Человеку нужен человек.

— Зеркало? — неуверенно переспрашивает Миронов. — Типа того, — в тон ему отвечает Максим. Вот и время на подумать у Александра Михайловича истекло. Инициативы дождался. Если бы можно было сейчас провести между ними лезвием ножа, послышался бы треск разрезаемого напряжения и неловкости. Александр Михайлович в полнейшем недоумении. Надо бы поблагодарить, но слова не лезут, поэтому он лишь нелепо открывает и закрывает рот. Казалось бы, он тут взрослый, да ещё и преподаватель, именно ему следовало бы разрядить ситуацию, но он только усугубляет её своим молчанием. Теперь на лице Максима отражаются не только растерянность и страх в ожидании реакции, но и те самые искры эмоций, что вспыхивают в его голубых глазах перед тем, как он сбегает. Он сомневается. Он хочет уйти. — Спасибо, — наконец отмерев, произносит Александр. — Очень неожиданно. Я даже не знаю, что сказать. О нет, он знает. «Где Максим нашёл деньги? Сколько он потратил? У него же ни гроша в кармане! Зачем эти траты и внимание, когда ему нужно, наоборот, отдаляться? И как он вообще до этого дошёл?» — Ну, вот. Не за что, — не зная, что добавить, говорит Веренин. — Можно вопрос? — не выдерживает Миронов. На самом деле у него их целая куча, но, возможно, он успеет выведать ответы чуть позже. — Конечно, — довольно легко соглашается Максим. «Вот бы ты так же легко согласился на следующий...» — Поможешь довезти до дома? Я на машине, потом смогу подвезти тебя, куда скажешь, — спрашивает Миронов, состроив самое располагающее выражение лица. Максим думает вечность. Бросает взгляд на коробку, что выставил перед собой, затем — на часы на стене. Выуживает кое-как телефон из кармана, заглядывает и туда. Неуверенно качается на месте, но в итоге, с тихим «ладно», передаёт коробку преподавателю и направляется за ним. Пока они идут, Александр негромко выговаривает ему за то, что тот таскал такую тяжесть по всему университету. Возможно, ему только показалось, но в какой-то момент Веренин едва заметно улыбнулся. Возможно.

***

— Не против, если я что-нибудь включу из своего? — буднично спрашивает Пис. — Да, нормально, — отзывается Веренин, хотя его это мало волнует. Очевидно, что так мужчина хочет разбавить возможное напряжение, но Максим старается об этом не думать, увлечённо разглядывая салон. Ему с трудом удаётся скрывать любопытство, но пару минут назад, пока обладатель этой Ауди пытался уложить зеркало, Веренин не мог оторвать взгляд. Ведь это место пропитано Мироновым, пожалуй, даже сильнее, чем его квартира. Салон хоть и компактный, но продуман до мелочей: даже салфетки и жвачка лежат так, будто им отведено строгое место. Сиденья гораздо удобнее чем в метро, что неудивительно, но Максим так отвык от комфорта, что оказывается непривычно. Но всё же лучше холодного бетона крыши. Музыка, что включил Миронов, явно русская, но исполнителя парень не знает. Хотя, возможно, стоило бы — симфония строк и мелодии звучит впечатляюще. «Так вот, какой у него вкус. Неплохо.» — Куда тебя потом отвезти? Ты спешишь? — интересуется мужчина, немного испугав притихшего Максима. — Мне бы домой бы поехать. К сестре, — сам не понимая зачем, добавляет парень. — К сестре? Как зовут? — уточняет Александр, прощупывая почву. — Машенька. Она там одна уже долго. Побуду с ней. Странное чувство одолевает Максима. Он о таком не говорит. Но он хочет говорить. С ним. Всё же это именно он, Веренин, бессознательно сделал первый