Шелкопряд

***

      Маркиза сидела на краешке дивана, и диван под ней казался живым существом, которое терпеливо сносит непрошеного гостя. Она выглядела просто смущённой девчонкой, заблудившейся в чужом гнезде. Ей было неуютно под перекрёстным огнём взглядов, которые скользили по ней, как лезвия бритвы, оценивая, примеряя, отбраковывая. Кисти рук крепко зажаты коленками, пальцы побелели от напряжения, но лицо оставалось спокойным, маской, которую она научилась надевать ещё в Могильнике.       Она впервые на пятничной попойке на девичьем Перекрёстке. Впервые за свою «взрослую» жизнь внутри Дома.       Девушки вообще странные жительницы Дома. Они стараются отдалиться, абстрагироваться от его законов и правил, создать свой кокон внутри большего кокона. Да, для них также существовали Ночь Сказок и Самая Длинная ночь, когда тени сгущались до непроглядности. Только вот проводили они их совсем иначе, чем юноши.       Девичье крыло — это одна большая стая без вожака. Вожак им не нужен, всем заправляли воспитательницы, в особенности Крестная, чье присутствие ощущалось даже тогда, когда её не было рядом. От этого у них появились свои маленькие, скромные традиции, свои ритуалы выживания. Например, как пятничный Перекресток.       Пятничный Перекресток — юношеский бунт, время с семи вечера и до бесконечности, а точнее до первых стуков каблуков Крестной по коридору. Звук, от которого кровь стыла в жилах. Время, когда они становились друг другу старшими и младшими сестрами, время, когда иерархия размывалась спиртом и тайнами.       Ее сюда притащила Рыжая. Она танцевала в центре Перекрестка. Как всегда. И танцы ее походили на прыганье кузнечика по траве солнечным днем. Совсем невесомое и шустрое.       Из магнитофона еле слышно доносился скрип джаза, пластинка была заезжена, и звук хрипел, как старый курильщик. На полу расстелены матрасы, а на них — тарелки с остатками полдника и ужина, смешанные в единую массу. По старенькому телевизору шла какая-то сопливая мелодрама, картинка рябила, и пару девушек засиживались около него, пуская слюни на главного героя — смазливого мужчину с налаченно-блестящей шевелюрой, которого ни одна из них никогда не встретит в реальности. Маркиза тоже поглядывала за романом, изредка смачивая горло настойкой из крапивы с нотками хвойного шампуня. Жидкость была теплой и пахла лесом, который они никогда не видели.        И кто только додумался такую гадость протащить сюда?       — Тебе тоже скучно? — на другой стороне дивана лежала Русалка, почти сползая. Волосы текли по обивке, как вода.       Она напоминала Маркизе уличного котенка. Такого блохастого и потерянного, с огромными добрыми глазами, в которых тонуло отражение мира. Такой глянет на тебя, и ты уже никуда не денешься, возьмешь его на руки, спрячешь под курткой и понесешь домой, рискуя быть укушенным. Но риск того стоил.       — Есть немного…Здесь шумно. Тебе тоже, как я вижу... — Маркиза старалась говорить тихо, чтобы не привлекать лишнего внимания.       — Это еще тихо. Подожди, скоро гадать начнут. Сейчас еще немного запьянеют и пойдет дело, — хихикнула Русалка, и звук был похож на бульканье воды. — Тебя редко здесь можно увидеть. Ты как тень.       — Не люблю выходить из комнаты.       — Кукла мне рассказывала, что ты та еще нелюдимка. Это вовсе не плохо, я сама не люблю такую суматоху. Но разок в месяц можно здесь посидеть, развеяться, — пыталась поддержать беседу длинноволосая, но этого сама не хотела Маркиза. Она чувствовала себя чужеродным элементом в этом организме. Поэтому, когда после очередного предложения она ничего не ответила, Русалка замолчала. Отвернулась и принялась трещать с Мухой, сидевшей на подлокотнике, словно птица на жердочке.       Та раскладывала свой любимый пасьянс, который из раза в раз у нее не выходил. Карты ложились неправильно, судьба сопротивлялась. Златобровая, с пятью сережками на каждом ухе, ярко подведёнными глазами самого нелюбимого цвета Маркизы — синего, цвета холодного льда. Муха — любительница без толку поболтать, заполнить тишину шумом, чтобы не слышать мыслей. И видимо это их общая проблема с Русалкой.       — Трещотки, — вздохнула черноволосая и зажевала горький привкус во рту заплесневевшим мандарином. Цитрус пах сыростью и концом зимы. — И как ещё язык не заболел от такой болтовни?       Рядом плюхнулась Длинная Габи. Странный и отнюдь не понятный персонаж для Маркизы. Все в ней было слишком. Слишком высокая, слишком тощая, словно её вытянули на дыбе, слишком накрашенная, слишком раздетая, слишком говорливая и слишком много возомнившая о себе. Она занимала собой пространство, вытесняя воздух.       — Как же не хватает здесь парней, — вымученно то ли вздохнула, то ли простонала она, а Маркиза наблюдала за ее открывающимися и закрывающимися губами, накрашенными несуразной фиолетовой помадой, которая растеклась уже по всему лицу, как ядовитое пятно. — И когда Слепой уже этот глупый Закон отменит.       — А может стоит ускорить все это дело? — как обезьянка, вытаращилась на нее Муха, скосившись в сторону, чтобы Русалка не мешала ей видеть карты.       — Ускорить? А это хорошая идея. Надо кое с кем поговорить насчет этого, — усмехается Длинная.       — И с кем ты собралась говорить? — вмешалась в разговор Маркиза, а взгляд так и направлен на эти фиолетовые губы. — С самим Слепым?       Если ее не подводит память и не мешаются детские воспоминания: Слепой — та еще нелюдимая ханжа. Щупленький, страшненький и наводивший невесть чем страх. С таким не то что говорить, в одном коридоре страшно было находиться.       — Может, с ним, а может, и с другим...Смотря, кто первый пойдет на разговор.       — И как же ты ускоришь общение между парнями и девушками? — задала глупый вопрос Маркиза.       Ей правда интересно, что же такое учудит Габи, что парням и девушкам снова можно будет свободно общаться. Безусловно, они могли видеться на лестничных площадках, в библиотеке, на первом этаже… но чтобы строить с ними какие-то отношения. Да что уж там отношения, просто завязать дружбу, не оглядываясь на тени в углах.       — Ох, милая, — Габи приобняла ее за плечи, отчего черноволосой тут же захотелось прыгнуть в ванную с кипятком, чтобы смыть это прикосновение. — Девушки очень просто могут добиться желанного. Понимаешь, на что я намекаю? Или ты совсем еще ребенок в таких делах? Свежая кровь, не тронутая гнилью. Ты ведь из Желтой, да? Там вас держат в стерильности.       — Так чего ждать-то? — Маркиза скинула тощие руки со своих плеч и скривилась. — Сразу можно и под всех пятерых лечь. Или сколько там вожаков у мальчишек…       Разукрашенное лицо Габи тут же скосилось, фиолетовые губы приоткрылись и изо рта вытащились два передних кривых зуба. С желто-коричневым налетом от табака.       — Че сказала? — Длинная наклонилась ближе к ее лицу и пригрозила кулаком. Воздух между ними наэлектризовался. — В детстве мало тебя били? Так боялись подцепить какую-нибудь заразу от тебя, лишайника ходячего. Но теперь то ты не в Могильнике прячешься и за слова свои будешь получать сполна. Здесь нет стен, чтобы спрятаться.       — Я сказала правду, — мило произнесла Маркиза и улыбнулась раскрасневшейся от злости Габи. — А на правду не обижаются… Всем пятерым дашь и всем по большой любви…       Внутри у оскорблённой девы всё бушевало, и она из последних сил сдерживала свой гнев, на лбу пухла фиолетовая венка, но в конце концов бедняжка не выдержала. Длинная медленно встала, аккуратно опустила стакан на пол и совершенно неожиданно повернулась и ударила кулаком Маркизе точно в глаз. Та, не удержавшись, упала с дивана прямо на разложенную еду, пачкая руки уже в пюре из мандаринов и бананов. Не успев сообразить, что произошло, она, собираясь закричать, только успела широко открыть глаза и рот, как, тут же получила удар в челюсть.       Это была не девичья драка с визгом и тасканием друг друга за волосы! В эти два удара Габи вложила всю свою накопившуюся злость.       — Ну что, будешь дальше говорить про меня всякую хрень? — спросила она у Маркизы, вцепившись в ее волосы на макушке. — А, сучка намалеванная?       Девушка, как болванчик, кивнула. Габи разжала кулак, чувствуя превосходство. Однако Маркиза времени не теряла и харкнула в лицо обидчицы.       — Ой, прости, — давясь смехом, произнесла черноволосая. — Не удержалась, — и тут же ее голова ударяется об пол.       