Кувырок во времени

После того как Володи — оба — попрощались с Юрой, они остались стоять у ворот, окутанные суетой расходящихся детей. Воздух звенел от смеха, окриков и звука волочащихся по земле чемоданов. — Володь… — начал старший Давыдов, глядя куда-то поверх головы своего юного двойника, на покачивающиеся верхушки сосен. В его мыслях была тихая, но неотступная серьезность. — Да? — откликнулся молодой, оборачиваясь к нему. В его глазах светилось оживление от начала смены и легкое любопытство к этому странному взрослому. — Давай на «ты»? Нечего тут церемониться, — предложил Давыдов, и на его обычно напряженном лице появилась осторожная, снимающая напряжение улыбка. Худрук, немного удивленный, но явно польщенный таким прямым предложением от человека, казавшегося старше и опытнее, улыбнулся в ответ. Улыбка у него была открытой, заразительной. — Хорошо. Договорились. — Мы можем сегодня вечером, а то и ночью, поговорить? — продолжил Давыдов, понизив голос почти до шепота. Его тон был тихим, но в нем звучала стальная настойчивость, за которой угадывалось что-то очень важное. — О чем? — Да… — старший начал подбирать слова, но в этот момент на них, словно живой, шумный поток, накатила новая группа детей, высыпавшая из очередного автобуса. Их разговор был безжалостно прерван визгом, смехом и вопросами: «А где пятый отряд?», «А это наш вожатый?». Давыдов заметил, как лицо молодого Володи мгновенно изменилось. Мягкость и заинтересованность, бывшие там секунду назад, куда-то испарились. Взгляд стал собранным, ответственным, губы сжались в тонкую, деловую линию. На плечи будто опустился невидимый, но ощутимый груз. «Надо всех расселить, успокоить, организовать, ничего не забыть…» — читалось в каждой черте его юного лица. Старший Володя смотрел на это преображение с горькой нежностью. Он вспомнил, как двадцать лет назад точно так же стоял на этом самом месте, чувствуя под ложечкой тот же знакомый холодок ответственности и тот же восторженный трепет перед грядущей сменой. Он прожил этот день уже однажды. И теперь наблюдал за ним, как за спектаклем, где знал каждую реплику. Они подошли ближе к группе, и Давыдов почти сразу, сердцем, а не глазами, узнал знакомые лица. Вот Олежка — маленький, вертлявый, с хитринкой во взгляде. Вот Пчелкин — быстрый, шустрый мальчуган. А вот и Саша, будущий заводила, уже оглядывающий территорию с видом полководца. Каждое лицо было как открытая книга, прочитанная им давным-давно, но от этого не менее дорогая. Пока малышей-первогодок под белый шум их же собственных голосов разводили по корпусам, старшим, уже бывалым пионерам, давали первые указания. И вдруг, глядя на эту живую, суетящуюся картину, в сознании Давыдова всплыло воспоминание — яркое, как вспышка. Он вспомнил, как они познакомились. Не «они» в общем, а он и Юра. Не сказав ни слова младшему Володе, он медленно, будто движимый невидимой нитью, направился в сторону молодой, в это реальности, яблони на окраине плаца. Того самого корявого дерева с раскидистыми ветвями, с которого в тот памятный день сорвался и рухнул в кусты хулиган. Юра-взрослый был уже там. Он стоял в тени другого дерева, неподвижный, как статуя, и смотрел на самого себя — на того, юного, который с азартной беспечностью карабкался по стволу, пытаясь повесить гирлянду. Володя подошел и встал рядом. Они не сговаривались, но оба понимали: сейчас произойдет то самое. — Один… — начал было шепотом Юра, отсчитывая секунды до падения по памяти. И вдруг раздался сухой, тревожный хруст. Ветка под ногой юного Конева подломилась. На мгновение он повис в воздухе, беспомощно взмахнув руками, а затем с мягким стуком шлепнулся в густую траву и кусты смородины под деревом. — Ай! — простонал оттуда приглушенный, больше испуганный, чем болезненный голос. Володя и Юра смотрели, затаив дыхание, как к месту падения начинают сбегаться ребята. Послышались взволнованные вопросы: «Юрка, ты живой?», «Ногу не сломал?». Из корпуса выскочила Ира Петровна, помощница начальницы по хозяйственной части, с испуганным лицом. И уже, на всех порах, с лицом, выражавшим целую гамму от гнева до беспокойства, со стороны административного здания неслась сама Леонидовна, размахивая руками. Володя, не отрывая взгляда от сцены, негромко, губами, почти беззвучно сказал Юре на ухо: — Сейчас начнёт отчитывать на чем свет стоит… И тебя, и всех, кто рядом. — О-о-о, — протянул Юра, с трудом сдерживая смех от абсурдности ситуации. — Смотри, вон ты… — Ага, — кивнул Володя, и в его голосе прозвучала теплая ностальгия. — Я помню, как меня окликнули, а я даже сначала не понял, зачем. Думал, помочь поднять. А оказалось — стать свидетелем "исторического события."