шаг. Сейчас самое время не упускать шанс. — Могу спросить, почему она одна? Вы живёте вдвоём? — осторожно интересуется мужчина, постукивая по рулю в такт мелодии. — Нет, — отрезает Веренин, но тут же сникает. — Просто у нас… некоторые сложности в семье. Я не очень хочу об этом говорить. Хочет. Хочет кричать, если честно. За себя. За сестру. Но не может. Не сдержится, сорвётся. Не за этим он здесь. Не для того, чтобы грузить. Поэтому он просто отворачивается к окну, лишь бы не встречаться взглядом с водителем и доехать в тишине. Но Пис не планирует заканчивать диалог — вместо этого он переводит тему на себя: — Я понимаю. У меня тоже. — Но мне казалось, вы живёте один, — поразмыслив, произносит Максим. Он не припоминает никаких следов других людей в квартире мужчины. Только фотографии с другом и машиной. И ещё одна, будто обрезанная. — Один. С недавних пор, — осторожно начинает Миронов. Собирается с мыслями пару секунд, прокручивая недавний диалог с Русланом в голове, и затем, так же невозмутимо, продолжает: — Помнишь, как я разозлился из-за коробки, что ты нашёл? — Да, простите. — Не извиняйся. Ты не знал. Она в память о моей дочери. Максима словно окатывает холодной водой. «В память» значит, что её больше нет? Или он всё не так понял? Миронов замолкает, и эта пауза только усиливает неопределённость. Ждать продолжения или спросить? Но как заставить себя говорить, если Веренин совсем не был готов к таким откровениям? Мозг способен только вслушиваться в слова песни, звучащей в салоне: В этом году я вёл себя плохо — не слушался, так себе кушал Дедушка, ты будешь в ужасе: как в прошлом году, даже хуже — Она погибла два года назад, — наконец произносит Александр. Если бы Максим осмелился заглянуть ему в глаза, то увидел бы невероятную боль, что не утихает даже спустя столько времени. Заострённые скулы, гуляющие желваки. Так выглядит скорбящий человек. И как они дошли до этого? Два тоскующих и раненых человека сидят в одной машине, зачем-то делятся сокровенным, пока везут зеркало к одному из них домой. — Мне очень жаль... — хрипло выговаривает Веренин. — Как её звали? — Эмилия. Эмилия. — Очень красивое имя, — едва слышно шепчет парень. Ноль выводов из ошибок прошлого Только выводок новых грешков ещё взял на душу Как же Александр Михайлович с этим справляется? Максим не может представить, как такое вообще можно пережить. Если бы что-то случилось с Машенькой — он бы просто не выдержал. Потерял бы единственный смысл жизни, единственную нить, что связывает его с реальностью. К глазам подступают слёзы, что не получается скрыть. От одной только этой мысли и от сочувствия к Миронову. Сколько же на самом деле он пережил? — Максим, только не плачь, пожалуйста, — боясь, что сам не выдержит, произносит преподаватель. — Простите, я просто… Простите, — выдыхает парень. Пожалуйста, положи для меня меня нового в свой мешок А я залезу на табуретку и прочту тебе свой стишок — Не извиняйся, — снова просит Миронов, — я сам это начал. Просто... Она очень похожа на тебя. Максим замирает. Он не понимает, зачем это было сказано. Не понимает, чем они похожи, но чувствует, что сейчас совсем не время об этом спрашивать. Будто знает, что это может что-то изменить. Он осмеливается лишь задать самый интересующий его вопрос: — А что случилось с ней? Вы можете не отвечать, если не хотите. — Врачебная ошибка, — сухо, будто на автомате, отвечает Пис. — Обычная детская болячка, неверный диагноз, ничего