Кувырок во времени

Весь день, с самого утра, старшего не покидало странное, липкое, как патока, чувство. Он не знал, как именно его описать — в лексиконе хирурга, просто не было подходящего термина. Да даже мысли, его собственные, такие обычно послушные и структурированные мысли, не могли облечь в слова то состояние, которое поселилось на душе. Это была не тоска, не тревога, не усталость. Что-то более сложное, многокомпонентное, как запутанный клинический случай. Хотелось просто вернуться. Свернуться калачиком в кровати в их доме на границе Германии и Швейцарии, уткнуться носом в затылок Юры и забыть этот лагерь как страшный сон. Не портить жизнь молодым, наивным версиям самих себя, не вмешиваться, не создавать новые парадоксы. Оставить всё, как было раньше. Но не то «раньше», где у его Юры не получалось сложить даже простенькие произведения для второклашек в музыкальной школе, не то «раньше», где Володя просыпался в холодном поту от мысли, что он — хирург. А то, настоящее, далёкое «раньше»... Такое далёкое, как теперь казалось, почти неосязаемое, растворившееся в тумане лет, словно его и не было вовсе. Существовало ли оно на самом деле? Или они с Юрой просто сошли с ума на пару, придумав себе другую жизнь, чтобы сбежать от этой? — Чего застыл, товарищ вожатый?! Подметайте, подметайте! — громогласный, как горн, голос обрушился на него, вырывая из омута рефлексии. Крупная, монументальная повариха, похожая на памятник советскому общепиту, стояла над ним, уперев руки в бока. Её фартук был девственно чист, а взгляд — испепеляющ. — Раз разбили тарелку — будьте так любезны, сами и убирайте! Не на базаре, чай, в советском учреждении! Щёки Давыдова мгновенно обдало жарким румянцем — и от неловкости, и от абсурдности ситуации. Сорокалетний, между прочим, получает нагоняй от поварихи за разбитую посуду. Он покорно склонился над веником, сметая осколки в совок. — Дайте-ка я помогу, — раздался голос Ирины, которая тут же оказалась рядом с тряпкой в руках. — А то вы тут до вечера провозитесь, а у нас ещё планёрка. — Спасибо, Ирочка, — пробормотал Давыдов, чувствуя себя ещё более неловко от того, что девушка, младше его на двадцать лет, вытирает пол, пока он веником машет. — Ой, да бросьте! — махнула она рукой, но вдруг замерла, вглядываясь в его лицо. — Слушайте, а вы чего такой задумчивый сегодня? Прямо как не в себе. Случилось что? — Всё в порядке, Ир, — вмешался подошедший Юра. Он аккуратно, но настойчиво забрал у неё тряпку. — Дай-ка я сам. А ты иди, там наши орлы уже второй круг вокруг столовой нарезают. Вожатая первого отряда перевела взгляд с одного на другого, явно что-то заподозрив, но спорить не стала. Только уходя, обернулась и бросила многозначительно: — Ну-ну... Чую я, мужики, вы что-то скрываете. Но ладно, ваши тайны — ваше дело. Лишь бы дети были сыты и целы! Когда она скрылась за дверью, Юра приблизился к Володе вплотную, так, чтобы никто не слышал. — Как так? Не порезался? — спросил он тихо, заглядывая в глаза. Вова обернулся. Перед ним стоял Конев, его Юра, но какой-то другой — встревоженный, смотрящий большими, обеспокоенными глазами, в которых читался немой вопрос: «Всё в норме?» — Нет, что ты... Я... — Давыдов попытался натянуть на лицо дежурную, ничего не значащую улыбку. Ту самую, которую он использовал с коллегами в больнице, с малознакомыми людьми. — Я просто немного задумался. О своём. Юра не поверил. Сквозь годы, сквозь морщины и седину, сквозь все временные парадоксы и нелепости, только он один знал настоящую улыбку Володи. Ту, которая подчинялась лишь ему, лишь