Встреча, вспыхнувшая ярким огнем

— А потом все мнимые надежды обрываются лишь её одними беспощадными словами.. Знаешь, что она отвечает? — Среднего роста мужчина, заправляет усталой рукой кудрявую копну коротких волос назад и слегка улыбается, наткнувшись на заинтересованный взгляд кареглазой брюнетки, которая стояла возле одного из стеллажей, заполненного футболками: она тут же кокетливо заправляет прядь длинных волос за ухо и, приподняв уголки пухлых, намазанных блеском губ в ответ, отворачивается. — Что ты полный идиот? — Есенин вздыхает, опираясь о деревянную, белую стойку ресепшена бедром, и ненадолго смотрит на коллегу, являющегося по совместительству ещё и другом, который пробивает очередной товар покупателя. — Именно, стоп... Серёжа! — Василий, стоящий за кассой, недовольно хмурится и прожигает несколько мгновений дыру в спине блондина перед тем, как спохватиться, вспоминая то, что он находится сейчас на работе и обслуживает покупателя, глядящего в экран собственного смартфона, и нетерпеливо постукивающего пальцами по его клавиатуре. Есенин оборачивается к нему и вопросительно приподнимает светлые брови в немом ожидании следующих слов: — Ну, если быть точнее, то ты оказался близок, но эта особа отвергла меня прямо на глазах у всех! — Ого! Действительно, драма, настоящая трагедия, я бы сказал. — Сергей раскрывает рот в притворном изумлении и тут же усмехается, замечая на лице брюнета явное раздражение: выслушивать очередные сопли и истории про абсурдные ситуации, в которые вечно впутывался его друг, было любимым занятием во время недолгих перерывов на работе консультанта магазина одежды. Известного на всю страну магазина под названием:«12 Storeez», что выпускал мужскую и женскую продукцию, начиная шерстяными, фланелевыми рубашками с элегантными плащами и тренчами, и заканчивая красивыми, разномастными туфлями, выглядывающими из-под точно таких же брюк, прямиком сотканных из шелка Pima. Уже разглядывая витрину этого магазина, можно подчеркнуть их фирменный стиль — это комфортные, базовые вещи, легко сочетающиеся как друг с другом, так и с другими «обитателями» гардероба. Данный бренд одежды занимался продажей модных, но довольно дорогих трендов, которые позволить себе купить мог далеко не каждый. И Сергей Александрович Есенин, являющийся работником магазина, иногда удивлялся тому, почему его, разгильдяя-пьяницу, тайно выпускающего в соцсетях собственные пылкие, чувственные стихи, до сих пор не выдворили отсюда, прощая ему поступки, порой противоречащие общепринятым нормам поведения в обществе, чего получалось избегать благодаря по-большей части вранью и покрывательству бухгалтерши, работающей здесь — Галине. Бениславская была сильной и мудрой женщиной, с коей блондин пережил за свои ещё короткие, молодые года довольно многое: они стали друг другу не просто друзьями-собутыльниками, а опорой, защищающей и протягивающей руку помощи в сложные жизненные минуты. Но единственное, что никто, даже благосклонная, терпеливая Артуровна, ему категорически не позволял здесь делать — это распитие спиртных напитков, что Сергей естественно понимал и не делал, выпивая лишь в клубах по редким выходным воскресениям или же сидя в одинокой, дешёвой квартире. Всё-таки работу с огромным трудом постаралась достать именно Галина, а терять довольно неплохой заработок и расстраивать девушку ужасно не хотелось, почему Есенину оставалось терпеть и довольствоваться тем, что имелось под рукой: умелый флирт с потенциальными, горячими и симпатичными партнёршами, которые после просили его номер или давали свой, примерка украдкой облюбованной им одежды только тогда, когда никто не видит, и острые шутки, и розыгрыши над другими коллегами составляли, казалось, основную часть работы Сергея. — Есенин, как