В коридорах Зимнего дворца

Саша стоял перед массивными дверями, ведущими в большой зал переговоров, и никак не мог решиться войти. Он нервно перебирал пальцами бумаги у себя в руках и закусывал губу. Он уже далеко не первый раз присутствует на военном собрании, но сейчас ему необходимо вести его в одиночку. «Александр Петрович, вы уже достаточно обучены, чтобы провести встречу самостоятельно» — словно эхом раздалась у Петербурга в голове фраза Михаила Юрьевича, сказанная им на последнем занятии. Санкт-Петербург уже давно не ребенок. Город разрастается, становится все более важным экономическим и промышленным центром, а значит, что и сам Саша растет вместе с ним. Сейчас его можно было назвать никак иначе как юношей. Аристократичный и интеллигентный, он начинает все больше походить на настоящую столицу Российской Империи, каким хотел бы видеть его Москва и Петр Алексеевич, однако в нем все еще присутствует детская тревожность и неуверенность. Он все также любит бегать с мальчишками по двору и иногда пробираться ночью на кухню, чтобы урвать дополнительный десерт. В сознании Саши двери перед ним представляли ни что иное как проход в другой мир, во взрослый мир, принятие полной ответственности. Становление настоящей столицей, начало его правительственного пути, но глупое сердце продолжало биться все быстрее и быстрее, мокрые от волнения ладошки никак не хотели высыхать, а искусанная от нервов нижняя губа не переставала неприятно саднить. Петербург волновался чуть ли не до обморока, до трясущихся коленей, но он знал, что каким бы ни был его страх, он должен. Ради Михаила Юрьевича, ради отца, ради Российской Империи, он должен стать достойной столицей. И если первый важный шаг должен произойти сейчас — пускай. Громко выдохнув и в последний раз крепко зажмурив глаза, он толкнул дверь, немного щурясь от яркого солнечного света, заливавшего просторную залу. Все было как обычно: длинный стол, за которым сидят полководцы и государственные советники, карта, разложенная на поверхности, множество бумаг и хмурые лица всех присутствующих. А самое главное — Москва, который раньше всегда занимал место во главе, а сейчас лишь размеренно расхаживал вдоль окна, иногда поглядывая на собравшихся. На только что вошедшего Петербурга Михаил Юрьевич лишь коротко взглянул, тут же отворачиваясь обратно, будто бы говоря о том, что сегодня он уже не помощник, а просто наблюдатель. Александр Петрович широкими шагами прошел внутрь, занимая свое место во главе стола и изо всех сил пытаясь сохранить спокойное лицо и не выдать своего волнения. — Приветствую всех… Все мы знаем, что назревает война с Османской Империей и мы собрались сегодня, чтобы обсудить политическую стратегию и основные движения войск… — тихий голос Петербурга иногда подрагивал, а руки продолжали перебирать уже и так порядком измятые листы принесенных документов. — На данный момент первоочередной задачей является рассредоточение солдат по границам. Саша говорил и упорно смотрел на карту, желая дотянуться и, подражая своему наставнику, наглядно продемонстрировать места, требующие особого внимания, но не учел, что у него ловкости сейчас как у слона в посудной лавке и случайно задел рукой стоящую рядом с ним большую кипу с важными бумагами, заставляя листы с бесценной информацией оказаться на полу. Саша тут же опустился вниз, принявшись собирать разбросанные листы, но краем глаза успел заметить еле скрываемые смешки и закатанные глаза некоторых полководцев. — И кто допустил этого глупого ребенка до серьезного военного совета? — послышалось откуда-то из глубины ворчливым шепотом, однако реплика все равно была услышана всеми. Сидевший практически под столом Санкт-Петербург понуро опустил голову, виновато глядя на свои руки, в которых находились уже почти собранные документы. — Не забывайтесь. Вы говорите со столицей Российской Империи и, если не хотите, чтобы ваши близкие оплакивали ваше бездыханное тело, болтающееся на эшафоте, то советую попридержать язык, — Михаил Юрьевич говорил тихо, но в его голосе была слышна сталь, очевидная угроза. Москва все еще стоял возле окна, но его глаза смотрели прямиком на того самого чиновника, позволившего себе отпустить подобный комментарий. Саша почувствовал руки наставника на своих плечах, большая ладонь сжала его хрупкое плечо в неожиданном одобрительном жесте, которого никогда не было раньше. По телу юной столицы разлилась уверенность. Михаил Юрьевич верит в него, он так много сил вложил в его обучение, что сейчас Александр Романов просто не имеет права развернуться и уйти, опустить руки после мелкой неурядицы вроде этой. Коротко кивнув головой, скорее себе, чем Москве, Петербург поднялся на ноги, уже более уверенно вставая во главе стола. Его руки больше не подрагивали, в глазах больше не было страха, а осанка была идеальной и демонстрировала не только собственную персону: он был представителем своей семьи, своего рода, своего статуса, своего учителя, своей страны. Его дальнейший доклад можно было назвать идеальным. Как только все уже разошлись, а Саша уже сворачивал карту в ровную трубочку, как его этому учил Москва, за его спиной послышались шаги. Его шаги. Юноша развернулся, уже готовясь столкнуться с осуждающим взглядом Михаила Юрьевича, с очередным едким замечанием или, что еще хуже, с оглушительной тишиной, которая обычно повисала в момент полного разочарования наставника в новой столице. Москва стоял перед Петербургом, сцепив руки за спиной, ожидая хоть какой-то реакции. — Александр Петрович, посмотрите на меня, — строго, но с некоторой мягкостью в голосе, проговорил Михаил Юрьевич. Саша на это лишь робко глянул на него исподлобья, боясь поднять голову и взглянуть на учителя прямо. — Я сказал, посмотрите прямо мне в глаза и послушайте, что я вам скажу. Этот тон был Саше знаком не понаслышке. Тот самый, не терпящий возражений, заставляющий подчиняться любого беспрекословно. Петербургу ничего не оставалось, кроме как с наигранной уверенностью вздернуть подбородок вверх и упереться взглядом в глубокую синеву чужих глаз, на дне которых таилась несвойственная теплота. — Никому и никогда не позволяйте оскорблять себя, — руки Москвы вновь легли на плечи столицы, закрывая ему все пути к отступлению. — Вы столица Российской Империи, так будьте любезны не втаптывать в грязь это звание своим смущением и робкими взглядами. Любой, кто посмеет высказать пренебрежительные фразы по отношению к вам, должен осознать свою ошибку в ту же минуту. Научитесь отстаивать свои права и свою неприкосновенность. Я не смогу быть рядом с вами все время, поэтому не заставляйте меня переживать о том, что столица страны, которую я с таким трудом построил, не в состоянии постоять за себя. После этих слов, Михаил Юрьевич развернулся и покинул залу, оставляя Санкт-Петербург наедине со своими мыслями и наполняющей его сердце истинной сущностью столицы.