Воспитанная жестокость

      Ни один из уголков этой мрачной планеты не отличался друг от друга совершенно ничем.       Все вокруг настолько гармонировало друг с другом, что иногда было сложно заставлять свой мозг периодически вспоминать, что мир за пределами атмосферы Гьеди Прайм не черно-белый. Бледные до невозможности люди словно расплачивались за белоснежный оттенок своей кожи окружающей их повсюду беспросветной тьмой, которая словно пробиралась им в души и прорастала там, занимая все больше места в их душах.       Если сначала такое количество цвета было просто непривычным, потом пугающим, а затем и вовсе, смирившееся с отсутствием других оттенков, сознание начало признавать такое окружение даже красивым. Тоска по радуге все еще была ощутимой, но привыкший к однообразию глаз теперь не так просто смог бы оценить красоту других оттенков.       Хрупкая фигура девушки, в развивающемся от спешных шагов платье, одиноко подбиралась к невысокому зданию с плоской крышей. Неподобающее герцогине, ничем не оправданное желание покататься на лошадях наверняка стоило подавить, а не наоборот, поддаваться порыву. Уже подходя к конюшне Кира гадала о том, удалось ли руке Харконненов добраться и до этого места. Неужели все животные в стойлах будут похожи на шахматные фигуры, строго окрашенные в отведенные им цвета? Или в отношении животных отношение было не таким жестким и правители позволяли себе вспоминать о других цветах?       Мысли о подобных глупостях помогали занимать голову Киры, занимая таким образом то место, какое могли забрать метания от одного к другому. Умрет она или нет, будет счастлива или свихнется от горя, будет рожать как кошка или вообще останется старой девой, было решением, не подвластной ей самой. Будучи безвольной марионеткой в чужих, влиятельных руках ей оставалось только подчиняться и принимать любые позы, в какие ее поставит кукловод.       Положение любой другой женщины, если судить грубо, отличалось от ее только тем, что их судьбой распоряжались родственники, иногда все же обеспокоенные будущим своей сестры или дочери. Когда же твоя жизнь зависит от воли императора, для которого одна отдельно взятая жизнь уже давно мало что значит, надежды на счастливый финал только ими и остаются.       Да, лошади были и правда черно-белыми. Масти разные, но цвета все еще сохраняли общее настроение планеты и не выбивались из привычных оттенков. Вид, открывающийся любому гостю конюшен выглядел почти как издевательство. Неужели это и правда возможно? Если общую мрачность можно объяснить уровнем экологии, то вот таких совпадений точно не бывает. Барон самый настоящий псих, раз раздает указания вроде соблюдения общей палитры даже в таких делах. Такой дотошный подход даже к самым незначительным деталям и раздражал, и страшил одновременно.       Если издалека, для неопытного взгляда, все выглядело просто как интересный вкус хозяина, то в близи было сразу видно, как плохо здесь зверям. Держать таких жеребцов в неволе, на такой планете, погрязшей в мусоре и лишенной хоть каких-нибудь полей! Лишенные солнечного света, лошади быстро чахли, явно выращенные на других планетах, в лучших условиях.       Ожидаемых звуков вроде стука копыт или фырканья не было, поникшие животные не тратили сил попусту. Кира привыкла к тому, что шерсть лошади переливается на свету, словно дорогой шелк. Живущие в Харконненских стойлах жеребцы имели напротив, пугающе болезненный вид, хотя явно были очень дорогими лошадьми с идеальной генетикой, раз попали во владения Великого Дома. Захотелось от души треснуть тому, кто это устроил, но даже при большом желании осуществить задуманное все еще проблематично.       — Подсадить?       Кира чуть было не обернулась, но заставила себя успокоиться и сохранить внешнюю невозмутимость.       «Стоило подумать о насилии, как главный амбассадор этого слова объявился на горизонте»       Вместо ответа девушка взяла яблоко, и осторожно поднесла его к морде жеребца, стоящего к ней ближе всех. Лошадь лениво, но не от незаинтересованности, а отсутствия сил, принялся уплетать угощение, одновременно радуясь ласке женской ладони, поглаживающей ее морду.       — Ваши лошади едят с трудом, о каких поездках ты можешь думать?       Ее голос звучал ровно так, как она и хотела, язвительно и грубо. Все, чего касалась рука Харконненов быстро угасало, теряло краски и вскоре окончательно погибало.       — Тебя злят грустные лошадки, или то, что ты никак не можешь на это повлиять?       Неприятный голос отозвался внутри неприятной дрожью.       Он ведь прав, как бы не хотелось придумывать отмазки для самой себя. Киру печалили многие вещи, но больше других — полная невозможность на что либо повлиять. И вот сейчас, тот факт, что она может лишь наблюдать за чужими страданиями, но не избавить несчастных от них, вызывал целую бурю чувств, смешивающихся во что-то несвязное и непонятное, не объяснимое одним словом. Приступ тоски пришлось подавить, старательно засовывая неприятные чувства куда поглубже.       