это грубо. Между прочим, я ожидал поддержки от друга, — Наседкин намеренно выделил последнее слово, — а не оскорблений! У вас есть скидочная карта нашего магазина? — Покупательница лишь медленно кивает и протягивает нужный парню предмет, который он тут же перехватывает и прикладывает к специальному аппарату, что-то набирая на клавишах компьютерной клавиатуры. — С вас 10800 рублей, оплата наличная или безналичная? И может, хватит уже бездельничать, Сергей Александрович. — Риторически подводит продавец. Есенин с наигранной обидой цокает языком и отвечает ему: — Хочу напомнить вам, Василий Федорович, что сейчас мой по закону заслуженный обед, но я решил послушать твои сопли, которые оказались куда интереснее, чем растворимое капучино. — Поэт издает тихий смешок, когда замечает, как задергался чужой глаз из-за приступа раздражения, — клиента не задерживай, а то неудобно становится перед такой красивой дамой, — названная девушка смутилась и, оплатив товар, собрала пакеты и быстро упорхнула, оставив после себя лишь сладкий запах цветочных духов. — Ну не получается у тебя с женщинами, Наседкин! Не расстраивайся, есть же ещё и мужчины. Вдруг с ними выйдет! — Шутит Есенин и ободряюще стучит по плечу коллеги ладонью, поспешно уворачиваясь от яростного удара, направленного на него. — А ты в них будто разбираешься, придурок! — Так и есть. — Возомнил себя гребаным экспертом?! — Всё верно, — наигранно серьезно сказал кудрявый блондин, до сих пор забавляясь над жертвенным человеком. — Раз так, то может покажешь мне свое мастерство, коллега? — Наседкин хитро и ядовито усмехается, — Давай заключим пари: ты уломаешь за час на секс первого, кто сейчас войдет в магазин. — Да запросто, Ватсон! — Неожиданно загоревшийся спором Есенин заблестел бирюзовыми глазами и молниеносно повернулся в сторону прозрачных дверей, ожидая увидеть там миниатюрную барышню в шелковом коротком платье, прикрытым легкой белой шубой и на высоких шпильках, или же какого-нибудь высокого брюнета в полурасстегнутом плаще, из-под которого выглядывала бы белоснежная рубашка, облегающая сильную грудь. Но розовые очки мгновенно падают, разбиваясь в дребезги, как только перед ним предстает совсем иной, отличный от тех образ: это был темноволосый мужчина с небольшой бородкой и аккуратными темными усами, с презрительным, вечно анализирующим взглядом и плотно сжатым ртом. Это был образ, засевший в его памяти надолго и, укрепившись там спонтанной встречей, отзывался теперь отголосками обиды и злости. Это был его грешный плод, являющийся ещё и чертовой музой в последнее время, это была потаённая фантазия, что хотелось неимоверно исполнить и вкусить, несмотря на её гадкий привкус. К ней хотелось прикоснуться, несмотря на бурление опасной кислоты вокруг. Есенин сначала растерянно моргает, а после приходит в ужас от пронзившего мозг осознания, кем именно являлся этот человек, а именно — вечно угрюмым, холодным и бывшим редактором его произведений. — Лев Троцкий?... Твою мать. — Подожди, это тот самый скандальный журналист из «Российский газеты»? Он, кажется, раскритиковал твои стихи и назвал их... Хм, как же там было? — Василий, от заполнившего тело энтузиазма, аж весь поддался вперед, оперевшись руками о твердую поверхность ресепшена. — Заткнись. — Прошептал Сергей с подскочившим напряжением наблюдая за евреем, который уже медленно шагал по периметру магазина, изучая, нет, сканируя, собственными светлыми глазами вещи, развешанные по вешалкам: он познакомился с Троцким еще несколько лет назад, и первое время они даже неплохо работали, но после прочитанной Львом поэмы: «Страна негодяев», окончательно разругались и перебрались на разные баррикады, лишь по-тихому ненавидя друг друга сквозь неприятный скрежет в зубах. И по