Шелкопряд

***

      Дом — это стены и стены осыпающейся штукатурки… Узкие переходы лестничных маршей. Мошкара, танцующая под балконными фонарями. Розовые рассветы сквозь марлевые занавески. Мел и замусоренные парты. Солнце, тающее в красной пыли дворового прямоугольника. Блохастые собаки, дремлющие под скамейками. Ржавые трубы, перекрещивающиеся и свивающиеся в спирали под треснувшей кожей стен. Неровные ряды детских ботинок со скошенными носами, выстроенные вдоль кроватей. Дом — это девочка, прячущаяся в пустоте коридоров. Засыпающая с недошитой юбкой в руках на уроках технологии, покрытая красными пятнами от стыда, состоящая из множества кличек. Железяка и Болячка. Зараза и Повторяшка. Повторяшка, которая хоть на секунду хотела стать настоящим домовцем, которая просто хотела найти себе друзей. К входящему Дом поворачивается острым углом. Это угол, об который разбиваешься до крови. Потом можно войти.       Их было шесть. Их называли «желтухами», «чепухой» и «неспокойными». Довольно смешные обзывательства для старших девушек и довольно обидные для младших. И как только умудрились смешать все возраста в одной комнате?       Самой старшей была Гадюка. Ей исполнилось шестнадцать, но выглядела она так, будто прожила здесь сто лет. Русоволосая, бледная, с оттенком кожи, напоминающим старое стекло, она была до ужаса тощей. Ее кости будто стремились прорваться наружу, нарушить целостность кожи. Характер у нее был скрипучий, сухой, как трение дерева о дерево. Взглянув на нее, нельзя было подумать, что она какая-то не такая. Она была абсолютной нормой этого места. Но чем-то отличалась от всех — и от старших, и от младших. Наверное тем, что уважение к себе держала в кулаке. Ей нельзя было дерзить. Нельзя было огрызаться. Нельзя было перечить. Она была мудрее их всех на пару десятков жизней, и в этом Доме такой мудростью могла похвастаться только Ведьма, живущая несколькими комнатами дальше, в тишине и темноте.       Злюку и Заику за глаза называли Мартышками. Отдельно их почти никогда не называли, потому что они не были отдельными личностями. Это было одно существо, разлитое по двум телам. Косолапые, полные, с одинаковыми голубыми глазами, в которых отражалось одно и то же любопытство. У них было две руки на двоих, или, возможно, четыре руки, которые двигались в одном ритме. Они не были родственницами. Кровь не связывала их. Но Дом, этот великий сводник, нашел их друг для друга. Удивительное совпадение, которое скрепило их сильнее клея.       Мартышки были говорливы до безобразия. Они могли услышать сплетню в другом крыле, там, где воздух еще не успел остыть после чужого слова, и разнести ее по всем этажам. Иногда за свои длинные языки они получали — звонкие пощечины, тяжелые книги, брошенные в след, — но даже боль не останавливала их в следующий раз. Мартышки были сломанным телефоном Дома, искажающим реальность до неузнаваемости, но именно в этом искажении была их сила.       С младшими дела обстояли похуже.       Муха всегда боялась разговаривать с незнакомцами. Казалось, звук человеческого голоса физически причинял ей боль. Иногда возникало ощущение, что она глухая, или немая, или просто невидимая. Хотя глаза у нее были понимающие, глубокие, как колодцы. Она пряталась под кроватью на целый день, становясь частью пыли, и вылезала только под самый вечер, когда тени становились длиннее и безопаснее. Оттуда, из своего укрытия, она видела только ноги. Ноги Гадюки — тонкие, как ветки. Ноги Мартышек — устойчивые, как тумбы. И ноги Заразы — мелькающие, пытающиеся убежать.       С Бедой старались не общаться. Это было негласное правило. Как только она появилась в Доме, прошел слушок: кто с ней будет дружить, того ждут семь лет несчастий. А какой ребенок, живущий в мире, где каждый шаг может стать последним, захочет на себя сам такую беду накликать? Вокруг нее всегда было чуть холоднее, чем с остальными в комнате.       