Кувырок во времени

Сегодня Давыдов проснулся в необычайно хорошем настроении. Солнце еще только золотило верхушки сосен за окном пионерлагеря, а он уже чувствовал себя так, будто выспался на неделю вперед. Хотя дело было совсем не во сне. Сегодня Юрка расскажет ему из прошлого о журналах. Да, о тех самых, от воспоминаний о которых даже сейчас, двадцать лет спустя, становилось одновременно смешно и немного стыдно. — Доброе утро! — бодро, как всегда, поприветствовал его Худрук, появляясь в дверях. — И тебе того же, — Вова расплылся в такой искренней улыбке, что Худрук невольно остановился. — Ты чего? — спросил он, с любопытством вглядываясь в лицо друга. — Сегодня будет лучший день! — выпалил Володя с непоколебимой уверенностью. — Это почему? Давыдов на секунду замялся, не зная, что ответить, но быстро нашелся: — Просто я знаю, что сегодня будет лучший день. Чувствую. — Как скажешь, — пожал плечами комсомол, но на его губах тоже появилась легкая улыбка. Володе безумно хотелось рассказать всё. О тех самых журналах, о том, как вожатый, правильный комсомолец, забросит все дела и пойдет за Юрой. О первом поцелуе у щитовых, о разговорах под старой ивой, о той удивительной легкости, которая была между ними тогда. Но он сдержался. Не время. Пока не время. Первым делом, отдав распоряжения, Давыдов сказал Володе: — Ты детей строй, а я пока быстро сбегаю к Юре. На минуточку. — Ладно, иди, — Володя понимающе улыбнулся и уже начал пересчитывать высыпавших на линейку пионеров. Его голос эхом разносился по плацу, читая нотации и давая указания, но Давыдов был уже далеко. — Юра! Как только Конев услышал его голос, на его лице, еще хранящем следы усталости, заиграла такая живая, теплая улыбка, что Володя не сдержался и ответил ему тем же — широкой улыбкой во весь рот, от которой вокруг глаз собрались лучики морщин. — Володя! — чуть строго, но с явно наигранной суровостью произнес Юра. — Ты же помнишь, какой сегодня день? — Конечно! — глаза Володи загорелись. — Это тот самый день, когда ты посвятил меня в высокое искусство Германии. Юра ехидно прищурился и поправил его: — Ну, или тот день, когда я рассказал тебе про журналы. Володя смотрел на Юру и только сейчас, сквозь пелену собственной радости, разглядел, какой тот растрепанный и измотанный. Темные круги залегли под глазами, плечи были опущены. — Юр, что-то случилось? — спросил Володя таким обеспокоенным тоном, что Юра мгновенно вытянулся, попытался натянуть на лицо улыбку, но она вышла жалкой и натянутой. — Юра, — в голосе Володи теперь звучала не только тревога, но и зарождающееся раздражение от того, что друг что-то скрывает. — Да, Ира заставила следить за ПУК-ами, — сдался Юра. — Зачем? — напряжение в голосе Володи спало, сменившись недоумением. — Сказала, что малышня из младшего отряда собралась их пастой намазать. Вот я и караулил. Всю ночь, представляешь? Володе показалось, что это еще не всё. Он посмотрел на Юру тем особенным взглядом, от которого невозможно было ничего утаить. Тот тяжело вздохнул и выпалил правду: — Да, поесть мне из-за этого не дали! Ни ужина, ни