простому, обыденному совпадению или по воле великой, властной судьбы — два врага снова встретились, сойдясь на одном голом поле. — Оу, это значит то, что ты испугался? — Василий смерил друга таким взглядом словно прямо отвечал:«Теперь понимаешь, какого было мне?» Но Есенин не понимал. На данный момент он находился далеко от друга в перемешку с его чувствами и слишком близко к своему бывшему редактору, пронизывающему его невидимыми, острыми, жалящими кинжалами даже на расстоянии нескольких метров. Блондин распахивает глаза, не позволяя проклятой неуверенности захватить зрение, и гордо поднимает подбородок. — Ещё чего, ты за кого меня принимаешь, Вася? Говори условия. — Федорович довольно хмыкает и несколько секунд молчит, задумавшись, а после говорит: — Выиграю я — ты признаешь свою неправоту и покупаешь мне алкоголь. — Сергей закатывает глаза, наблюдая за довольно сощурившимся собеседником. — Твои? — Мне будет достаточно знания того, что мой любимый друг окажется неудачником. — Есенин, временно расслабившись, играючи подмигивает. — Ну всё! Пожмем руки. — Василий протянул извечно веселому мужчине ладонь, которую тут же сжала другая, — встречаемся здесь же. Только без фокусов, Есенин! — Над этим я еще подумаю, — тихо засмеялся Сергей, на что Наседкин, не сдержавшись, улыбнулся в ответ: — Надеюсь увидеть тебя с дорогим вином, Серёжа, запьем твое горе. — Коллега состроил наигранную гримасу сочувствия, на что блондин, полуобернувшись, показал тому язык, восклицая: — Да пошел ты, лузер! — Сергей уже полноценно отворачивается и начинает искать нужного человека, пробегаясь глазами по довольно огромному периметру помещения и людям, ходящим внутри него, но после двух долгих, абсолютно безрезультатных минут недовольно хмурится, на радостях уже подумав, что тот ушёл, так ничего и не выбрав. Сергей невольно ускоряет шаг, приближаясь к следующему ряду с мужскими рубашками, как тут же ощущает боль во всём лице и землю, стремительно уходящую из-под ног: он ругается себе под нос и, отшатнувшись, прикладывает руки к лицу. — Господи, вы можете смотреть, куда идёте? — Не зачем было выскакивать из-за угла... А, это вы, Сергей Есенин. — Александрович, слыша до боли знакомый голос, пропитанный раздражением, тут же поднимает взгляд, моментально встречаясь им с холодными льдинами чужих глаз, что обжигали сейчас не хуже кипятка. Блондин еле выдавливает кривую улыбку из непослушного рта, незаметно разглядывая мужчину в попытке восстановить позабытый и заброшенный далеко, на самую подкорку разума образ идола, овладевшего его и многими другими сердцами, но всё осталось прежним: то же выточенное из мрамора лицо с блестящими очками в черной оправе, сидящими на переносице большого носа; тонкие черные брови и точно такие же кудрявые волосы, красиво уложенные на голове в виде гривы; тонкая, словно прорезанная линия ядовитого и опасного рта, и сильная шея с выраженным кадыком, который оказался наполовину закрыт от излишнего внимания черным горлом облегающей водолазки. Совсем ничего не изменилось. — Не думал, что вы здесь работаете. — Троцкий бегло смотрит на него сверху вниз и быстро обходит, заставляя Сергея подавиться не только невысказанными словами, но и резким запахом собственного парфюма. Есенин раздраженно усмехается и качает головой, сразу оборачиваясь, и быстро догоняя Льва. — Честно говоря, я тоже не ожидал здесь увидеть такую занятую личность, — язвит в ответ блондин, но тут же замолкает, понимая смысл сказанного только в последнюю секунду и неловко кашляет: — Простите, не хотел вам грубить. Может я могу чем-то помочь? Подсказать в выборе одежды, её размере? Лев останавливается вместе с поэтом и плавно поворачивается в его сторону, а Есенин, умело пользуясь подвернувшимся моментом, рассматривает