То, как просто и расслабленно звучал его голос, какой вальяжной была поза юноши — все только раздражало еще больше, потому что подчеркивало насколько ему наплевать на происходящее, хотя он может изменить все лишь сказав два слова. Фейда совершенно точно устраивает вид теряющих силы животных, словно это норма и по другому быть не может.       — А тебя судя по окружению, злят веселые лошадки?       Стараясь не сбавлять тона, девушка продолжила изо всех сил язвить. Нужно сменить направление беседы, чтобы уйти подальше от неприятных герцогине тем. Это проще, чем открывать душу, да и публика явно была не их тех, что пустит скупую слезу в ответ на откровения. Да и вообще, способны ли слезы заставить на-барона смягчиться? Кира попробовала представить его маленьким, капризничающим или чем-то недовольным. Почему-то в голову приходили образы ребенка со зловещим лицом и столовым ножом в зажатом кулаке, а не слезливого мальчика, измазанного соплями.       В голову пришел неожиданный вопрос, который был озвучен раньше, чем Кира успела обдумать, насколько вообще безопасно такое спрашивать.       — А ты давно плакал последний раз?       Фейд-Раута не стал скрывать свой ступор и медленно моргнул, не отрывая взгляда от лица собеседницы.       Стоящий неподалеку мужской силуэт начал постепенно увеличиваться, расслабленно приближаясь к своей собеседнице. Он медленно но уверенно, словно окутанный мыслями, поднял руку к ее лицу, невесомо коснулся пальцами подбородка, несильно надавливая на него снизу вверх, вынуждая посмотреть на него.       Кира поняла, что это первый шаг к тому, чтобы снова стать пленницей, полностью подчиненной власти на-барона, так что решила спастись пока не стало слишком поздно. Когда девушка тряхнула головой, чтобы сбросить с себя невидимые оковы, а с ними и вполне себе видимые пальцы со своего лица, Фейд растерял запас нежности и не позволил освободиться. Теперь бледная рука не грубо, но очень настойчиво схватила ее за лицо, вынуждая поднять глаза и посмотреть на него.       Разозлившаяся девушка встретилась взглядом с задумчивым на-бароном. Он откровенно рассматривал ее, как диковинную зверушку, не ослабляя хватки.       Не смотря на то, каким холодным выглядел, прикосновения его всегда отзывались жаром во всем теле, что и злило и привлекало одновременно.       Чтобы вернуть себе хоть какой-то контроль, девушка обхватила ладонью мужскую руку, но полностью обхватить ее не получилось, слишком крупным был юноша. Зато теперь она ощущала тепло его тела, твердость мышц под тонкой кожей и выпирающие вены. Вместе с этим прикосновением пришло и осознание, очевидное, но от того не менее пугающее.       «Он может сломать меня двумя пальцами, если захочет. Правда пока не хочет…»       — Как могут умещаться в одном человеке такая красота в сочетании с полным отсутствием чувства самосохранения?       Фейд выглядел так, словно разговаривает сам с собой, совершенно забыв о том, что его собеседник вполне себе слышит его и в целом нормально функционирует. Словно в контраст на его холодную отстранённость, Кира в это время старалась не покраснеть, не сумев равнодушно отнестись к его словам. Только что на-барон назвал ее красивой.       «Да, сказал что ты красивая и беспросветно тупая, не смей терять голову как девчонка!»       — Спящий ты мне нравишься больше.       — В следующий раз исправлю оплошность и обязательно взбодрюсь, когда ты снова окажешься в моей постели.       Кира не сумела сдержать эмоций внутри и перестала следить за своим лицом, так что сейчас смотрела на юношу с выражением шока и не понимания.       «Как мы с угроз перешли на флирт? Или такие фразочки у него входят в раздел предупреждений?»       Сильная рука сместилась с подбородка, скользяще опустилась ниже, вдоль шеи. Легкие касания отдавались в теле приятной дрожью и мурашками, а желание получить больше его тепла начало заполнять голову, вытесняя любые другие мысли. Когда мужской палец невесомо прошел вдоль выпирающей ключицы, Кира заставила себя скинуть его руку со своего тела. Оставалось только надеяться, что Фейду не удалось заметить проблески сожаления в ее движении.       — Прошу меня извинить, на-барон, я должна готовиться к ужину. — Герцогиня сделала легкий реверанс, хотя по статусу не должна была, и на ходу развернувшись, направилась к выходу из конюшни, оставляя собеседника наедине с лошадьми.       — Ты забыла добавить «мой»!       Брошенная ей в спину короткая фраза чуть не заставила споткнуться, но девушка постаралась не изменять темп ходьбы, хоть и возникло желание убежать от негодника подальше. Она не рассчитывала, что тот запомнит ее обращение, сказанное в минуту полного спокойствия и умиротворения, которое девушка почему-то ощутила в тот момент.       «Мой на-барон»       Захотелось сказать это вслух снова, прочувствовать короткое словосочетание со всеми его оттенками, сначала непривычными, а затем все более приятными. Как же это глупо, размякать от одного воспоминания о минутах спокойствия рядом с ним!       