Шелкопряд

***

      «Учащиеся называют его просто Домом, объединяя в этом емком слове все, что символизирует для них наша школа, — семью, уют, взаимопонимание и заботу».       Маркиза знала это предложение почти наизусть, хотя каждый раз делала вид, что видит строки впервые, медленно ведя пальцем по бумаге, как будто от этого текста мог измениться, стать честнее или, наоборот, окончательно выдать себя.       Он был уникален — этот буклет. Артефакт из Наружности, попавший внутрь по ошибке или же специально оставленный кем-то, кто хотел верить, но так и не смог войти. Ни слова правды и ни слова лжи. Дом действительно называли Домом. Но объединяли в этом треклятом слове уйму всего, чего не могло вместить ни одно человеческое понятие. И само здание, кирпичное и холодное, и сам этаж, где проживали, пропитанный запахами чужих жизней, и свою стаю, и свой маленький мирок, в котором кто-то жил, а кто-то просто существовал, ожидая своей очереди. Дом был всем для домовца. Это была пуповина, которую нельзя перерезать, не истекши кровью. Необитаемый островок, где можно было спрятаться от наружных проблем, но где проблемы внутренние вырастали до размеров гор, заслоняющих солнце. Любимая семья, которая поддерживала в трудный момент и разделяла маленькие победы, но которая также могла отвернуться, если ты нарушал неписаный закон. Дом был чем-то хорошим для одних и чем-то плохим для других. Для кого-то он становился могилой, для кого-то — колыбелью.       Маркиза пока не могла решить, чем он являлся для нее, поэтому проще было считать его лабиринтом, в котором можно просто ходить, не задаваясь вопросом о выходе.       Но она отвлеклась от буклета. Шуршание бумаги показалось слишком громким в тишине холла, словно она потревожила спящего зверя. «Более чем вековая история и бережно хранимые традиции», упоминающиеся на третьей странице, тоже имели место. Достаточно было увидеть Дом, чтобы понять: он начал разваливаться еще в прошлом веке, возможно, даже раньше, чем здесь появились первые дети. Об этом свидетельствовали замурованные камины, черные прямоугольники шрамов на стенах, и сложная система дымоходов, которая давно не функционировала по назначению. В ветреную погоду в стенах завывало не хуже, чем в каком-нибудь средневековом замке, где призраки бродили по коридорам в поисках тепла. Этот вой можно было принять за сквозняк, а можно — за голоса. Зато можно было думать, что это чья-то заблудшая душа, идущая на контакт с теми, кто ее услышал. Домовец всегда выбирал ту версию реальности, которая была ему удобнее.       В детстве весь упадок и грязь были скрыты за розовыми очками, которые выдавали при поступлении вместе с казенным бельем. Все казалось таким необычным и слегка придурковатым, как декорации к странному спектаклю, режиссер которого ушел навсегда. Не хотелось замечать плесень в ванной, расцветающую черными узорами по углам, потрескавшиеся потолки, вместо них представляли падающие звезды, которые оставили такие незамысловатые узоры после себя. Гору грязи, скопившуюся где-то на Перекрестке, принимали за ландшафт неизведанных земель, скрипящую мебель — за голоса древних механизмов, а липкий пол под ногами — за смолу времени, в которой застряли предыдущие поколения.       Сплошное погружение в историю. О традициях тоже все правильно. Дом — это трехтомный свод неписанных правил. Они появлялись из ниоткуда; никто не знал, кто их придумывает, предполагали, что Слепой вечерами раздумывает, но как-то эта мысль никому не нравилась. Слепой такого бы не надумал.       И передавались они строго из уха в ухо. Никаких объявлений! Была такая игра — сломанный телефон…только вот в Доме такого сломанного телефона не было. Раз уж сказали так, то и передай так же. Без всякой отсебятины.       «Обширная библиотека». Имелась. Запах старой бумаги и клея там был гуще, чем где-либо, им можно было напиться. Бильярдная, бассейн, кинозал… все было в наличии, как органы у тела, которое давно умерло, но продолжало двигаться по инерции. Но к каждому «есть» добавлялось маленькое «вот только», после которого оказывалось, что пользоваться этими благами невозможно, неприятно или опасно. В бильярдной заседали Бандерлоги, превратившие сукно столов в карту своих завоеваний. В библиотеке прятались девушки, убегая от реальности между стеллажами. А вот бассейн… Бассейн ремонтировался уже пару десятков лет.       За таким же делом, разглядыванием брошюр, Маркиза заметила одного колясника. Фазана!       