чужое, кашемировое серое пальто, которое довольно неплохо сидело на еврее, гармонируя с остальной одеждой, и которое зудящие пальцы страшно возжелали сразу снять, избавить от лишнего. Он царапает ногтями собственную кожу, решая не позволять противоречивым желаниям туманить и без того скачущие мысли, и лишь молча наблюдает за тем, как журналист, пожевав нижнюю губу, несколько мгновений выдерживает паузу, чтобы после громогласно заявить: — Хм... Да, пожалуй, мне нужна помощь. Можете позвать сюда другого консультанта, и больше не мешаться. — Такие четкие и лаконичные фразы, набатом прозвучавшие в голове, отдались звоном колокола, молниеносно разорвавшим ушные перепонки, и резанули по мягким глазницам лезвием гадкой усмешки, заставляя кудрявого блондина непроизвольно сжать зубы до трещин в белой эмали. Троцкий был притягателен в той же степени, как и невыносимо отторгаем — одним лишь брошенным оскорбительным словом он мог вывести из себя и вынужденно захотеть не слабо ударить этого грубияна. Но Есенин лишь медленно выдыхает и, сосредоточившись, снова пытается найти ответ на давно мучающий его вопрос: «Что придется сделать, чтобы добиться его блядского внимания за один час и не проиграть чертов спор?» Добиться внимания неприступной глыбы льда, название которой — Лев Троцкий — значило бросить вызов самой судьбе, а Сергей обожал идти наперекор правилам и каким-либо устоям. Он облизывает пересохшие губы — его уже будоражит от одной мысли о таком, а кожу обливает жаром, кажущимся горячкой. Поэт пробегается взглядом по стеллажам с дорогими товарами и снова резко возвращает его ко Льву, отвечая: — Простите, но чем же вас не устраиваю я? — Редактор, уже явно подумавший, что должного ответа так и не получит, собирался уйти, но услышав чужой голос, ухмыляется, откладывая задуманное на потом: — Не выполняете свои обязанности на работе должным образом. Да и просто вы мне неприятны, Сергей Есенин. — Цедит Троцкий, ядовито прищурившись, а Александрович невольно смотрит поверх его головы, куда-то в сторону ресепшена, представляя еще одну хитрую насмешку, посланную Наседкиным со словами: «Да уж, видел бы ты сейчас себя, Серёжа.» — Поверьте, я тоже недоволен таким раскладом событий, но остальной персонал сейчас занят, поэтому придется терпеть моё общество, — произносит парень и широко, довольно улыбается, складывая руки на подтянутой груди, когда замечает, как еврей с досадливо хмурится, явно пребывая не в состоянии принять правоту другого. Хотя, на самом деле, помимо него было ещё два свободных консультанта, которые так кстати рядом сейчас не находились, чем и воспользовался Есенин, слепо надеясь лишь на то, что Лев купится и поверит в такую откровенную ложь. Но шансы такого исхода находились возле критической отметки ноль. — Если вам, конечно, хочется выбрать подходящую и хорошую по качеству одежду. Троцкий молчит, и напряжённую тишину долгие мгновения прерывают только приглушенные голоса, раздающиеся из разных углов большого магазина: он пронизывает Сергея бирюзовыми глазами будто что-то обдумывая перед тем, как, наконец, сказать: — Что же, ладно, я поверю на слово, Сергей Александрович. — Блондин неосознанно приподнимает брови в удивлении, — я бы хотел приобрести себе новое пальто на следующий сезон, и несколько подходящих вариантов здесь уже получилось найти, но главная проблема в том, что пиджак с рубашкой ни к одному из них не подходят. — Троцкий повернулся в другую сторону, дабы найти выбранную им одежду и незаметно для Сергея ухмыльнулся, — сможете помочь или так и будете стоять столбом? Русский сдержался от невыносимого желания закатить глаза и, не теряя лишней секунды так нежданно подаренного ему шанса, двинулся вслед за извечно язвительным журналистом, уже мысленно пытаясь выудить из