Кувырок во времени

Володя вошёл в корпус на цыпочках, придерживая скрипучую дверь, чтобы не хлопнуть. В длинном помещении, освещённом лишь тусклым ночником у входа, стояла тишина, густая и зыбкая, как желе. Воздух был настоян на запахах детского пота, хвои от сосновых стен и сладковатого аромата мази от комаров. Он сделал несколько неслышных шагов по проходу между рядами кроватей, всматриваясь в смутные очертания под одеялами. — Не догонишь, не догонишь! — внезапно нарушил тишину сдавленный, но азартный шёпот из дальнего угла. Володя нахмурился и быстрее направился туда. В луче света от фонарика, падающего из окна, он увидел двух мальчишек: Олежку и Саню. Они, сидя на соседних кроватях, увлечённо играли в «морской бой» на тетрадном листе, освещаемом карманным фонариком. — Олежа! — прикрикнул вожатый, но негромко, чтобы не разбудить остальных. Голос его прозвучал строго, но без настоящей злости. — Олежа, Саня, вы почему не спите? Уже час ночи! А ну-ка, марш в кровати, сейчас же! Олежка вздрогнул и чуть не уронил фонарик. Его круглое, смышлёное лицо выразило комическое разочарование. — Холошо, холошо… — грустно прокартавил он, пряча тетрадку под подушку. — Засыпаем уже. — Давай, Саня! Ты тоже ложись, — распорядился Давыдов, и второй мальчик, молча кивнул и скользнул под одеяло. Ребята улеглись, но не закрыли глаз. Все — и эти двое, и те, кого разбудил шёпот, — смотрели на вожатого в полумраке. Их взгляды, блестящие в темноте, были полны того особенного, ночного ожидания, когда страх и любопытство становятся неразделимы. — Вова...— откуда-то из-за угла, из-за шкафа, послышалось шуршание и тихий, робкий голос. — Ты нам страшилку расскажешь? Володя вздохнул, но в уголках его губ дрогнула улыбка. Он присел на край свободной кровати у прохода, и панцирная сетка жалобно заскрипела. — Ну-у… — протянул он, делая вид, что раздумывает. — Если вы завтра весь день будете себя хорошо вести, слушаться, и на речке не утонете… то-о-о… пожалуй. — Будем! — ребята как один, чуть ли не хором, выдохнули это слово. В темноте зашевелились, приподнялись на локтях. — Точно? — с преувеличенным недоверием спросил он, оглядывая тени. — То-о-чно! — прозвучало ещё убедительнее. — Ну, слушайте… — Володя откашлялся, настраиваясь. Он не готовил страшилку, но сюжет сложился сам собой, всплывая из глубин собственного лагерного детства. — В этом самом лагере, ровно пять лет назад, в такую же тёмную ночь… пропала девочка. Вожатая. Звали её Таня. Ребята замерли. Слышно было только ровное дыхание спящих и треск старых половиц на улице. Некоторые даже сели на кровати, обхватив колени руками. Страшилка была не сильно страшной по сути — про призрак у старого колодца, который зовёт по имени. Но мастерство было в подаче. Мужчина говорил медленно, понижая голос до шёпота в самых напряжённых моментах. А Олежка, этот непревзойдённый актёр, то и дело вставлял свои реплики: вздрагивал, тихо вскрикивал «ой!» или «ужас!», чем только нагнетал и без того сгустившуюся атмосферу. Закончив на зловещей ноте («…и до сих пор иногда, в полнолуние, у того колодца слышится тихий девичий плач…»), Володя сделал паузу и сказал уже обычным, твёрдым голосом: — А теперь — все спать. Серьёзно. И ещë… Он замялся на секунду, глядя в темноту, где должны были быть лица Олежки и Сани. — Вы с вожатым — с тем, молодым Володей, — полегче, а? Он у нас человек ответственный, переживает за всех. Вы его в первый же день так загоняли, что у него чуть инфаркт не схватил. А что мы тогда делать будем? — Так, а теперь вы! — он грозно сощурился, хотя они вряд ли разглядели это в темноте. — Олежа и Саня. Особый разговор. — А мы-то что? — чуть возмущённо, но уже без прежнего задора спросил Саня. — А то! Он первый день, а уже как выжатый лимон. Увижу, если завтра на завтраке ему поесть спокойно не дадите, будете дёргать… Ох, вам лучше не