нельзя было сделать. Мы просто опоздали. Одинокая слеза скатывается по щеке. Кожа на руле с треском сжимается под пальцами. Стрелка спидометра ползёт вверх. Минута. Всё снова встаёт на свои места, будто ничего и не было. Контроль. Это неправильные разговоры, в неправильном месте и с неправильным человеком. Но у них всё с самого начала было по-другому, да? Я всё исправлю, эй, починю и налажу Если снег новогодний на прошлогодние грабли не ляжет — И у вас теперь проблемы в семье? — осторожно спрашивает Максим, пытаясь сложить картину воедино. Он почему-то знает, что ему ответят. — Бывшая жена сошла с ума, — усмехается Миронов. — Хочет отобрать у меня всё. Втоптать в грязь. Мы с Русланом занимаемся судебным процессом уже около полугода, если не больше. Грусть в его голосе сменяется яростью. Максим каждой клеточкой тела чувствует напряжение, будто вся злость мужчины сконцентрирована на нём, здесь, в этом тесном салоне. Но это не так. Мозг понимает, но инстинкты, заглушённые, но не забытые, кричат: беги. Но некуда. Так что я не замечу до боли знакомых зубцов под подошвой, м-м Если следующий год, как всегда, снова вдруг не окажется прошлым — Ты спрашивал про моё тату, — мгновенно переводит тему преподаватель. — Я про воронов. Максима хватает только на то, чтобы кивнуть, надеясь, что это заметят. — Отчасти ты был прав. Вороны действительно считаются вестниками смерти, но ещё это умные и смышлёные птицы. У меня набито несколько до локтя, но на костяшках всегда виден лишь один. Он слаб, но не одинок в окружении стаи. Больше объяснений не требуется. Максим понимает, насколько много вложено в это тату. Ведь он такой же. Так же слаб, изранен и потерян. Но как бы ни казалось, что всё напрасно, он не один. Стоит лишь оглянуться вокруг. Они одинаковые. Красношубый Всевышний пролез бы в трубу и под ёлкой меня положил Классный был бы подарок, жаль его я не заслужил — Вы мне покажете? — робко интересуется Веренин, сам не понимая, зачем просит. — Если хочешь, покажу. — Спасибо, — искренне говорит Максим. Стоит только перевести взгляд в окно машины, как перед глазами возникают знакомые высотки. Веренин понимает: сейчас он, скорее всего морально, поможет занести зеркало, а затем они поедут дальше — к его дому. Александр увидит его район. Почему-то это навевает страх. Будто что-то личное открывается. Запретное. Но разве может парень так думать после того, как ему открылись? Разве он имеет на это право? Максим понимает, что нет. Но он всё ещё не готов выдать место жительства, потому что страх за сестру берёт вверх. И тут приходит мысль. Он может приоткрыться так же, как только что это сделал Пис. Погрузить его в часть своего мира без риска. — Хотите, я вам кое-что покажу? — тихо-тихо спрашивает Максим. — Законное? — настораживается Миронов и тут же осознаёт, как глупо это прозвучало. — Да! Ничего такого, — быстро оправдывается парень. — Хорошо, показывай. — Здесь не получится. После того, как разберёмся с зеркалом, можете отвезти меня не домой? — Только скажи адрес, — без лишних вопросов соглашается Александр, хотя внутри всё протестует. Не то чтобы он считает Максима неблагополучным, скорее, его настораживает то, что ему собираются показать. Миронов прекрасно понимает, что сам открылся гораздо сильнее, чем предполагают их отношения, но теперь боится представить, как откроется собеседник. А судя по всему, именно это он и хочет сделать. Сам напросился. Хоть бы не совершить ошибку.

