Ира, одаривая их открытой, солнечной улыбкой. — Э-ээ… — протянул Юра, бросая панический взгляд на мужчину. — У меня пятый! — быстро сориентировался Володя, выхватив из памяти номер отряда своего юного двойника. — А я пока не знаю… — пробормотал Юра. — Ну ничего страшного! — весело подбодрила их Ирина. — Сейчас как раз пойду к Ольге Леонидовне, начальнице лагеря, отчёт нести. Вы со мной? Она всё про всех знает, по отчётам посмотрит. — Да, мы с тобой! — почти хором ответили они. Оба шествовали за ней по аллее, обсаженной молодыми берёзами. Листья уже начали желтеть по краям и тихо шелестели на ветру. Юра пристроился рядом с Володей и, наклонившись, прошептал ему на ухо так, чтобы юная Ирина не слышала: — Неужели… Мы правда в прошлом? Как это возможно? Володя только молча покачал головой. Он и сам ничего не понимал. Они подошли к небольшому, аккуратному домику с табличкой «Администрация». Ира уже взялась за ручку двери. В последний момент, прежде чем переступить порог, Володя резко наклонился к Юре. Его губы почти коснулись уха пианиста и прошептали тихо, но очень чётко, вкладывая в слова весь груз осознания: — Ты — Юрий Давыдов. Запомни. Ты не Конев здесь. Он увидел, как глаза парня расширились от понимания. Но времени на обсуждение не было. Дверь распахнулась, впуская их в прохладную полутьму коридора, откуда уже доносился голос Ольги Леонидовны. Они обменялись последним, полным тревоги и не решимости взглядом, шагнули внутрь — навстречу своей прошлой, и такой незнакомой, судьбе.