знать, что будет! — Володя понизил голос до зловещего шёпота. — Клянётесь, что завтра хорошо себя вести будете? В темноте послышалось шуршание, будто мальчишки переглянулись, а затем прозвучало хором, с полной серьёзностью: — Честное октябрятское! — Ну вот и хорошо. Всё. Спокойной ночи, орлы. — Спокойной ночи, Володя! Он вышел, тихо прикрыв дверь. Ночной воздух ударил в лицо прохладой и свежестью после душного корпуса. Он потянулся, хрустнув позвонками, и направился к вожатскому корпусу, чёрный силуэт которого вырисовывался на фоне чуть более светлого неба. У крыльца, прислонившись к перилам и куря, стояла чья-то одинокая фигура. — О, Юра, — чуть с удивлением сказал он. — Чего не спишь? Уже поздно. Парень оторвался от созерцания тлеющего кончика и взглянул на него. В слабом свете звёзд его лицо казалось усталым и задумчивым. — Да… — он сделал последнюю затяжку и раздавил окурок о подошву. — Без тебя трудно. Привык за эти годы. Пусто как-то в комнате одной. — Юр… — в голосе Володи прозвучало лёгкое сожаление, но и понимание. — Ну, всё, — отмахнулся Юра, и было видно, как натянутая, дежурная улыбка мгновенно соскользнула с его лица, сменившись искренней усталостью. Так же быстро, как Володя успел понять, что этими простыми словами очень задел своего «особенного» друга, лишив его на миг привычной опоры. — Юр… — повторил Володя тише и мягче. — Мне тебя тоже не хватает. Каждую минуту. — Сказав это, он сам улыбнулся, и в этой улыбке была и тоска, и нежность. Пианист вновь улыбнулся, но теперь уже искренне. — Удачи с разговором! — отрапортовал он, обнимая Давыдова. — Постараюсь, — кивнул Володя. Он зашёл в корпус первым, Юра за ним. В узком коридоре пахло мытым полом и старым деревом. — Спокойной ночи. — Спокойной. Вожатый зашёл в свою комнату. Она была погружена в темноту, лишь полоска лунного света лежала на полу. Кровать молодого Володи была пуста, одеяло аккуратно заправлено. «Ну, вроде они завтра на речку пойдут…» — только начал размышлять про себя старший Вова, как дверь скрипнула и в комнату, согнувшись, чтобы не стукнуться о косяк, вошёл Худрук. Он выглядел измотанным, но в его глазах ещё горели остатки дневной энергии. — Ты говорил, мы о чём-то должны поговорить. Наедине. Худрук замер на середине движения, вытирая лицо полотенцем. Он медленно выпрямился. — А, да… — его взгляд стал сосредоточенным, настороженным. — Точно. Садись. Володя присел на соседнюю кровать, пружины жалобно прогнулись. Он внимательно, изучающе осмотрел собеседника при тусклом свете лампочки под потолком. Юное лицо, ещё не знающее всех своих будущих морщин, но уже отмеченное печатью скрытого напряжения. Тени под глазами были глубже, чем должны быть у обычного уставшего вожатого. — Ну? — не выдержал Худрук, чувствуя на себе этот пристальный, почти невыносимый взгляд. Вожатый медленно, глубоко вдохнул, словно набираясь воздуха перед прыжком в ледяную воду, и тяжело выдохнул. — Я детям страшилку рассказал, и они уснули… — начал Вова, пытаясь найти подходящее вступление. — Серьёзно? — молодой Володя фыркнул, и в его голосе прозвучало разочарование. — И это всё, ради чего ты меня «на ковёр» вызывал? — Да нет! — резко оборвал его Давыдов. Его голос потерял всю мягкость, стал низким, весомым. Он откинулся назад, опершись на руки, и посмотрел Худруку прямо в глаза. — Я знаю про твоего брата. Двоюродного. Давыдов произнёс это спокойно, почти буднично. Но эффект был сокрушительным. Володя не дёрнулся, не вскрикнул. Он замер. Совершенно. Словно превратился в каменное изваяние. Его лицо стало маской, с которой стёрлось всё — и усталость, и раздражение, и любопытство. Только глаза. Глаза расширились до предела, в них не было ни удивления — оно было слишком мелким чувством для такого удара. Там был первобытный, животный ужас, смешанный с полнейшим оцепенением. Казалось, он перестал дышать. — Ч-что? — наконец