***

После этой сцены они молча пожали друг другу руки — тяжелое, многозначительное рукопожатие — и разошлись. Юра направился к эпицентру событий, где его юное «я» уже отряхивалось, красное от смущения, под огнем взглядов и вопросов. Володю же окликнули ребята из пятого отряда, и он услышал, как его молодое альтер-эго, взяв на себя командный тон, говорит уже знакомую фразу: — Жду тебя сегодня, после обеда! Старший Володя повернулся и пошел по узкой тропинке, ведущей к старому лагерному театру — длинному деревянному бараку с выцветшей вывеской. Он не прошел и половины пути, как его догнал запыхавшийся молодой Давыдов. Видимо, разобравшись с первоочередными делами. Первый в разговор вступил Худрук, вытирая лоб рукавом. — Я думал, он себе там что-нибудь сломает… Всегда же лезут, куда не надо. Давыдов лишь понимающе кивнул, глядя себе под ноги. В его памяти всплывали не слова, а ощущения того дня: адреналин, растерянность, а потом — первая, едва уловимая искра интереса к этому неловкому, но удивительно живому мальчишке с карими глазами. На повороте тропинки неожиданно появилась Маша. Девочка, с двумя аккуратными хвостиками и большими, внимательными глазами. Она шла, разглядывая тропинку, и явно собиралась пройти мимо. Давыдов знал, что произойдет дальше. Он помнил этот диалог дословно. И поэтому, опережая события, быстро спросил у молодого Володи, указывая подбородком на девочку: — Груши любишь? Молодой Володя смутился от неожиданности. — Ну-у… — начал он, искренне пытаясь сообразить. Давыдов вообще-то знал ответ. Его двойник не любил груши. Ни в девятнадцать лет, ни в тридцать девять. Они казались ему безвкусными, мучнистыми. — Не сильно… — наконец выдавил молодой человек. В этот момент Маша, услышав разговор, замедлила шаг. Давыдов ловил каждое её движение. — Здравствуйте, — несмело сказала она, останавливаясь. — Хотите грушу? У меня в сумке есть. Она полезла в маленькую сумочку и действительно достала слегка помятую, желтую грушу. Худрук посмотрел на протянутый плод, потом на улыбающегося Давыдова с выражением полнейшего изумления на лице. Как этот новый вожатый мог знать про грушу? Но из вежливости фрукт он взял. — Маша? Правильно? — быстро, не давая сценарию сбиться, обратился к ней Давыдов. — Ты играть на чем-нибудь умеешь? Девочка смущенно замотала головой, но потом, словно вспомнив, робко добавила: — Немного… на пианино. Дома училась. — Прекрасно! — воскликнул Давыдов с неподдельной радостью, которая была адресована не только ей, но и всему этому дню, этой возможности. — Если хочешь, приходи через пятнадцать минут в театр. Будем репетировать. Глаза Маши загорелись. — Я приду! Обязательно! — Вот и отлично, — кивнул Давыдов, и девочка, счастливая, побежала дальше. Худрук остановился как вкопанный. Он покрутил нелепую грушу в руке, потом поднял на Давыдова пристальный, полный подозрения и восхищения взгляд. — Вы… про грушу как узнали? Я же никому не говорил, что не люблю их. — Увидел по лицу, — отмахнулся Давыдов, делая вид, что это очевидно. — Когда она предложила, ты поморщился. Обычное дело. — Но я же даже не успел… — начал возражать молодой Володя, но старший уже махал ему рукой, приглашая идти дальше, в открытую дверь театра. Внутри пахло старым деревом, краской и пылью. Сцена была пуста, на стульях лежали свернутые кулисы. Молодой Володя, явно все еще находясь под впечатлением от «фокуса» с грушей, достал из сумки потрепанную тетрадку, взгромоздился на край сцены, свесив ноги, и задумчиво начал жевать преподнесенный фрукт. Старший Володя знал, что с минуты на минуту в дверь войдет Юра. Тот самый, раздосадованный и смущенный после падения. И поэтому он намеренно сел в дальнем углу, в тени, у стены с театральными афишами, желая остаться невидимым наблюдателем. Только он устроился поудобнее, как дверь со скрипом отворилась, и в неё буквально влетел, отшвырнув полог, разгневанный Юрка. Не их Юра, а тот, молодой пианист-хулиган. Лицо его было раскрасневшимся, волосы взъерошенными от кустов, в глазах горели обида и досада. И вот он стоял перед ним. Тот самый Юра Конев, в которого когда-то влюбился комсомолец, ученик МГИМО, вожатый пятого отряда, умница и красавец Володя Давыдов. За их разговором старший Володя мог наблюдать вечно. Это было похоже на то, как будто он пересматривал старую, заезженную, но бесконечно любимую кинопленку. Каждое слово, каждый жест, каждое изменение интонации было ему известно. Видеть это со стороны было мучительно и прекрасно одновременно. Фразу, которую его молодое «я» сказало тогда, старший Давыдов помнил как свои пять пальцев. Она прозвучала четко. — Так что, Юра, будь мужчиной. И последовавший за ней ответ юного Конева, вызовом, брошенным сквозь смущение: — Раз уж ты такой честный, скажи: вы роль не даете, чтоб я своей… визеаномией на людях не светил и лагерь не позорил? И знакомое, немного высокомерное оправдание: — Что за глупости! Роли нет, потому что я еще ничего не придумал. На этом моменте Давыдов решил, что лучше не мешать. Сцена должна разыграться так, как она уже когда-то разыгралась. Да и ему нужно было проведать свой отряд — Олежка с Пчелкиным, оставшись без присмотра, в первый же день могли замутить такое, от чего у молодого Худрука руки бы тряслись еще минимум двое суток. Он тихо вышел через черный ход, оставив двух юношей наедине с их судьбой.