Он сидел чуть в стороне, идеально вписываясь в своё пространство и одновременно выпадая из него, как деталь, слишком аккуратная для общей картины. Всё в нём было на своих местах — одежда, поза, даже выражение лица, в котором не было ни лишнего движения, ни случайной эмоции. От него пахло чистотой, почти стерильной, той самой, которая не встречается в Доме просто так.       Фазаны всегда казались ей чужими. Не плохими — именно чужими. Слишком правильными для этого места, слишком собранными, будто их жизнь действительно можно было разложить по минутам и ничего не потерять по дороге. В Доме, где всё текло, ломалось, смешивалось и переписывалось на ходу, такая точность выглядела почти вызовом.       Говорили, что для них даже лишняя минута — уже сбой, ошибка, которую невозможно игнорировать. Если кто-то задерживался в ванной дольше положенного, это становилось не просто неудобством, а нарушением равновесия, маленькой катастрофой, которую нельзя исправить, можно только отметить и запомнить.       Маркиза смотрела на него чуть дольше, чем собиралась, и поймала себя на мысли, что пытается понять, каково это — жить так, где всё заранее известно и ничего не происходит случайно.       Мысль была странной.       И, кажется, немного завистливой.        — Хорошо написано, — хмыкнула Маркиза, чуть подтягивая лямку сарафана и невольно выпрямляя спину, словно само присутствие Фазана заставляло держаться ровнее, чем обычно. Рядом с ним особенно остро чувствовалась вся их общая небрежность, эта привычная домовская растрёпанность, в которой каждый был собой, но которая вдруг начинала казаться почти неряшливой. — Прямо-таки образцово. Художественное слово на высшем уровне. Думаю, им кто-то из Блюма помогал… Ты же знаешь про Блюм?       Фазан даже не сразу ответил, как будто сначала позволил её словам осесть, разложиться по полочкам, а уже потом решил, что с ними делать. Он сидел неподвижно, слишком аккуратно вписанный в пространство, будто его туда поставили и забыли убрать, и только голос выдавал, что он всё-таки живой.        — Сплошное вранье, — скучающе ответил он. Голос у него был ровный, без эмоций, как монотонный гул двигателя. А противный то какой он был! «Сплошное вранье…бе-бе-бе». — Ни одного правдивого слова, да и стиль так себе. Типичный блюмовский стиль — лишние слова, неструктурированность, попытка вызвать эмоцию там, где должна быть информация. Детский уровень.       Маркиза скривилась. Встала на дыбы, как разозленная кошка, которая готова была уже прыгнуть и расцарапать открытые участки тела. Но не стала рисковать. Фазаны не дрались ногтями, они били словами и правилами, они душили порядком.        — Сразу слышно, — сказала она, растягивая слова чуть насмешливо. — Фазаньи интонации. Всё разложить, всё подписать, всё проверить на соответствие…       И, не дожидаясь ответа, высунула язык — быстро, почти по-детски, как будто это могло хоть что-то изменить, — и так же быстро развернулась, уходя, бросив через плечо:       — Каждый охотник желает знать, где... сидит... Фазан!       На первом этаже все было так же скучно и серо, как и всегда. Время здесь текло иначе, вязло в углах. Маркиза зашла в заброшенный учительский туалет. Здесь пахло сырым бетоном и забытым табаком. Она закурила, жадно вдыхая дым, шарахаясь от каждого звука за закрытой дверью. Ей казалось, что за перегородкой кто-то стоит. Дышит. Ждет.       Выкурив сигарету до фильтра, она пошла обратно к столовой. Площадка перед ней обычно пустовала в этот час. Встретиться с потоком парней из разных стай сейчас не хотелось — слишком много шума, слишком много жизней, сталкивающихся в узком пространстве. Поэтому она, как маленький крысеныш, юркала в любую коридорную щель, сливаясь с обоями.       Она устроилась у окна и, пока не включили коридорный свет, стояла и смотрела на черневшие верхушки деревьев, с которых еще не облетели листья. Когда включили свет, за окном сразу стало темно. Она отошла от окна и стала расхаживать по площадке вдоль застекленных щитов с объявлениями. Кроме них смотреть было не на что. Она перечитала их, наверное, в сотый раз, и в сотый раз убедилась, что они не меняются. Менялись только те, что были на стенах за щитами. Их писали маркерами, краской и цветными мелками, и менялись они так часто, что многим, кто хотел тут отметиться, приходилось сначала замазывать белилами предыдущие сообщения, ждать, пока они высохнут, и только потом писать новые. В некоторых вопросах люди Дома не ленились.