вырвалось у него. Это было не слово, а хриплый выдох, звук, издаваемый человеком, получившим удар под дых. По одному только прерывистому, свистящему дыханию было понятно, что парень ужасно потрясён. А то, что в его односложном вопросе слышался колоссальный, панический страх, можно было даже не упоминать — он витал в воздухе, густой и липкий. Но Володя продолжал, не отводя взгляда. Он пододвинулся ближе, сел на корточки прямо перед ним, чтобы быть на одном уровне. — Я знаю, что он… для тебя не просто брат. У Худрука задрожали руки. Сначала едва заметно, потом сильнее. Он сжал их в кулаки, судорожно, до побеления костяшек. В его глазах читалось отчаянное желание — провалиться сквозь землю. Нет. Земля была слишком мягкой. Он был готов провалиться в кипяток, в расплавленный металл, лишь бы не слышать этой фразы, не видеть этого понимающего взгляда, который обнажал самую глубокую, самую тщательно запрятанную тайну его души. — Володя, — старший Давыдов сказал его имя тихо, но властно. — Посмотри на меня. С неимоверным усилием, будто голова его была вылита из чугуна, Володя поднял взгляд. Страший знал, каково это — нести такую тяжесть. Та голова могла надломиться в любую секунду, но всё же осталась на месте, удерживаемая лишь силой воли. — О-откуда… — прохрипел тот еле живым, сорванным голосом. В нём звучала не просто просьба, а мольба. — Я знаю о тебе то, что ты скрываешь ото всех, — продолжал Давыдов, не отвечая на вопрос. Его тон был не обвиняющим, а… констатирующим. Он помолчал с минуту, давая словам просочиться сквозь стену паники. Потом медленно, очень чётко спросил: — Ты собираешься это кому-то рассказать? Кому-нибудь когда-нибудь? Худрук замотал головой, резко, почти истерично. — Нет! Никогда! Я… я сделаю всё что угодно! — его голос сорвался, в нём зазвенела отчаянная торопливость. — Тебе нужны деньги? У меня немного есть… Паспорт? Что? Только… только молчи! Это разрушит всё... — юнат подскочил. — Володя! — старший прикрикнул на него, и тот вздрогнул, замолчав. Но сразу же Давыдов добавил гораздо мягче, почти с нежностью: — Успокойся. Мне от тебя ничего не надо. Ни денег, ни паспорта. Я попрошу о другом. О моральном. Худрук выгнул бровь, глаза его всё ещё были полны недоверия и страха, но он не перебивал, слушая. — Не считай себя больным, — попросил Володя, и в его словах прозвучала такая твёрдая, несокрушимая уверенность, что молодой человек невольно притих. — Но ведь это… это против природы, — выдохнул Худрук, и в этой фразе была вся вызубренная, вбитая в голову догма, всё его внутреннее мучение. Вопрос о том, откуда незнакомому человеку знать о... Подобном. Оставался на корке сознани, но... По какой-то причине, спрашивать не хотелось. Рот будто скотчем заклеили. — Можно я задам тебе вопрос? — проигнорировав эту реплику, спросил Давыдов. — А есть смысл говорить «нет»? — горько усмехнулся Давыдов. Он чуть размяк, отчаяние начало понемногу отступать, уступая место изнурённой покорности, но страх в глазах ещё не растаял. — Тебе… — начал Володя и вдруг резко замолчал. Он собирался спросить: «Как тебе Юрка?» Но вспомнил слова своего Юры, сказанные у колодца: «Ты фильмов не смотрел?» Он и вправду мог всё изменить одним неосторожным вопросом, подсказкой. Он сглотнул непрошеный вопрос. — …руки побереги. — А это… что значит? — Худрук нахмурился, не понимая. — Я знаю о тебе всё, — повторил Володя, глядя ему прямо в глаза. — Всё. Понимаешь? Каждую твою тайну. — Но откуда?! — не выдержал, почти крикнул молодой Володя. В его голосе снова зазвучала паника, смешанная с бессильной яростью. — Кто тебе сказал? Ты… ты шпионил за мной? Зачем?! — Я не могу сказать, — отрезал Давыдов. Его тон не оставлял места для дискуссий. — Никогда не смогу. Просто прими это как факт. И ещё раз: просто не опускай руки в горячую воду. Пожалуйста. Хорошо? Никогда и ни при каких