их общим, сокровенным моментам. А эта — фальшивка, дешёвая подделка. Он промолчал, но его взгляд сказал всё. В столовой тем временем разворачивалась своя драма. Олежка умудрился пролить компот на рубашку рядом сидящему Пчелкину. Началась перепалка, грозившая перерасти в потасовку. — А ну цыц! — рявкнул подоспевший младший Володя, разнимая драчунов. Его голос, только-только окрепшийот подросткового, уже поставленный, подействовал безотказно. — Олежа, марш умываться! Пчелкин, сиди смирно, я принесу тебе другую рубашку. И чтобы через пять минут оба сидели за столом как шёлковые! Мальчишки, насупившись, разошлись, а Худрук, вытирая руки о штаны, подошёл к старшим. — Нервы, нервы... — покачал он головой, но в глазах его плясали смешинки. — Навозимся мы ещё... — Ты справляешься, — кивнул ему старший Давыдов, и в его голосе прозвучала неподдельная гордость. — Молодец. Худрук удивлённо вскинул бровь, но от комментариев воздержался. — Ира отправила нас на волейбольную площадку, — сказал Юра, не сводя с Володи обеспокоенного взгляда. — Сегодня дискотеки не будет. Пасмурно, боятся, что дождь начнётся. Хочешь, приводи своих орлов, пусть посмотрят, как взрослые дяди мяч гоняют... — Или как взрослые дяди падают в грязь, пытаясь этот мяч поймать, — хихикнула проходящая мимо Ира, но тут же получила от Юры шутливый подзатыльник и убежала, смеясь. — Чего шушукаетесь? — раздался за их спинами ещё один голос, и Давыдов готов был поклясться чем угодно, что у него и у его молодого двойника одинаковые привычки — появляться внезапно, как чёртик из табакерки. Подошедший сзади младший Володя улыбался во все тридцать два зуба, хотя в глазах его читалось жгучее любопытство. — Да вот... — Давыдов выкинул осколки в мусорное ведро и, разогнувшись, поморщился. Поясница заныла — старость, будь она неладна, давала о себе знать всё активнее, даже в этом фантомном прошлом. — Думаем, куда можно сплавить малышей, чтобы они не разнесли лагерь к чертям собачьим. Есть идеи, товарищ Худрук? Младший пожал плечами и махнул рукой куда-то в сторону театра. — Есть, конечно. Но ребятам это будет не интересно. Сценарий ещё не готов, композицию я не выбрал, до спектакля как до Пекина. Первый день — он всегда как бельмо на глазу. Ничего путного не придумаешь. — Ладно, потом додумаем, — перебил паузу старший Володя и, повернувшись к младшему. Тот вспомнив что-то своё, дёрнул руку напарника: — Юр, я заберу Вову на пару минут, хорошо? Он мне срочно нужен. Спросил он это исключительно для проформы, уже утягивая старшего за собой, прочь от столовой, в сторону корпусов. Юра проводил их удивлённым взглядом. — Он мне тоже... нужен, — донеслось им вслед, и это «тоже нужен» прозвучало с такой особенной, многозначительной интонацией, что у Давыдова мурашки побежали по спине. Он сразу понял, что именно имел в виду Юра. А вот до его юной версии смысл, конечно, не дошёл. Худрук остановился на полпути, выгнул бровь, но, когда Конев махнул рукой, мол, «я ничего такого не имел в виду, идите уже», вновь схватил Володю за запястье и потащил за корпуса. — Слушай, — начал Володя, когда они отошли подальше. — А ты заметил, как Женя сегодня странный? Обычно молчит, как партизан, а тут советы даёт. И с Ирой они... того? — Чего «того»? — не понял старший. — Ну... — Вова замялся. — Я сегодня ночью не спал, вышел в коридор воды попить, а они из Жениной комнаты выходили. Оба. Растрёпанные. В три часа ночи. Володя присвистнул. — Ого. А Женя-то, Женя... Молчаливый, а туда же. Летнее обострение, говоришь? — Летнее обострение любви, — поправил вожатый.