памяти подходящий комплект одежды для брюнета. — Пальто нужно на всю зиму и, я так понимаю, вы планируете носить его во время работы, каких-либо встреч или прогулок? — Они уже выходят из-за стеллажей, направляясь в практически самую центральную часть помещения. Лев коротко кивает на чужие слова. — И я езжу на машине. — Сергей запоминает всю полученную информацию и невольно приподнимает уголки губ вверх. — Отлично. Давайте тогда посмотрим сначала на то, что нашли вы, а затем, если мы не сойдёмся во мнениях, то я покажу вам свои варианты. — На лице молодого поэта проступает непоколебимая решительность с прямым намерением доказать, что Троцкий глубоко заблуждается в нём. И он сделает это во что бы то ни стало. С того диалога прошло уже около тридцати минут, за которые у Сергея получилось вновь договориться с довольно неприступным редактором хоть в чем-то, даже в таком незначительном, как одежда. И настолько увлекшись работой за эти тридцать минут, Есенин даже и не вспомнил об абсолютно других намерениях и настоящей цели: что бы обидного, резкого не говорил, и какую бы пакость мужчина не совершал — он, действительно, полюбил свое дело в равной степени с писательской деятельностью, и отдавался им всецело полностью. — Не думал, что скажу это вам, но спасибо, Есенин. Вы мне помогли. — Троцкий несколько секунд смотрит на него и тихо вздыхает, замечая победные искорки в чужих глазах. — Всегда пожалуйста, обращайтесь. — Есенин, прибывая в состоянии некой восторженности, медленно разворачивается, интуитивно опуская глаза на наручные часы, и вдруг перестает улыбаться, пронзенный внезапным пугающим осознанием приближающейся неизбежности: до конца спора осталось ровно двадцать пять минут. Вот черт! Зачем он только согласился на эту гребаную авантюру Василия? Но путь с разных сторон уже обрывал нити моста, подводя Сергея к лишь нелюбимому провалу. Русский, больше не задумываясь о последствиях, сжимает кулаки и подлетает к уже практически закрытой двери, остервенело хватаясь охладелыми пальцами за неё с противоположной стороны. — Подождите! — Есенин, видя выглядывающее и крайне недовольное происходящим лицо брюнета, отпускает серебряную ручку и невольно сглатывает. — Есенин, мне пока что не нужна помощь. — Сдержанно говорит настырному парню Троцкий, а Сергей лишь кусает нижнюю губу, лихорадочно обдумывая собственный следующий ход. — Прошу прощения, я просто хотел вам предложить еще одно пальто фирмы «Bravery». Оно сделано из кашемира и мягкой кожи. У нас в наличии есть несколько цветов, принести? — Есенин отлично помнил, что данная одежда подходила к осеннему сезону и была сделана из желтого и коричневого материала, а не черного или серого. Говорить такое оказалось совершенно глупо и опрометчиво со стороны поэта — это подтвердил Лев одной лишь своей догадливой усмешкой, раскрывшей тонкие губы. — Вы ведь до сих пор пишете про свою ненависть к власти, прикрываясь деревенскими стишками, Сергей Александрович. — Произносит еврей, утверждая, на что русский лишь натянуто улыбается. — Удивляюсь, как вас до сих пор не посадили за решетку за антиполитику в ваших произведениях. — А вас все так же ненавидят и хотят уволить с работы, Лев Давидович. — Есенин умолкает и дожидается нескольких секунд, пока мимо них проходит какой-то парень с вещами и сумкой в руках, и становится ближе к брюнету, шепча прямо в лицо. — Я не против власти, а против её методов управления обычными людьми. — Народ — это стадо, а стаду нужен кнут. — Лев впивается в него льдистым взглядом, наполненным раздражением. — Без него люди разбегутся, и наступит хаос. — Без пряника тоже ничего не выйдет. Народу нужно поощрение, помилование. Что же делать нищим, по-вашему? — Сергей глядит в ответ, ощущая каждой клеточкой тела ток искрящегося