обстоятельствах. Давыдов посмотрел на него так — с такой бездонной искренностью, с такой болью и участием, которая шла из какого-то непостижимого для юноши источника, — что Худрук окончательно растерялся. Этот взгляд ломал все его защиты. — Я… постараюсь, — почти шёпотом ответил тот. В его голосе появилась усталая покорность, но и капля надежды — будто с него сняли часть невыносимого груза, разделили его с кем-то. — Ну вот и хорошо, — старший Володя облегчённо выдохнул, и его плечи слегка опустились. Наконец он встал, вытянулся, кости похрустели. Он легонько, по-братски похлопал молодого Володю по плечу. — Володь… — Да? — тот поднял на него взгляд, уже без прежней вражды, скорее с осторожным и настороженным доверием. — Ты можешь… мне рассказывать. Всё, что происходит за день. И с тобой, и с… — он опять замялся, подбирая слово, — …и то, что происходит вокруг тебя. Если трудно. Если страшно. Я выслушаю. Без осуждения. — Мгм… — ложась на кровать и укрываясь одеялом, лениво, уже почти спящим голосом ответил юноша. — Не «Мгм», а договорились! — настаивал Давыдов. — Даже как в туалет ходил? — донесся из-под одеяла приглушённый, но уже с лёгкой издёвкой голос. Давыдов обрадовался этому слабому проблеску юмора. Значит, не добил окончательно. — Ну, таких подробностей не надо, — усмехнулся он. — Но просто… короче, будешь рассказывать? — Да, — на этот раз ответ был чётким. — Буду. — Кстати! — воскликнул Давыдов, как бы вспомнив. — Вы завтра с Юрой пойдёте на речку? С пятым отрядом? — Да, планируем. Если погода будет. — Можно с вами? — спросил вожатый, стараясь, чтобы это прозвучало как обычная просьба. — Конечно, конечно можно. Чем больше взрослых, тем лучше. — Спасибо. — Давыдов помолчал. — Ты рано встаёшь? Ему не нужен был ответ, он и сам его знал. Конечно, он помнил, как в ту далёкую ночь, не сомкнул глаза. — Да, я завтра рано встану, часов в шесть, а что? — Разбудишь? А то просплю. — Хорошо, разбужу. Вообще-то, старший Володя и со снотворным плохо засыпал последние годы, а без него он и вовсе не знал, что с этой бессонницей делать. Он повалялся минут тридцать, пытаясь заснуть, но мысли кружились вихрем: прошлое, настоящее, молодой Володя, Юра… Потом он заметил, что с соседней кровати тоже доносится ровное, но явно бодрствующее дыхание. — Спишь? — тихо спросил он в темноту. — Неа… — так же тихо ответил Худрук. — Не спится. — А чего так? — Я всегда плохо засыпаю, — признался тот после паузы. — Долго кручусь с боку на бок, мысли всякие лезут… В общем, засыпаю обычно под утро. — И я… — честно сказал Давыдов. Им было что разделить, даже помимо главной тайны. Он лежал, глядя в потолок, где колебался прямоугольник лунного света. Взгляд упал на плакат «Машины времени». — «Машину времени» любишь? — неожиданно даже для себя спросил Вова. — Да, очень, — оживился голос с соседней кровати. — А ты? — Ну-у… — протянул Володя, подбирая слова из своего, уже другого, опыта. — Не сказал бы, что фанатею, но песни их люблю. «Поворот», «Костер»… — Может, поговорим? — негромко, чуть застенчиво предложил Худрук. — А то всё равно не спится. — Я не против. Так они и проговорили пол-ночи. То сидя на своих кроватях, то лёжа в темноте, они говорили о всякой всячине: о музыке, о книгах, о сложных ребятах в отряде, о планах на смену. Но тему про двоюродного брата или про кипяток больше не затрагивали ни словом. Давыдов понял и прочувствовал это кожей: даже для него, прошедшего через всё, эта тема была болезненной. А для этого юного Володи, зажатого в тисках страха и непонимания, она была и вовсе смертельной. Лучше обходить её стороной, давая лишь понять, что он — не один. Уснули оба уже под утро, когда за окном начало сереть. Последней мыслью Давыдова перед тем, как сознание погрузилось в тяжёлый, беспокойный сон, было: «Заключили перемирие. Силы для похода на речку нам ещё понадобятся…»