В ход пошли уже ноги.       — Прекрати, — пыталась оттащить Рыжая от Маркизы Габи. Вцепившись в бока, она тянула ее в противоположную сторону. — Прекрати, Габи. Прекрати. Сейчас Крестная на ваши крики примчится как в сказке!       Маркиза — с кровью под носом, ссадиной над левой бровью и, кажется, с выбитым зубом, чудовищно растянутой рубашкой — как драная кошка, поползла к двери. Лишь бы выползти из пятничного гадюшника. Пол оставлял липкие следы. Дом смотрел на неё осуждающе. Кукла, сидящая в своей коляске в углу, молча наблюдала за происходящим, её стеклянные глаза отражали хаос, но не выражали ничего.       В этот момент на Перекресток неторопливо вошла Крестная. Звук медленных шагов женщины на каблуках — что может быть еще унизительнее в такой ситуации. Она поставила свою сумочку на тумбочку, выключила телевизор. Сморщив нос, осмотрела всех присутствовавших.       И последней, на кого она смотрит — Маркиза, валяющаяся возле ее ног.       — Добрый вечер, — улыбнулась ей черноволосая и громко закашляла, извергая из себя остатки хорошего вечера.       Позор всей Жёлтой комнаты. Маркиза! Или, как ее будут теперь называть за спиной, Блевотница… Имя прилипнет, как репей.       — Для кого добрый, а для кого не очень. Кто это сделал? — указала женщина на валяющуюся около нее. — Давно в Клетке каждая из вас не была? Быстро признавайтесь, а то под замок на неделю!       Никто ей так и не признался. Габи стояла, словно только сама пришла на этот праздник. Свистела себе в сторонке и поглядывала на облезлый маникюр.       — Да она сама. Напилась и с углом тумбочки поцеловалась, — не отрываясь от своих когтей, брякнула она. — Единственная, по кому и плачет Клетка.

***

      Маркиза, остановившись поодаль от Крестной и от нечего делать похрустывая пальцами, рассматривает то, что все вокруг с таким благоговением зовется Клеткой.       Клетка хороша для шкодливых мальчишек, которые делают все, чтобы туда попасть. А для девушек — это самое настоящее наказание. Безусловно, попасть туда, куда попадают даже не все мальчишки — настоящее событие, правда, у Маркизы никак не выходит прочувствовать всю радость от происходящего. И никогда не получалось… Отчасти потому, что ее собственная могильная палата особенно ничем не отличалась от остальных (и от Клетки, вероятно, тоже), разве что, стены были не мягкие и разрисованные — но Маркиза провела там намного больше времени, чем самый провинившийся и шкодливый мальчишка в Клетке, и раз в пару-тройку месяцев обязательно туда возвращалась на неопределенный срок, так что имела полное право считать ее своей второй спальней и обживать согласно своим предпочтениям.       Кроме того, попадать туда, куда не каждому дано, для Маркизы тоже не впервой.       Но самая весомая причина, мешающая ей радоваться такому внезапному стечению обстоятельств — приближающийся рецидив. Спина болит все сильнее и занимает собой все мысли девушки, так что ей уже было ни до чего.       Обведя внимательным взглядом всех присутствующих: и Крестную, и двух пьяных Ящиков, возившихся с замком, Маркиза ехидно усмехается и хищно прищуривается, раздумывая над тем, что, конечно же, прямо сейчас может сообщить Крестной, что у нее болит спина. А в ответ что получить?       -"А драку затевать у тебя спина не болела?".       Она шагает внутрь, стоит немного на пороге, большими, удивлёнными глазами рассматривая комнатку, и оборачивается.       — И надолго вы меня здесь оставляете?       Дверь за ней закрывается на ключ, и Маркиза усаживается в углу на мягкий пол, трогает не менее мягкую, голубого цвета стену, разочарованно вздыхает и вытягивает ноги.       — Карга старая, — проговаривает она и вытирает пощипывающий нос. — Даже умыться не дала нормально, — цокает, заметив грязное пятно на манжете.       Изолятор, или как его прозвали домовцы, клетка, — плохое место. Не самое плохое в Доме, но одно из плохих. Клетки способствуют размышлениям, если не оставаться в них слишком долго. Чем дольше сидишь, тем сильнее одолевают страхи, и тут уж не до размышлений…так говорили воспитатели. Они то сами никогда не попадали в такое место, поэтому так легко говорили о нем…       Только ты и губчатые стены.       