напряжения и азарта вокруг. — А, мните себя Гамлетом, Есенин. Сейчас в стране право есть у каждого, просто не все им пользуются, просто не хотят. — Еврей улыбается правым уголком губ. — Да, в законе это "право" написано. Только беднота так и не уменьшилась, потому что богачи и толстосумы забирают всё себе, не оставляя практически ничего нуждающимся, но вы просто не хотите этого замечать. — Огрызается блондин и прерывисто выдыхает в чужие губы последнее: — А знаете почему, Лев Давидович? Вы такой же.. — Он, воодушевленный, не может остановиться и хочет продолжить бросаться ядовитыми и выводящими все из-под контроля словами, но его грубо прерывает рука Троцкого, вцепившаяся в ворот голубой рубашки и грубо потянувшая вперед, во внутрь раздевалки. — Лев Давидович, что...! На целое мгновение картинка будто застывает в замедленной съёмке, и Сергей видит лишь чужие нахмуренные брови, затем трепещущие от нервозности веки и жар шероховатых губ на собственных: они неистово касаются плоти, прикусывая её зубами и голодно посасывая. Блондин тихо мычит и почему-то совсем не сопротивляется, когда его прижимают к стене спиной, крепко удерживая руки над головой, и нахально проникая в послушный рот языком, от чего злость и обида, вырвавшиеся из молодого сердца, изменяются на страсть и безудержную похоть, наконец, сбывшегося желания. Есенин несколько секунд наблюдает помутневшим взглядом за евреем, а после вдруг приходит в себя, начиная отвечать с тем же жаром, что и его оппонент: поэт ощутимо кусает чувствительную кожу, заставляя тихо шипеть, и сплетает их скользкие языки в ослепляющем танце. — Вы и в правду думаете, что я такой? — Сергей не успевает сообразить и хоть что-нибудь предпринять, как уже выгибается в спине из-за колена Троцкого, которое грубо протолкнулось меж его ног, медленно проезжая по полустоящему члену сквозь ткань джинс, и иногда задерживаясь на самой верхушке, чтобы дразняще надавить на неё. — Низкого вы мнения обо мне, Есенин. — с этими словами Лев прихватывает губами мочку уха мужчины и спускается к шее. — Я... — Поэт безуспешно пытается собрать мысли в кучу, но хмурится из-за расплавляющих тело приятных прикосновений, запрокидывая голову назад. — Не отвечайте. — Брюнет улыбается — он это нутром чувствует, каждым нервом. — Мне ведь тоже хотелось увидеть тебя снова. Чертовски хотелось попробовать такого несносного мальчишку на вкус.. — От весьма неожиданного откровения у Александровича тонкие, светлые брови возмущенно ползут вниз к переносице, дрожат и подкашиваются колени — Чокнутый.. — Шепчет Есенин и приглушенно ухмыляется, выдыхая из-за жадных губ, поедающих беспомощно открытое горло, в то время как теплые пальцы с несвойственной лаской оглаживают кожу запястий, до сих пор мягко ограничивая их от выполнения действий. Русский, застланным поволокой взглядом, наблюдает за действиями еврея, не до конца веря в то, что прямо сейчас он, совсем не сопротивляясь, отдается "врагу" в блядской раздевалке магазина одежды. Но даже так это кажется весьма просто потрясающей и приводящей в настоящий экстаз фантазией. В один момент Лев отстраняется от чужой шеи, поблескивая загадочным, нечитаемым выражением глаз в приглушенном свете лампы, висящей высоко, на стене. — Но тебе нравится. — И нога, до этого дразнящая напрягшийся член, неожиданно исчезает, а одушевлённые оковы отпускают вспотевшие руки поэта, изящными змеями уже сползая по груди к брюкам, и ловко расправляясь с металлической пряжкой их ремня. Есенин рефлекторно кладет ладони на крепкие плечи, облаченные в так и не снятое пальто, и облизывается, предвкушая дальнейший исход событий. — Я даже не соглашался.. — Сергей давится еле слышным стоном, задыхаясь из-за мозолистых пальцев, уже интенсивно растирающих красную