завтрака. Всё? Доволен? — Юра сказал это с такой детской обидой, что Володя на мгновение растерялся. — А чего сразу не сказал? — мягко спросил он. — Ну, я же знаю тебя, — Юра отвернулся и уставился в землю, — опять будешь переживать, накручивать себя, бегать, выяснять, а потом… — он замолчал, не договорив. Володя и так понимал, что было в конце этой фразы. «А потом мы поссоримся». — Обещай, — твердо сказал Володя, — что сегодня на обеде поешь. — Обещаю, — тихо ответил Юра, не поднимая глаз. — Юра, клянись как мужчина! Нет, поклянись как пианист и композитор! Юра поднял голову, в его глазах заплясали смешинки. — Даю честное «Пианистское и Композиторское» слово, что сегодня во время обеда съем всё до последней крошки! — он не выдержал и рассмеялся, а через секунду, сквозь смех, добавил: — Так пойдет? Довольный Володя одобрительно кивнул и тоже захохотал. Они смеялись, наверное, всего несколько секунд, но эти секунды, словно машина времени, перенесли их в то далекое прошлое, где юный, правильный до невозможности комсомолец Володя еле сдерживает смех, а пионер, отчаянный хулиган и подающий надежды пианист Юрка с пылающими щеками сбивчиво рассказывает о трофейных журналах. И Володя, давясь от смеха и пряча улыбку (ну, может, только улыбку), переспрашивает: «Э… В стул?» Они перестали смеяться так же внезапно, как и начали. Обоих словно выдернуло из их мира, где время остановилось двадцать лет назад, обратно в шумный пионерлагерь. — Ты не помнишь, когда именно ты начал рассказывать? — прервал недолгую тишину Володя. — Вроде, на тихом часу, — задумчиво протянул Юра. — Точно! — глаза Володи вспыхнули узнаванием. В том, прошлом, театре молодые Юрка и Володя уже успели хорошо сдружиться, работали слаженно и весело. Леонидовна в тот день словно с цепи сорвалась: она гоняла и Ирину, и Юру, и Володю — всех вожатых, кроме Худрука, у которого как раз шли занятия, а то бы и ему влетело. Короче говоря, все вымотались до предела и мечтали только об одном — поесть. Особенно Юра. Каждый раз, когда Володе и Ире удавалось с ним пересечься, он ныл, как голоден, и грозил, что если его срочно не накормят, он завтра же уедет из этого лагеря к чертовой бабушке!

***

Наконец наступил обед. Его ждали не только дети, но и, пожалуй, еще больше — измученные вожатые. В столовой пахло разваристой картошкой и подливкой. Давыдов быстро управлялся с пюре и котлетой, краем глаза следя за порядком в своем отряде. Рядом с ним, наконец-то, приземлился его Юра с полным подносом. — Я так хорошо себя не чувствовал ни-ког-да! — по слогам продиктовал последнее слово Юра, с наслаждением пережевывая сочную котлету. — Ага, — коротко, с набитым ртом, отозвался Володя, но в его глазах читалось искреннее удовольствие от того, что друг наконец-то ест. — Может, понаблюдаем сегодня? Ну, за разговором? — с надеждой спросил вожатый. Володя уже хотел согласиться, но тут же вспомнил о своих обязанностях. — Юр, прости, не могу. Сегодня я укладываю ребят. Олежкин отряд, сам понимаешь, — виновато развел руками Володя. — Жаль, — вздохнул Юра, но спорить не стал.