Несусветная удача для некоторых домовцев, которым надоела шумная компания в комнате.       Один раз в своей жизни все должны были пройти маленькое незамысловатое испытание — заточение в Клетке. Это было как некое посвящение.       Некоторые считали попадание в этот спокойный уголок Дома страшной удачей, другие — столь же страшным наказанием. Оказаться Клетке можно либо совершив проступок, либо получив направление из Могильника. И лишь настоящий дурак желал туда попасть.       Клетка — это маленькая комната сплошь обитая губкой, чтобы никто не захотел себя покалечить, например, набить синяк на лбу или садануть колено. А попадали сюда частенько уже покалеченными…       Настолько маленькая комнатушка, что одному человеку здесь тесно. Как переноска для кошек…       После выключения света можно было наконец-то отдохнуть. Расслабиться и на пару долгих часов забыться, если, конечно, во сне тоже не начнет казаться клетка. Тогда-то понимание реальности окончательно сотрется…       Синяя не для слабонервных личностей, зато закаляла дух. Сидишь один, копаешься в себе, борясь с накатившими усталостью и апатией. Кричи, рыдай, смейся до боли в животе — все равно никто не услышит…взрослые называли такое умным словом — профилактика.       «В синей начиналась депрессия, тогда-то и мешался окончательно рассудок, лучше б в желтую запихали, чем в эту вонючую помойку», — злилась Шаманка, переворачиваясь с одного бока на другой.       Клеткой ее воспитывали. И воспитывали так ее уже на протяжении десяти лет. Сначала Маркиза не показывала своего дрянного характера, отмалчивалась и забивалась в угол, борясь с желанием быть в центре всех событий. А потом ее переклинило. Что-то щелкнуло в голове, и ее было уже не остановить…       И вот — черноволосая уже считает Клетку своей второй личной комнатой.       Через три дня приходит Крестная. Удивительно, что пришла она, а не снова пьяный Ящик, который отвести пару сальных комплиментов в ее сторону.       — Ты подумала над своим поведением?       — Подумала.       — И что же надумала?       — Вы только меня посадили в Клетку?       — А кого ещё? Мне сказали, что это ты во всем виновата, ни с того ни с сего начала оскорблять, обзывать, унижать.       — Я поняла. Да, такое было… Я не права, — сдерживается Маркиза и проглатывает комок плохих слов. — Мне правда очень жаль, я наговорила много лишнего…       — Скройся побыстрее с моих глаз. Умойся и сходи к медсёстрам.       — Как скажите, — вздыхает Маркиза и принимается ковылять до комнаты.       — И объяснительную не забудь потом мне принести!

***

      Она смотрела в глаза своему отражению долго, почти упрямо, будто пыталась выдержать какой-то негласный поединок, в котором нельзя ни моргнуть, ни отвести взгляд первой, и только когда глаза начинают предательски слезиться, она поняла, что опять зашла слишком далеко. Иногда это дает странное ощущение — будто ты на секунду отцепляешься от себя, как плохо пришитая пуговица, и смотришь со стороны, без привычного раздражения, без жалости, почти честно. Иногда — ничего не дает, кроме жжения под веками и глупого чувства, что тебя снова обманули. Всё зависит от того, с каким настроением подходишь к зеркалу и что уносишь с собой, когда отходишь, потому что зеркала никогда не отдают просто так.       Зеркала вообще существа с дурным характером. Насмешники, затеявшие игру, правила которой они сами же и меняют на ходу, так что ты всегда проигрываешь, даже если не понимаешь, в какой момент начал играть. Их время течет иначе — быстрее, чем человеческое терпение, быстрее, чем способность понять шутку, и именно поэтому они почти всегда остаются непонятыми, а значит — победителями. Но она помнит слишком многое, чтобы отмахнуться от их выходок. Она помнит себя — ту, прежнюю, которая бесконечно вглядывалась в запуганное лицо с потухшими глазами и шептала, упрямо, с детской злостью: «не хочу быть как они», словно это было заклинанием, способным остановить превращение.       