***

— Мне кажется, или ты ты говорил, что всё будет законно? — нервно спрашивает Миронов, наблюдая, как Максим пытается открыть дверь на крышу. — Вы боитесь? — с долей насмешки откликается Веренин. — Я? Ничего подобного! Но она же не просто так закрыта. Там опасно, если ты вдруг не знал. — Если вы не будете сейчас включать строгого преподавателя, то я буду очень рад, — справившись наконец со старой дверью, просит парень и жестом приглашает Писа вперёд. Струи ветра приятно ласкают кожу, хотя мужчина знает — ещё чуть-чуть и станет прохладно. Крыша не выглядит обжитой: ни бутылок, ни бычков — только обшарпанные кирпичные выступы и полное, даже пугающее спокойствие. Это место либо опасно, либо, наоборот, идеально подходит для уединения. — Боже, да тут всё будто сейчас развалится! — пытаясь быть взрослым и разумным, бормочет Миронов. — Ничего не развалится, хватит трусить. Я тут часто бываю, и ничего не случилось — уже откровенно подтрунивает парень. Возможно, Александр Михайлович действительно боится, а потому слегка приукрашивает состояние крыши. Да, дом довольно старый, и всё вокруг не внушает доверия, но куда-то провалиться вряд ли возможно. Больше пугает спокойствие Максима, которое словно укутало парня с головой. Тут куда не глянь — одинаковые панельные коробки, серость и уныние. Мужчина совсем не ожидал оказаться в такой обстановке, когда вёз их по адресу. Очевидно, это место имеет какое-то значение в жизни парня, раз он затащил их сюда. Но почему именно крыша? — Вы хотите что-то спросить, я же вижу, — говорит Веренин, внезапно оказываясь рядом. Миронов и сам не заметил, как подошёл почти к самому краю и уже несколько мгновений просто смотрит вдаль, с немым вопросом на лице. — Читаешь людей? — Умею наблюдать, — отвечает Максим, тоже устремляя взгляд вперёд и садясь на выступ, свесив ноги. Миронов с опаской следит за этими телодвижениями, но пытается смириться с мыслью, что никакие замечания о безопасности тут не помогут. Это же не он здесь впервые. Размышляя пару секунд, он аккуратно опускается рядом, но всё же чуть дальше от края. Падать с крыши дома не входило в его планы на вечер. Cascadeur — Meaning (Choral Version) Тем временем солнце уже начинает клониться к горизонту, но пока недостаточно, чтобы назвать это закатом. Лучи только готовятся исчезнуть с неба, освобождая место для луны, и это прощание тянется так долго и лениво, будто сама природа даёт сидящим на выступе людям чуть дольше побыть вместе. Всё это так странно. Ещё совсем недавно Миронов всерьёз подумывал забыть о Веренине и выкинуть назойливые мысли из головы. Ещё вчера он собирался прислушаться к советам Руслана и усмирить просыпающиеся чувства. А теперь он сидит здесь — в месте, важном для Максима. Тот поделился частью себя и, возможно, ждёт ответного шага. И вместо того чтобы распутывать клубок, он позволяет ему запутаться сильнее. — Почему крыша? — задаёт наконец вопрос Миронов. — Вам длинный рассказ или покороче? — так же безмятежно интересуется Максим, не отрывая взгляда от горизонта. — Я выслушаю столько, сколько ты готов рассказать. И это больше, чем разрешение. Это значит: «Доверься мне так, как считаешь нужным. Даже если я доверился сильнее». — Я переехал сюда несколько лет назад с семьёй. Мы раньше жили в Чернигове. Это Украина, — дождавшись кивка, Максим продолжает: — Были свои причины для переезда, но с тех пор многое изменилось. Сейчас мне нужно думать о будущем Машеньки, поэтому я стараюсь совмещать работу и учёбу. Там постоянно много народа, а я не особо люблю толпу. Да и людей в целом. Максим не всегда был таким. Раньше он любил и людей, и оживлённые улицы. Раньше он дышал звуками кипящей жизни и утопал в мелодиях инструментов. Но жизнь показала, что нужно остерегаться, не высовываться и слишком рано повзрослеть. А окунуться в прошлые воспоминания сейчас — значит начать чувствовать больше, чем он готов. Случайный