головку его сочащегося предэякулятом пениса. — О черт.. — Тише, — напоминает еврей, начиная быстро двигать по мягкому, горячему стволу рукой, из-за чего поэт, еле сдержавшись от рвущегося наружу вскрика, закрывает себе ладонью рот, только усилием воли не падая прямо на мраморный пол, на коем отражается серая, темная тень ног, проходящих мимо. Блондин прикрывает глаза, невольно фантазируя о том, если бы их кабинка была не заперта, и замок поддался любопытному хозяину руки, показывая содержимое: наверное, тот смутился, с грохотом захлопнув дверь обратно, или же, совсем не удивившись происходящему, закатил бы раздраженно глаза, уходя. Есенин, приглушенно мыча в кожу, вымученно улыбается и подмахивает напряжёнными, влажными бедрами на встречу, ощущая, что оргазм, нарастая с каждой секундой, стремительно приближается к нему, заставляя низ живота скручиваться в толстые, тугие узлы наслаждения. — Давай, — хрипло говорит Лев прямо в губы и, цепляясь за их края острыми клыками, подтаявшим льдом глазниц, приколачивает партнера к стене намертво, будоража нервы, а свободной ладонью с нажимом проводит по расхристанному телу. — Сделай же это. У Есенина кружится и трещит голова от таких слов и яростных движений кольца из пальцев, производимых внизу. Он наслаждается новым открывшимся ему Троцким и не может больше сопротивляться, закатывая от незримого удовольствия глаза, когда его со всех сторон тысячекратно пронзают серебряные, железные иглы, вынуждая утопать в необузданных ощущениях. Сергей прерывисто дышит и, придерживаясь ладонями за скользкую стену примерочной, чувствует взмокшие волосы, прилипшие ко лбу, но не имеет никаких сил, чтобы заправить их обратно в прическу. Лев лишь коротко усмехается и проводит ладонью почти нежно по чужой макушке, чтобы после резко схватиться за них и потянуть вниз, ближе к собственному паху: обычно своенравный русский, сейчас споткнувшись о повисшие мешком на бедрах полуспущенные брюки, послушно садится на разъезжающиеся в разные стороны колени, устало, но похабно улыбаясь, и поднимает заполненный эйфорией взгляд вверх. Сейчас еврей выглядит еще красивее — мрачной, властной и устрашающей скалой брюнет нависает над ним, заставляя воспламеняться возбуждением по-новой. И Есенин подчиняется этой безудержной, жадной до безбожия силе, заглатывая чужой член под рваные вздохи сверху все глубже, и морщась каждый раз, когда тонкие пальцы грубо дергают короткие волнистые локоны волос, рассыпая золото. — Да это невозможно! — Голос Наседкина кипит от раздражения и непомерного разочарования, пока глаза распахнуты от удивления. — Ты врешь, Есенин, не иначе! — Тебе надо показать, Вася? — Сергей, стоя у того самого ресепшена, подпирает подбородок ладонью, искрясь от сладкой победы и искреннего удовлетворения. — Да пошел ты, Есенин... Между прочим опоздание в целых десять минут можно вполне считать проигрышем — Произнес с немой надеждой в голосе коллега. — Всего-то ничего. Ты дал слишком мало, — поэт цокнул. — А надо было ровно шестьдесят! — Наседкин ударил кулаком по столу, но тут же притих под устремившимися на него взглядами покупателей и других работников. Есенин, забавляясь всё больше, хохотнул. — Эх, Вася, Вася. Не умеешь ты признавать поражение. — Есенин наигранно грустно вздыхает. — Да как это у тебя, блять выходит? — Ладно, настало время рассказать тебе секрет моего успеха... — Мужчина, оглядывается и поддается вперед, вдруг зашептав: — только никому, понял? Он заключается в большой удаче, случайных встречах и моей сексуальности, друг! Поэт улыбается и коротко смеется, смотря в лицо недовольного таким исходом Наседкина, который бурчит недовольство под нос и поворачивается к подошедшему покупателю, оставляя Сергея одного наедине с пережитыми не так давно эмоциями.