Для воспитательниц их комната была образцовым показателем. Они умилялись, глядя, как старшие девушки помогают младшим завязывать шнурки или расчесывать волосы. Но стоило двери закрыться, стоило щелкнуть замку, отсекающему внешний мир, как Желтая Комната превращалась в настоящую стаю. Не хуже, чем в мальчишечьем крыле, где законы писались кулаками.       Вечные крики, вибрирующие в стенах. Разорванные игрушки, лежащие на полу как жертвенные животные. Порванные платья. Разбитые зеркала, в которых отражение распадалось на куски. Надписи на стенах, выполненные ногтями или огарками свечей. Мыши под подушками — живые или игрушечные, уже не важно. Дурная слава делала их сильнее, более закаленными, словно сталь, прошедшая через огонь и воду. Но самым любимым развлечением становились младшие. Мамины деточки, пахнущие еще Наружностью, стиральным порошком и домашним уютом. Плаксы и нытики, недостойные кличек, недостойные права называться домовцами.       С младшими можно было развлекаться множеством способов. Можно было пугать их пауками, выращенными в тепле батарей. Можно было давить их подушками, лишая воздуха на несколько секунд. Засовывать в шкафы, где темнота была гуще. Выскакивать на них из-за углов и кричать в уши. Подсыпать им в обед перец и соду. Приклеивать их одежду к стульям клеем, сваренным из неизвестных ингредиентов. Отрезать клочки волос на голове, оставляя лысые пятна. Можно было их просто лупить. Без причины. Просто потому что можно.       Много чего можно придумать, если умеешь думать о таких вещах. Желтая комната умела.       — А ну-ка иди ко мне! — визжала Гадюка, хватая одну из младших за ухо. Глаза ее сверкали охотничьим азартом, а потные ладони крепко сжимали хрящик, не давая возможности вывернуться.       — Ура! — завопили Мартышки, прыгая от радости. Их голоса слились в один многоголосый хор. — А мы все знаем, что ты натворила! Негодяйка!       Негодяйка — Зараза — которая даже и не пыталась вырываться. А зачем, если все равно не поможет? Гадюка таскала ее за ухо по всей комнате, читая лекцию о хорошем поведение. Мартышки поддакивали, иногда больно шлепая по рукам мокрыми тряпками. Им быстро это наскучило и они ушли из комнаты.       Зараза гневно смотрела им вслед. Когда дверь закрылась, она встала. Отряхнулась от пыли, которая прилипла к одежде, словно вторая кожа. Выпрямила спину, хотя позвоночник ныл.       — Мда, — сказала она. — Силовое преимущество по-прежнему на их стороне.       Беда, уткнувшаяся от страха носом в коленки, промолчала. Она сидела на краю своей кровати, сжавшись в комок, словно пыталась стать меньше, незаметнее. Видимо, Заразу и коснулось это проклятие несчастья. Оно висело над ней облаком, готовым пролиться дождем. Она чувствовала, как воздух вокруг нее сгущается, становится тяжелым, как вода.       Зараза повернулась к ней. Подошла ближе. Тень от ее фигуры накрыла Беду.       — Перестань, — попросила она. — Сегодня было не так больно, как на прошлой неделе. Я сама во всем виновата…Я дала им повод поиздеваться.       — Ты ни в чем не виновата, — мрачно отозвалась Беда, не поднимая головы. — Но толку от этого все равно никакого. Виновата ты или нет — все равно больно.       — Это тебе так кажется, — Зараза прохрустела больной спиной. Позвонки щелкнули, возвращаясь на место. Она поморщилась, чувствуя, как тело напоминает о себе. — Помнишь ту рыжеволосую соплю? — не дождавшись ответа, она продолжила, потирая красное опухшее ухо. Кожа горела. — Так я ей сегодня в лицо плюнула в столовке! Ну невозможно уже ее слушать, все: «бе-бе-бе-бе… Слепой такой… бе-бе-бе… Слепой этакий». Достала! Вот и получила…       Беда с любопытством взглянула на нее:       — Ты плюнула в лицо самой Рыжей?       — Не Ведьме же, — объяснила Зараза, усмехаясь криво. Уголок ее рта дрогнул. — Ведьма выше этого. Она выше плевков. Да и вообще, мне не страшно ничего. Самое страшное остается со мной в Могильнике. Там, где мы спим. Там, где тени настоящие. Там стены дышат. А здесь, — она обвела пальцем комнату, касаясь воздуха, словно рисовала карту невидимых границ. — Я могу делать все, что взбредет в голову.       