Теперь в зеркале нет «они» и «я». Теперь там что-то общее, собранное из множества лиц, привычек, интонаций, чужих жестов, которые незаметно стали своими. Она ловит в собственном отражении точность Куклы — эту выверенную, почти болезненную аккуратность, с которой та существует, будто каждое движение заранее отрепетировано. Видит в уголке губ нервную дерганость Мухи, которая не выносит тишины и заполняет её словами, как пустые карманы мелочью. В линии подбородка проступает сухая, колкая прямота Спицы, в повороте головы — дерзкая, почти вызывающая свобода Рыжей, в глазах — та самая глубина Русалки, где всегда чуть темнее, чем должно быть. И, как ни странно, даже в этом перекосе, в этом чуть чрезмерном, нарочитом выражении лица, угадывается Длинная — с её шумной уверенностью, которая на самом деле слишком громко прячет страх.       Она — все они сразу, и от этого становится не легче и не тяжелее, просто иначе, будто тебя разобрали и собрали заново, не спрашивая, какие части ты хотел бы оставить.       Она знает девушку, которая носит на шее целую коллекцию маленьких зеркал. Она чаще глядит в них, чем вокруг, и видит все фрагментами, в перевернутом виде. Она знает незрячего, иногда настороженно замирающего перед собственным отражением. И помнит черную кошку, бросавшуюся на свое отражение с яростью берсеркера.       Так что пусть ей не говорят, что в зеркалах не прячется магия. Она там есть, даже когда ты устал и ни на что не способен. Перестав отчуждаться, она встречается взглядом со своим отражением.       — Бог ты мой... — тихо сказала она, ощупывая акварельные синяки по всему бледному лицу. — Ну и чудище… Ты бы хоть оделась, сестрица.       Чудище — голое, ободранное, с сумасшедшими от бессонницы глазами, смотрит укоризненно. На левой брови у него пластырь, и без того кривой нос опухший, отдавая в лёгкую синеву, разбитая губа покрыта коркой подсохшей крови.       Пристыженный его молчаливым укором, она отвернулась.       — Ладно, извини. Ты красавица. Красавица всех красавиц! Просто немного не в форме. Тебе бы немного отдохнуть…       Она не дожидается ответа, потому что знает — его не будет, и, натянув пижаму, вышла из ванной, унося с собой остатки этого странного разговора, который всегда заканчивается одинаково — ничем.       В спальне пусто и тихо. Только Кукла высиживает на своем матрасе, намалевывая губки красной помадой.       Маркиза села на свой матрас и потянулась к тумбочке. Вытащила большую шкатулку и принялась вытряхивать все содержимое на простынь.       — Тоже решила навести красоту? — не отрываясь от собственного отражения, спросила Кукла. Зазвенели Маркизины побрякушки.       — Можно и так сказать, — ответила черноволосая, собирая мокрые волосы на затылке в пучок.       — Надень те сережки с пёрышками, — кивнула Кукла в сторону валяющихся сокровищ. — Бедуинка сказала, что они заговорные. Удачу и счастье приносят…       Маркиза тихо усмехнулась, но все равно взяла именно их. Серьги холодили кожу, но быстро привыкли, как будто нашли своё место. Она намотала на шею бусы, надела сарафан поверх пижамной рубашки, не особенно заботясь о том, как это выглядит, и на секунду замерла, будто проверяла, достаточно ли этого, чтобы стать кем-то другим.       — И кто ей такую ерунду сказал?       — Русалка...они вместе их заговаривали...для тебя... — смущается колясница. Притворяется, все равно переврет все и скажет Бедуинке, что Маркизка-Крыска выбросила ее подарок в помойку. Ты вроде как куда-то собиралась… Или уже передумала?       — Мне на первый надо спуститься, — мигом врёт Маркиза, и ложь легла ровно, без трещин.       Никуда ей не надо было спускаться. Она просто хотела побыть наедине с собой. Может, даже где-нибудь вздремнуть. Чтобы никто не маячил перед лицом и не задавал глупых вопросов.       И как Кукла ещё чего-нибудь не сказанула? Удивительно. Она то первая всегда охала и ахала, когда черноволосая возвращалась из Клетки.       — Тогда тебе надо синяки замазать Что подумают парни, увидев тебя?       А вот и нет. Всё-таки решила высказаться.       — Ничего они не подумают, — махнула рукой Маркиза. Встала с матраса, натянула потрепанные временем кеды и напоследок сказала. — Я приду за десять минут до выключения света, не теряй!       — А если потеряют? Что? Что мне говорить?       — Не знаю…соври о чем-то. Пошла бить лицо Габи, во!