      Иногда они возвращаются, но мы их не узнаем…

      Маркиза замерла. Кто возвращается? Кошки, потерявшиеся в вентиляционных шахтах? Домовцы, ушедшие в Наружность и вернувшиеся чужими? Призраки, не нашедшие покоя? Кто возвращается? Хороший вопрос перед сном. Он навевал прошлое. Такое далёкое и прекрасное, словно сон, который помнится смутно, но оставляет вкус на губах.       Вздохнув, она принялась читать дальше, водя взглядом по строчкам, как по клавишам пианино.

      Странные сны приносят ощущение новой реальности.

Девы! Храните колготки и чулки в сберегательной кассе. Т.е. в шкафах и тумбочках, которые закрываются на ключ.

Начни с себя — найди мои красные кроссовки!

      В твои глазах лишь ложь и скудоумие.

Бабочки в полумраке похожи на крылатых тараканов.

Что бы вы не сделали — вы окажетесь на Изнанке!       Стены, казалось, шептали эти фразы одновременно.       — А где же моя любимая надпись? — прошептала она в пространство.              Под любимой надписью она имела в виду: «Прыгунов и Ходоков не существует». Она не помнила, как эта фраза так глубоко уселась в ее мыслях с самого детства. Запомнилась, а распомниться никак не хотела. Ведь Прыгунов и Ходоков, правда, не существует. Их придумали старшие в какую-то из Ночей Сказок, чтобы пугать малышей или давать надежду. Вот и приелись два этих смешных слова, став частью фундамента.       Взгляд ее зацепился за новое сообщение, написанное мелким, аккуратным почерком в самом углу стекла:

«Раздвинь рамки вселенной!» Коф. по чет.

Спрос. деж. бар. «Лунную дорогу» № 64.

Только лицам в нестандартной обуви.

      Дальше этого объявления она не продвинулась. Время остановилось. Она перечитала его. Потом поднялась строчкой выше, будто проверяя, не исчезли ли буквы. Опять спустилась. Медленно перевела взгляд на свои ноги. На ней были балетки. Обычные, черные балетки, но к носочкам были приклеены маленькие красные маки. Тканевые, немного потертые, но яркие, как капли крови на снегу.       Совпадение?       В Доме не бывает совпадений. Стены помнят всё.       Маркиза зажгла сигарету, хотя только что курила. Огонек зажигалки вспыхнул краткой звездой в полумраке площадки. Она усмехнулась, и в этой усмешке было больше понимания, чем во всех прочитанных буклетах.        — Нестандартной обуви нет, — сказала она тишине, которая слушала ее внимательнее любого человека. — Но есть нестандартное мышление.       Она решила все-таки вернуться в комнату. Побег на первый этаж закончился. Такие побеги Маркиза любила больше всего на свете. Там, в тишине холлов и коридоров, можно было спокойно отдохнуть и помечтать. Неспешно прогуляться по границам своего мира. И никаких Кукол, Длинных, Рыжих и всех остальных там не водилось в этот час. Только она. Только ее нескончаемый поток мыслей. И Дом, который наблюдал за ней из темных окон, храня молчание, полное смысла.