Беда вздохнула:       — Гадюка и Мартышки так не считают. Для них здесь тоже есть законы. И ты их нарушила.       Зараза пренебрежительно фыркнула:       — Нам осталось протерпеть их годика три-четыре, и уже МЫ будем старшими. И никакие Гадюки и Мартышки нам не будут страшны. Мы станем стенами, а они — сквозняком. Время работает на нас. Оно течет, даже если мы этого не видим. А ты поменьше себя накручивай. У тебя какая-то дурацкая привычка — все время что-то надумывать. Это очень вредно для твоей головы. Мозг может не выдержать веса твоих мыслей. Они слишком тяжелые для такого маленького черепа.       — Если мы доживем до этого времени, — мрачно добавила Беда. Она наконец подняла голову. Ее лицо было бледным, почти прозрачным, словно сквозь кожу просвечивали кости. — А если и дальше все будет, как сейчас, мы до их выпуска не доживем.       — Ты ужаснейший пессимист, — грустно сказала Зараза. Она подошла к кровати и завалилась рядом с Бедой. Матрас прогнулся, принимая их вес. Пружины заскрипели, жалуясь на нагрузку. Стянула цветастый платок с головы. Под ним оказалась гладко выбритая макушка, холодная на ощупь. Она пару раз провела ладонью по коже, словно проверяя, на месте ли она. — Надо что-то менять в тебе. Срочно! Иначе ты съешь себя сама, раньше, чем тебя съедят они.

***

      Она стояла перед дверью самой дальней спальни в девичьем крыле. Около той самой комнаты, которую в коридорах упоминали шепотом, отводя глаза. Проклятая комната. Дверь была выкрашена в бледно-розовый цвет, но краска давно потеряла свою свежесть, потрескалась и местами облезла, обнажая серую древесину, похожую на старую кость. На косяках, прямо поверх слоев лака, были нарисованы мелкие цветочки. Они выглядели не как украшение, а как защитные руны, нанесенные рукой ребенка, который верил, что узор может остановить зло.       Зараза прислушивалась. Тишина здесь была странной. Она давила на перепонки. Беда стояла рядом, перечитывая надписи, которые и так знала наизусть, водя пальцем по шершавой поверхности стены, словно слепая читала шрифт Брайля.       «Выход из Наружности».       «Цветик-семицветик исполнит все ваши желания».       «Сначала думай — потом стучись».       «После девяти Дом засыпает, просыпаются вампиры».       В Доме дверь в чужую спальню — не всегда дверь. Для некоторых это глухая стена, непроходимая мембрана. Можно стучать часами, ломать костяшки, кричать, но дверь останется просто куском дерева, встроенным в бетон. Эта дверь была стеной для большинства. Но Зараза знала секрет. Она знала, где нужно постучать, чтобы стена отозвалась.       Когда костяшки ее пальцев коснулись дерева, звук получился глухим, словно удар по воде. Беда испуганно ахнула, воздух втянулся в ее легкие со свистом. Она вцепилась в костыль соседки, пальцы побелели от напряжения.       — Ты что? Нам сюда нельзя!       Зараза не ответила. Она не дождалась приглашения, потому что приглашения не бывает. Есть только разрешение, которое ты берешь сам. Она надавила на ручку. Механизм щелкнул, сухо и громко, как выстрел затвора. Дверь подалась.       — Сиди тут пока, — бросила Зараза, не оборачиваясь. — Если кто спросит что, ничего не говори. Я попить чай пошла.       Это была ложь. Чай здесь не пили в такое время. Но ложь была необходима. Беда села перед закрытой дверью на корточки. Она обхватила колени руками, превращаясь в маленький комочек ожидания. Она догадывалась, зачем и кто понадобился Заразе в Проклятой комнате. Она догадывалась, какую цену придется заплатить за вход.       Коридор вокруг нее казался бесконечным. Тени удлинялись, ползли по полу, словно стремясь накрыть ее с головой. Надписи на стене перед ее глазами поплыли, буквы разъехались, перемешались, сложились в новые узоры, а потом вернулись на место. Время здесь текло вязко, неравномерно.       