***

На волейбольной площадке, куда они наконец добрались, кипела жизнь. Ирина, забыв о своей недавней весёлости, сосредоточенно руководила построением команд. Женя, который, оказывается, был неплохим игроком, уже натягивал сетку. Младший Володя, видимо, оставив свои споры, прибежал следом и теперь раздавал указания направо и налево. — Так, пятый отряд — на левую сторону! Не мешайте старшим! Нет, Юля, мы играть не будем. Разобьёте себе носы. Ещё не хватало... — Жень, давай судьёй! У тебя глаз - алмаз! — Ага, алмаз, — буркнул Женя, но в его тоне не было привычной угрюмости. Он даже улыбнулся чему-то своему. — Володя! — окликнула Ирина старшего. — Идите к нам! Не хватает одного человека для ровного счёта! Давыдов замахал руками. — Я? Нет-нет, я лучше понаблюдаю со стороны. У меня спина... — Болит? — участливо спросила Ирина. — Тогда Женя, дуй на поле, а я судить буду! — Опять я, — проворчал Евгений, но послушно вышел на площадку. Игра началась шумно, азартно. Мяч летал туда-сюда, дети визжали, вожатые подбадривали своих подопечных. Старший Володя стоял в стороне, наблюдая за этим хаотичным, но таким живым действом. Рядом с ним остановился запыхавшийся Юра. — Смотри, — кивнул он в сторону площадки. — Наш-то как играет. Младший Володя, забыв о своей важной роли вожатого, носился по площадке с невероятной скоростью, пытаясь достать мяч. Он был в своей стихии — ловкий, быстрый, неутомимый. — Эх, молодость, — вздохнул Давыдов. — Я в его возрасте тоже так мог. А сейчас... спина, колени... — А сейчас ты можешь другое, — тихо сказал Юра и незаметно, чтобы никто не увидел, коснулся его руки. Щёки вновь покраснели. Володя посмотрел на него и впервые за день улыбнулся настоящей, своей улыбкой. — Спасибо, Юр. Ты умеешь найти слова. — сарказм звучал слишком отчётливо. — Я умею не только слова, — подмигнул тот и, резко развернувшись, побежал на поле — его позвали играть.

***

Вечер наступил незаметно. Солнце, уставшее за день, медленно клонилось к закату, окрашивая небо в сложные, нежные тона. Уложив наконец свой неугомонный отряд, выслушав тысячу: «а можно не спать?» Юра просто не нашёл в себе физических сил, чтобы дойти до комнаты старшего Володи и хотя бы на секунду прикоснуться к нему. Ноги отказывались слушаться, веки слипались, как будто их намазали суперклеем. Как только тело коснулось жёсткой, продавленной койки, сознание начало проваливаться в спасительную, бездонную темноту. Но... — Юр... Кхм... — раздался над ухом неуверенный, дрожащий голос. — Может, ты... ну... погуляешь там? Ненадолго? Никогда не отличавшийся мягкостью голос Жени сейчас звучал робко, как у провинившегося щенка. С чего бы это? Конев с трудом, с невероятным усилием приподнялся на локтях и, прищурившись, разглядел в полумраке комнаты рядом с Женей Иру Петровну. Та стояла, потупив взор, и нервно теребила край платья. Ах, вот оно что! Понятно всё с вами, товарищи. Демонстративно закатив глаза так, что они, кажется, описали полный круг, и накинув на плечи первую попавшуюся кофту, Конев показал рукой жест: «Проходите, мол, пользуйтесь, пока я добрый». Ноги подгибались, в глазах двоилось, но он, как зомби из американского фильма ужасов, покачиваясь, побрёл по тёмному коридору к нужной двери. Постучал. — Юра? — открыл дверь старший Володя, и по его лицу было видно, что он удивлён. На носу — очки, значит, не спал, думал о чём-то или читал. — Ты чего не спишь? Отбой был пятнадцать минут назад. Режим нарушаешь, батенька. Конев молча прошёл в комнату и рухнул на свободный край кровати, удостоившись максимально удивлённого, почти шокированного взгляда от младшего