***

После обеда дети отправились на общественные работы, а Володя с физруком Женей остались, не узнав, что Юру «забрала» Леонидовна — якобы тот не все бумаги заполнил. Эту фразу Давыдов слышал собственными ушами. Ну вот почему нельзя было сделать это в первый день? Обязательно нужно было тянуть до третьего? Но, увы, мужчина ничего не мог изменить. Женя предложил сыграть в настольный теннис, но Володя отказался, сказав, что пойдет к себе в комнату. На самом деле он никуда не пошел. Володя бродил по лагерю. Вспомнил про иву и щитовые — место их с Юрой особенных встреч — и решил записать это где-нибудь на клочке бумаги, чтобы не забыть предложить ему прогуляться именно туда сегодня вечером. Но когда он увидел, в каком состоянии парень вышел от Леонидовны — бледный, с красными от недосыпа глазами, — он понял: сегодня этот план откладывается. Давыдов отправил Юру спать, пообещав отпросить его у Иры со всех вечерних мероприятий. Тот благодарно кивнул и поплелся в корпус. Володя решил не будить его на полдник. Вместо этого он завернул его порцию сдобной булочки и компота в салфетку и приложил записку, выведенную корявым, но старательным почерком: «Надеюсь, выспался. Это тебе покушать». У Иры - отпросил, но это было ох как непросто. Фраза «Под твою ответственность» прозвучала раз сто за эти короткие три минуты разговора. Вернувшись к Худруку и увидев его счастливое, беззаботное лицо, Володя не удержался от вопроса: — Володь, ну серьезно, что происходит? Ты сияешь, как начищенный самовар. — У меня настроение хорошее, иди уже, — отмахнулся Давыдов. Володя промолчал, но решил послушаться и быстро скрылся из виду. Сегодня Олежка и все мальчики из его отряда вели себя странно. Они постоянно крутились вокруг Володи и намекали, чтобы он поскорее ушел, мол, они уже не маленькие и сами прекрасно уснут. Вова сразу понял, в чем дело, и решил сделать вид, что ушел. Притаившись за углом, он подождал пару минут. Дверь палаты тихо скрипнула и приоткрылась. Из щелчки высунулись любопытные носы, а затем и все мальчишки, закутанные в белые простыни, с диким гиканьем высыпали в коридор, изображая привидений. И тут же наткнулись на Володю. — Ага! — грозно, но сдерживая улыбку, сказал он. Мальчишки замерли, а потом наперебой начали просить не рассказывать об этом Ольге Леонидовне. Давыдов для порядка прикрикнул на них, но ругать не стал. Уложил всех обратно в кровати и, когда страсти улеглись, сказал: — Хотел вам сегодня страшилку рассказать на ночь, но сами себя и подвели своим поведением! Сегодня без страшилки. Ребята дружно заныли от разочарования, но понимали — справедливо. Володя вышел из корпуса только тогда, когда убедился, что все сопят в кроватках. Времени было еще достаточно. Юра спал, и прерывать их с Юркой из прошлого разговор не хотелось. Володя медленно бродил по пустынной Аллее пионеров-героев. Воздух был напоен запахом нагретой за день хвои и приближающейся вечерней прохладой. Хотелось сходить к иве, но без Юры это было бы бессмысленно. Оставалось минут пятнадцать до окончания тихого часа. Вожатый не выдержал и, крадучись, словно заправский разведчик, пробрался к густым кустам сирени, что росли недалеко от старой карусели. Он замер, боясь дышать. Сквозь листву были видны две фигуры на скамейке: его самого и Юрки из прошлого. — Да там такие журналы, каких в СССР даже не выпускают! — донесся взволнованный юный голос. На Давыдова нахлынула волна воспоминаний. Он точно знал, что сейчас ответит его копия. — Антисоветское что-то? Если да, то это хранить дома опасно, — наставительно произнес молодой Володя. — Да нет… — зашептал Юрка, оглядываясь по сторонам. — Ну а что тогда? — Фотографии женщин! Там… ну… — Юрка замялся, щеки его предательски порозовели. — А… Ну да, знаю, — снисходительно кивнул молодой Володя, хотя сам сгорал от любопытства. — Они там… ну с мужчинами! С мужиками! — выпалил Юрка. Молодой Володя даже отодвинулся на скамейке. — Юр, не надо, я понял. Давыдов, спрятавшись в кустах, с улыбкой наблюдал за этой сценой. Он вспомнил, как потом, чтобы сменить тему и не выглядеть совсем уж профаном, ходил за Юркой и с