вопрос Писа спасает: — А Сергей? Он же, ну, — пытается подобрать слова Миронов, чтобы это не прозвучало странно, — довольно громкий? — Он, наверное, исключение. Я и сам не знаю, как так вышло, просто мы сумели найти баланс, — отвечает Максим, впервые в полной мере осознавая, насколько Бурый важен в его жизни. — Так вот. Я хотел найти какое-то место, где мог бы побыть наедине с собой, без вечной шумихи. Иногда могу позволить себе задержаться на работе, чтобы убраться. Раньше много времени проводил в лаборантской — там, где мы с вами пересеклись. У Серого тоже могу побыть кухаркой, но у него пёс, которого я стараюсь сторониться, — усмехается парень, с теплом вспоминая Гранда и вечные переполохи дома у Серого. — И ты нашёл крышу, — подытоживает Пис. — Мне больше нравится «жожа», — поправляет Максим. — «Жожа»? — Это ничего не значит. Просто нравится её так называть, — пожимает плечами парень. — Красиво, — произносит Александр, переводя взгляд на лицо Максима. Смотрит на переливающийся в закатном свете цвет глаз, потом — на губы, чуть приоткрытые. Невероятно красиво. Поднимается к едва заметным веснушкам, спускается к ладоням, что мирно лежат на коленях. Думает о том, как он раньше не замечал всего этого в других людях. Будто только с появлением Веренина такие, казалось бы, незначительные детали начали бросаться в глаза. Цепляет взглядом вьющиеся пряди русых волос, почти инстинктивно тянется кончиками пальцев, желая заправить их за ухо — и за секунду до этого слышит: — Да, красиво. Веренин соглашается, думая, что речь о виде, и вздрагивает, когда тихое «спасибо» звучит слишком близко. Слишком громким шёпотом в этой тишине. Он поворачивает голову в сторону преподавателя, а тот, в свою очередь, успевает всё же заправить прядь за ухо. Максим бросает быстрый взгляд на губы мужчины, начиная ощущать нарастающую панику, но не может заставить себя отпрянуть. Что-то его удерживает. Возможно, именно цепляющий взгляд шоколадных глаз напротив — спокойный и тёплый. Будто их обладатель не хочет напугать или сделать больно. Будто всё это важно и трепетно. — За что? — в самые губы спрашивает парень. — За это мгновение, — отвечает Миронов и легко касается губами его губ. Любовь — это красивое слово, которое придумали для растущего либидо. Всего лишь пропаганда, созданная правительством через СМИ в целях поддержания института брака. И родители Максима — живой пример. Но почему-то сейчас он не может прокрутить у себя в голове эту истину, которой придерживался всю сознательную жизнь. Сейчас он не в силах сказать себе: «Нет, это просто иллюзия». Он чувствует шершавые губы и отросшую щетину, касающиеся его лица. Но это не противно. Он всем нутром ощущает учащённое сердцебиение тела напротив. Его собственное сердце бьётся так же быстро. Максим даже чувствует, как Александр Михайлович слегка наклоняется навстречу, стремясь быть ещё ближе. Он не хочет отстраняться от этого невесомого касания, ведь почти ничего и не происходит. Почти детский поцелуй, который в любой другой ситуации ничего бы не значил. Никто из них почти не двигается, боясь спугнуть момент. Александр Михайлович не давит, но и Максим не отступает. Они просто сидят настолько близко, что дыхание становится общим. Губы просто касаются губ, почти незаметно приоткрываясь навстречу. Кажется, будто можно почувствовать сладость кончиком языка, если провести по коже хотя бы один раз. Но не сейчас. Может быть позже. В эту секунду никто не решается на большее — только чуть сильнее раскрыть рот и без напора углубить поцелуй. Не так, как фильмах, а трепетно, едва двигаясь. Но они делают шаг навстречу. Большой шаг, значащий слишком многое. — Я всё-таки куплю тебе резинки для волос в обмен на зеркало, хочешь? — всё ещё невесомо соприкасаясь губами, шепчет Пис. — Хочу, — так же тихо отвечает Максим, пытаясь привести дыхание в норму. И это значит: «Мы ещё встретимся».