худрука, который, оказывается, тоже не спал, а читал какую-то брошюру при свете настольной лампы. — Летнее обострение любви, — выдохнул Конев, имея в виду Женю и Иру, оккупировавших его комнату. Давыдов-старший не сразу понял, а когда до его уставшей, но всё ещё острой головы дошёл смысл этой краткой, но ёмкой характеристики, он захохотал. Хохотал тихо, но искренне, сотрясаясь всем телом. — Я не понял, — поднял руку младший Володя, чувствуя себя полным идиотом. — Что за шутки? Объясните! — Да так... — отмахнулся Давыдов, всё ещё давясь смехом. — Наши внутренние шутки. Не бери в голову. — Он повернулся к младшему с хитрым, многообещающим прищуром. — Вов, пустим этого бедолагу к нам на одну ночку? А то его, видишь ли, из собственной комнаты попёрли. Там теперь... э-э... любовь гнездо вьёт. — Что, серьёзно? — младший отложил брошюру и уставился на Юру. — Женя и Ира? — Ага, — кивнул тот. — Застукал, можно сказать, на месте преступления. Пришлось ретироваться. — Ну дела... — протянул Худрук. — А Женя-то, Женя! Молчаливый, скромный... А туда же. — Это он только с виду скромный, — усмехнулся старший Володя. — На деле, видимо, тот ещё сердцеед. Ладно, Вов, не томи. Пустим товарища? Младший Володя, быстро уловив игривый тон, язвительно пожал плечами, изображая из себя строгого хозяина. — Ну, не знаю, не знаю... Место, конечно, есть. Но условия... — он задумался, потирая подбородок, — ...условия будут жёсткие. Во-первых, никакого храпа! Во-вторых, если будет пинаться во сне — вылетит мгновенно. И в-третьих... — он сделал паузу, — ...расскажи, о чём вы с тем Юрой говорили сегодня? Ну, с молодым? А то я видел, как вы с ним у кустов стояли. Юра и старший Володя переглянулись. — А ты наблюдательный, — хмыкнул Конев. — Ладно. Расскажу. Но только если подушку дашь. Моя там, у Жени осталась. — Дам, дам, — махнул рукой младший, пододвигаясь. — Давай, колись. Юра вздохнул и начал рассказывать. О том, как его юное «я» подошло к нему, заинтересовавшись музыкой. О Бетховене, о «Жизели», о странном ритме, который тот отбивал палкой. Младший Володя слушал, затаив дыхание. — И что, он правда так хорошо разбирается? — спросил он, когда Юра закончил. — Лучше, чем ты думаешь, — ответил тот. — У него талант. Настоящий. Только ему нужно... помочь его не потерять. — Помочь? — переспросил Худрук. — А чем? В комнате повисла тишина. Каждый думал о своём. За окном стрекотали сверчки, где-то далеко лаяла собака. — Ладно, — нарушил молчание младший Володя. — Держи подушку. И спи давай. Завтра новый день. Юра взял подушку, прижал её к груди и вдруг, повернувшись к старшему, спросил: — А ты чего не спишь? Думаешь о чём? Володя снял очки, протёр уставшие глаза. — Думаю... — он помолчал. — Думаю, что мы тут натворили. И что будет дальше. — А ты не думай, — вдруг сказал младший, удивив их обоих. — Ты просто живи. Здесь и сейчас. А там... — он махнул рукой в темноту, — ...там видно будет. За эту фразу он тут же получил от старшего Володи удар подушкой, а от Юры — одобрительный кивок. — Мудро, Вов. Очень мудро для твоего возраста. — Я вообще-то не глупый, — обиженно буркнул тот, но было видно, что ему приятно. — Дураки... — нарочито обиженно хмыкнул Конев, зарываясь лицом в подушку, но в темноте было видно, как он довольно улыбается, чувствуя, как напряжение этого долгого, странного дня потихоньку отпускает его. Он закрыл глаза, вдыхая запах старого дерева, пыли и присутствия Володи — такого родного, такого необходимого здесь и сейчас. И хотя завтра предстоял новый день, полный неизвестности и, возможно, новых парадоксов, сейчас, в этой тесной комнате, было хо-ро-шо..