Законно ли ставить такие слова в одно предложение с человеком по фамилии Харконнен?       Раз ее лица не видно, значит можно позволить себе смутиться от того, что юноша так смело и нагло с ней играет. Больше раздражал не сам факт того, что их отношения похожи на кошки-мышки, а то, что мышкой пока была она сама. Фейд-Раута лениво гонял ее лапой, когда скучал, а она, как послушная зверушка смущалась, злилась и переживала в ответ на его хладнокровное спокойствие, с каким он заставлял девушку проходить через все стадии проживания эмоций. Возникло два противоречивых желания: одно просило убежать подальше, желательно в корабль и сразу в космос, а второе, требовало вернуть мужскую руку на ее ключицу.       «Чем все кончится, если однажды я не захочу его остановить?»       Возникший вопрос заставил впервые задуматься о том, насколько все-таки не нужно и не удобно ей продолжать эти игры с на-бароном. К чему это приведет? Она влюбится в него и будет грустно сидеть подле Верниуса, посматривая на его густую шевелюру и вспоминая одного лысого? А когда ее дети, герцог или герцогиня спросят Киру о первой любви, она станет с видом приятной ностальгии вспоминать о том, как мило он зарезал своих охранников, после чего вернулся нежиться в кроватку. Или расскажет о том, как однажды его руки сомкнулись на ее шее, прижимая к кровати, когда она без спроса вошла в его покои.       «Если продолжу углубляться в воспоминания, событий хватит на книгу «Как построить личную жизнь, попадая исключительно в неприятности.» Когда Шаддам лишит меня всего, буду зарабатывать на мемуарах. Поменяю Фейд на Вейд и можно выпускать в печать.»       Продолжая отвлекать саму себя глупостями, девушка дошла до самых покоев. Стража покорно расступалась перед ней, пропуская значимую гостью вперед. Без колебаний распахнув двери в свою спальню, герцогиня вошла в отведенное ей среди владений Харконненов помещение, неожиданно обнаружив на постели большую коробку. Банта на ней не было, но догадаться, что это подарок было не так сложно.       Кира с опаской подходила к собственной кровати, раздумывая о том, что может таится под темной крышкой. Не стали бы ведь недруги таким способом от нее избавляться, правда ведь? А если бы содержимое из любопытства увидела первой служанка? Риск не угадать с жертвой слишком велик, чтобы использовать такой вариант, значит открывать ее можно без опаски.       Она все еще осторожничая, медленно подняла крышку коробки и отложила ее в сторону, рядом с собой. Открывшийся на содержание вид ненадолго лишил возможности дышать, но скоро Кира вспомнила об этой необходимости и громко выдохнула. Руки сами потянулись к подарку, ткань заструилась и отозвалась на коже приятным холодком.       Прекрасное, черное длинное платье, сшитое идеально по ее фигуре.       Записки не было, но и сомнений по поводу отправителя тоже. Так Фейд хочет, чтобы она пошла в нем на ужин? Не будет ли это слишком красноречиво, учитывая, что до этого она специально надевала платья приглушенных, но не черных тонов? Или в этом и есть его главная пакость — посмотреть отважится ли она прийти в этом на важное мероприятие? Он снова играл с ней, чуть ли не прямым текстом бросал вызов.       Возможно, если бы это великолепное платье было чуть менее великолепным, она нашла в себе силы не идти на поводу этих детских негласных игр, и надела что-нибудь другое. Но на-барон буквально не оставил ей выбора.

***

      Уже будучи за огромным прямоугольным столом, она аккуратно посматривала на присутствующих. Место напротив нее было пустым, значит кто-то или опаздывает, или будет торжественно представлен перед тем, как пришедшие гости начнут трапезу.       Краем глаза Кира уловила Фейда, сидящего по правую руку от барона. Владимир занимал своей тушей место, на котором могли бы сидеть человека четыре точно. Черная струящаяся ткань облепила его тело, подчеркивая причины, по которым тот не мог двигаться самостоятельно. Сидящий слева от него Глоссу Раббан тоже глаз не радовал. Наследник выглядел еще более привлекательным на фоне ближайших родственников, но разрешать себе такие мысли не хотелось.       Забывшись, Кира поняла, что смотрит уже слишком долго, когда ее взгляд пересекся с обычно колючими глазами Фейд-Рауты. Сейчас он мрачным не выглядел, скорее наоборот, довольно осматривал свою гостью. Интересно, если бы мог говорить, что он сказал ей, увидев в своем подарке?       Если раньше герцогиня бы отвела глаза и напоказ отвернулась, то сейчас она держала с Фейдом визуальный контакт, едва заметно улыбаясь. Ее не купить одним платьем, но заработать мимолетную улыбку можно.       Наконец, барон Владимир, не поднимаясь с места громко проговорил:       — Уважаемые гости, с трепетом и почтением представляю вам моего дорогого друга и приближенного Падишах-Императора, Доминика Верниуса!       Сердце Киры упало в пятки под всеобщие одобрительные возгласы.