***

Вечером, когда солнце уже косилось за сосны, отбрасывая длинные тени, а в лагере затихала дневная суета, страшие встретились на условленном месте — у старого колодца за спортивной площадкой. Воздух был теплым, пахло вечерней сыростью и дымком от костра. — Ну, как тебе в роли вожатого? — спросил Володя, прислонившись спиной к срубу. Он ожидал, что Юра сейчас разразится долгой, эмоциональной тирадой о неугомонных детях, дурацких поручениях и всеобщем хаосе. — Вообще отлично! — радостно выпалил композитор, и его глаза сияли в сгущающихся сумерках. — Представляешь? Я с самим собой подружился! Ну, с тем, молодым. "Я" такой… смешной. И ПУК-и тоже начали разговаривать со мной нормально, не как с чужим дядькой. А Маша… Он замолчал, и на его лицо легла тень. Было известно, что Маша тогда бегала за Худруком, как и многие девочки в лагере. — Юр, — тихо сказал Володя, глядя на темнеющее небо, усеянное первыми звездами. — Как же здесь хорошо. Страшно, но… хорошо. — Да… — вздохнул Юра. — Словно дышишь полной грудью впервые за много лет. — Он помолчал. — Ну ладно, я пойду. Я… сегодня еще хочу с ним поговорить. Конев нахмурился. — Володя, не вмешивайся во время. Ты фильмов-то про это смотрел? Последствия могут быть непредсказуемыми. — Да, смотрел, — упрямо кивнул он. — Но может, я смогу его… переубедить. Подсказать что-то. Чтобы он потом… не опускал руки в кипяток от отчаяния. Чтобы знал, что не всё потеряно. — Ну-у… — скептически протянул парень, но в его голосе не было запрета, лишь тревога. — Попробуй. Осторожно. Оба оттолкнулись от колодца и выпрямились. Они стояли друг напротив друга, и вдруг обоим стало неловко от этой неестественной дистанции. Сделав один резкий шаг вперёд, Юра уткнулся Вове в шею. Не хотелось расставаться. Он боялся. Боялся того, что если произойдет что-нибудь плохое, он больше никогда не увидит "его хорошего" Но, вспоминая то, что они в лагере, Юра сделал шаг назад. — До завтра! — крикнул пианист уже удаляющемуся Володе, стараясь, чтобы голос звучал бодро. — До завтра… — отозвался Володя, и уже совсем шепотом, так, чтобы услышал только он, добавил — Юрочка.