***

      Маркиза осторожно нырнула в комнату и надеялась, что никто не заметит ее появления. Словно она и не выходила из комнаты. Как же она ошиблась!       Едва порог остался за спиной, как с матраса в дальнем углу поднялась Бедуинка. Ее растрепанные кудри, огромное пушистое облако, живущее собственной жизнью, обволакивали голову мягким ореолом и спадали на плечи тяжелыми прядями. В полутьме они казались щупальцами медузы, парящей в глубине океана.       Бедуинка подошла близко. Слишком близко. Нарушая личное пространство, вторгаясь в зону дыхания. Она принюхалась, как зверь, вышедший на след. Ноздри ее расширились, улавливая невидимые нити запахов, вплетенные в одежду Маркизы.       — От тебя чужими пахнет, — скривилась кучерявая, размахивая ладонью перед лицом соседки, словно отгоняя назойливую муху. — Мальчишками. Сквозняком. Первым этажом.       В ее голосе не было вопроса. Был обвинительный приговор. Она смотрела на Маркизу не как на человека, а как на мешок с чем-то неправильным, попавший в стерильное пространство.       — Где снова шлялась? — продолжила Бедуинка, и голос ее стал резче, потеряв вязкую сонность. — Раз уж имеешь привычку исчезать, как будто тебя ничто не касается, то будь добра объяснить: куда, зачем и с кем.       В комнате повисла тишина, густая и липкая. Где-то за стеной капала вода, отсчитывая секунды их молчания.       — Шляется у нас только Длинная, — рявкнула Маркиза, чувствуя, как внутри закипает раздражение, горячее и колючее. — И то, она сейчас в столовке, считает крошки на столе.       Она прошла мимо Бедуинки, игнорируя ее выставленный локоть, и направилась к кухонному столику. Там стояла чашка. Куклы. Еще теплая, с тонкой струйкой пара, исчезающей в воздухе. Маркиза выхватила чашку, сделала два больших жадных глотка. Чай был сладким, слишком сладким, вкусом чужого успокоения. Она вернула хозяйке уже пустую посуду, поставив ее на стол с глухим стуком.       — А я гуляла, — сказала Маркиза, вытирая губы тыльной стороной ладони. — И да, по первому этажу. Отдыхала от вас. От этого... улья.       Бедуинка встала в позу. Скрестила руки на пышной груди, защищая сердце. Ее кудри вздыбились, реагируя на настроение хозяйки. Она начала топать ногой, ритмично и глухо, будто пыталась пробить пол, чтобы достать до нижних этажей.       — Ты совсем не в своем уме? — голос дрогнул, переходя на высокую ноту. — Ты где гуляешь? И еще высказываешь тут: «Отдыхаю от вас»!       — На первом этаже, — повторила Маркиза, чувствуя, как слова становятся камнями, которые она бросает в стену. — Еще раз скажу, если ты не чистишь свои локаторы.       Она специально оттопырила уши, изображая лопоухую Бедуинку.       — Опережу тебя, — уточнила она, запрыгивая на подоконник. Дерево было холодным через ткань платья. За стеклом сгущались сумерки, превращая мир снаружи в черное пятно. — Это нейтральный этаж. Общий! Там нет хозяев. Мне там можно появляться…       — Глупая, тебе не гуляется у нас на этаже?       — Нет, не гуляется! — Маркиза посмотрела на свои руки. На них были царапины и синяки. — Меня хотя бы там не лупасят. Там никто не трогает.       — У тебя слишком длинный язык, да ещё и без костей, — парировала Бедуинка, но топот прекратился. — Вот ты и получила.       — Может, вы прекратите кричать друг на друга, — вмешивается Кукла, прикрывая уши руками. — Я не могу есть в такой обстановке.       — Если уж здесь мне никто не рад, — произнесла Маркиза. Голос ее стал ровным, отстраненным, будто она говорила не о себе, а о ком-то третьем.       Она спрыгнула с подоконника. Подошла к своей прикроватной тумбочке. Выдвинула ящик и вывалила все содержимое себе на матрас. Мелочи рассыпались по ткани, как кости гадателя: заколки, обрывки бумажек, камушки, найденные в коридорах.       Тут же бросилась к шкафу. Дверца скрипнула, жалуясь на беспокойство. Она достала рюкзак, старый, потертый, видавший виды. Понапихала в него пару цветастых платьев, свернув их тугими узлами, словно пыталась упаковать не ткань, а воспоминания. Одним движением руки собрала все свои вещички в одну сумку. Застегнула молнию. Звук застежки прозвучал как выстрел в тишине.Закинула сумку на плечо. Лямка врезалась в кожу, напоминая о весе, который она теперь несет с собой.       — Тогда прощайте!       Не дождавшись ответа — да его и не могло быть в этой тишине — она обулась. Шнурки завязались быстро, привычно. Подошла к двери. Рука на ручке замерла на секунду. Последнее мгновение внутри.Щелчок. Громкий хлопок двери, закрывшейся за спиной. Звук отсек комнату, отделил ее от коридора, от них.       Внутри осталось эхо хлопка, вибрирующее в воздухе, как после удара колокола.       — Бешеная, — взмахнула руками Бедуинка, обращаясь уже не к Маркизе, а к оставшейся после нее пустоте. Ее кудри опали, потеряв электрическое напряжение. — А я говорила...       Она посмотрела на Куклу, потом на закрытую дверь.       — ...что из Могильника ей лучше никогда не выходить. Всем бы проще жилось!       Кукла медленно убрала ладони от ушей. Посмотрела на свою пустую чашку. Потом на дверь.       — Она вернется, — тихо сказала Кукла, но сама не поверила своим словам.       Бедуинка ничего не ответила. Она просто села на свой матрас, и ее облако волос снова окутало ее, пряча лицо от света лампы, который вдруг стал слишком ярким, слишком ненужным в этой комнате, где на одного человека стало меньше.