умным видом рассказывал про МГИМО. Последнюю фразу тогдашнего Володи он помнил очень хорошо. Одними губами, беззвучно, он прошептал вместе с юным Володей, сидящим на скамейке: — «И будет Олежка плизывать к больбе с флагом!» — осекся он, вспомнив, как весело они тогда смеялись над этой оговоркой. Через минуту прозвучал горн, разрывая тишину своими медными раскатами. Тихий час закончился. Володя хотел быстро и незаметно выскользнуть из кустов, но замер, услышав тихое, но отчетливое: — Тебе ведь и так пора. После этого случая Худрук ходил весь день с очень подавленным лицом. Он молчал, отводил взгляд и явно избегал Володю. Но Давыдов решил дождаться ночи, чтобы начать этот трудный разговор. На полдник Худрук не притронулся к еде, хотя время у него было. Он просто сидел за столом, уставившись в одну точку. После полдника он молча ушел в театр, а Давыдов решил проведать Юру. Только он вошел в тихий, гулкий корпус, как услышал шум, доносящийся из Юриной комнаты. Володя тихо приоткрыл дверь. На кровати, взлохмаченный и сонный, сидел его Юра. Он задумчиво жевал булочку, которую Володя оставил ему днем, и запивал компотом прямо из банки. — Можно? — тихо и ласково спросил Володя. — Володя! — Юра поперхнулся, закашлялся, но тут же вскочил и бросился к двери, к своему Володе. — Спасибо тебе за булочку! Я как проснулся, а она тут лежит… И записка… — Юра говорил сбивчиво, пряча смущение за улыбкой. — Пожалуйста, — ответил Володя, сгребая его в объятия. Юра благодарно поцеловал его в щеку и, взяв за руку, потянул обратно на кровать. — Ну как? Ты проследил за разговором? — спросил он, усаживаясь рядом. — Ага, — кивнул Володя. — Жаль, что тебя там не было. — Ничего! — отмахнулся Юра. Они посидели минут двадцать, тихо переговариваясь и наслаждаясь обществом друг друга. Наконец, решили, что пора идти смотреть, как Володя будет просить прощения. — Давай сначала в столовую зайдем, а то ты с утра не ел, — предложил Володя. — Я только за, — оживился Конев. Он быстро привел себя в порядок, пригладил вихры, и они вышли. — А на кухне еще хоть что-то осталось? — с сомнением спросил Юра. — Да, я попросил тетю Зину, чтобы для тебя порцию оставили, — успокоил его Володя. — Володя, ты лучший, — искренне сказал Юра, сжимая его ладонь. На кухне что-то кипело и булькало. Пахло подгоревшим молоком и мятой — видимо, варили компот. Они прошли вглубь помещения и замерли на месте, как вкопанные. Над большой, кипящей кастрюлей, склонившись, стоял Худрук. Он держал свои руки прямо над паром, и кожа на них была уже неестественно красной. Выражение лица у него было отсутствующее, словно он не чувствовал боли, погруженный в свои мысли. Первым оцепенение скинул Давыдов. Он легонько толкнул Юру в бок и прошептал еле слышно: — Иди, я сейчас приду. Поговорю с ним. Юра понимающе кивнул и бесшумно выскользнул за дверь. Старая дверь предательски скрипнула. Худрук вздрогнул и резко обернулся. Руки он мгновенно убрал от кастрюли, едва не опрокинув кипяток на себя. В его глазах застыл такой ужас, такая боль и стыд, что даже страшный разговор о его двоюродном брате, который был у них когда-то, показался бы сейчас сущей мелочью. — Ты же обещал… — только и смог вымолвить Давыдов. Голос его дрогнул. Володя молчал, не в силах поднять глаз от пола. — Володь, — голос Давыдова был тихим, но твердым, — больше так не делай. Никогда. Иди лучше в театр. А ночью поговорим. Обещаю. Он подошел к Худруку, бережно взял его за горячую, покрасневшую руку и вывел на улицу. Ночной воздух, прохладный и свежий, обжег легкие. — Иди в театр. Просто иди, — повторил Давыдов, заглядывая в глаза друга. — Я обещаю, мы поговорим сегодня. Ночью. Худрук молча кивнул. В его глазах стояли слезы. Ему было нестерпимо стыдно и безумно больно. Когда Володя вернулся, Юра ждал его за углом. — И что ты будешь делать? — спросил он тихо. — Пока пойду в отряд, к детям, — устало ответил Володя. — А вечером мы с ним поговорим. По-настоящему. — Пока, — только и сказал Юра. — Пока, — также кратко ответил Володя, и их взгляды встретились. В этом взгляде была поддержка, понимание и обещание, что всё будет хорошо.