Через некоторое время, которое могло быть минутой или часом, дверь отворилась. Надписи уехали и появились опять. Беда встала. Зараза придержала дверь костылем, уперев его в пол, чтобы дерево не скрипнуло. Она махнула головой, коротким резким движением подбородка, указывая на темный проем.       — Бегом, — прошептала она. — Не хватало нам только, чтоб кто-то нас заметил. Пока этого рыжего монстра нет в комнате, надо действовать.       Сердце Беды подпрыгнуло и провалилось куда-то в глубину живота, туда, где обычно прячется страх. Коленки задрожали, став ватными.       — Спасибо, — прошептал она еле слышно. — Спасибо тебе.       Зараза тут же закрыла дверь, отсекая коридор.       — Я для своего блага стараюсь, — тут же поправила ее зеленоглазая. — Так что не обольщайся.       В Проклятой комнате было темно и душно. Шторы были занавешены плотной тканью, чтобы не видеть всего кошмара Наружности, который мог просочиться через стекло даже ночью. Свет исходил от единственной настольной лампы с зеленым абажуром, отбрасывающей круглое пятно на стол. За круглым столом сидела девушка в черном. Ее фигура казалась вырезанной из ночи. Широкие поля шляпы закрывали глаза, создавая тень там, где должно было быть лицо. Та, чей взгляд мог сглазить любого до конца жизни, кто мог одним словом изменить траекторию судьбы. К ее таинственным способностям относились с опаской, как к радиоактивному излучению. И только смельчак или полный дурак обращался к ней за помощью. Зараза была и тем, и другим.       — Я тебе уже все рассказала, — мялась около окна Зараза, едва заметно поглядывая в щель между шторами. Она разглядывала тени расчесочных муравейников, которые колыхались на подоконнике, хотя окна были закрыты. — Это, — не отрываясь от окна, махнула она головой в сторону соседки. — Беда. В нашей комнате еще Муха водится, но она человек неразговорчивый. Да и ее меньше всего трогают. Она слишком тихая.       — Я так и не поняла, что именно ты от меня хочешь? — почесывая нос, спросила старшая. Голос у нее был ровным, лишенным интонаций. — Мне поговорить с этими кракозябрами? Уговорить их не трогать тебя?       Беда застенчиво мялась в дверях, не решаясь войти в круг света.       — С кракозябрами мы и сами можем потом разобраться, — ответила Зараза, наконец отвернувшись от окна. — Сейчас нужна гарантия.        — Зараза! — на выдохе произнесла Беда, белея как мел. Лицо ее стало прозрачным, почти светящимся в темноте. — Ты сейчас все испортишь! Нельзя торговаться с ней.       — А ты то чего хочешь? — спросила Ведьма, скучающе постукивая отросшими ногтями по столу. — Подойди.       Беда подошла настороженная, одеревеневшая от страха, хотя и знала, что Ведьма не вскочит и не набросится на нее с проклятиями и порчами (даже если такая мысль придет ей в голову).        — Она хочет того же самого… — начала Зараза, но Ведьма подняла руку, останавливая поток слов.       — Нагнись, — сказала Ведьма. — А ты помалкивай, пока я к тебе не обратилась, — рявкнула она на Заразу, и та тут же, скукожившись, отвернулась к окну. Плечи ее поникли.       Беда присела рядом, Ведьма потянула свои длинные прямые пальцы к ее ладоням, крепко сжимая их.       — У тебя очень упрямая подруга, — сказала Ведьма, не смотря ей в глаза. Ее лицо оставалось в тени полей шляпы. — Упрямая и настырная. Оба эти качества похвальны, но действуют на нервы окружающим. Они нарушают баланс. Я не помогаю малолеткам. У меня есть правила. Но вам повезло. Вы будете исключением. Иногда правила должны треснуть, чтобы дом не рухнул.        — Кому ты врешь, Ведьма, — хихикнула Зараза, не выдержав напряжения. Звук вышел нервным, ломким. — Я то знаю, кому ты еще помогаешь…        — Не заткнешься, — пригрозила ей старшая. — Запру в Могильнике. Навсегда.       Зараза только фыркнула на ее слова. Напугала. Ее все равно, рано или поздно, запрут там. И это даже не будет заслугой Ведьмы.       — Придете ко мне на следующей неделе, — шепотом произнесла Ведьма, отпуская руки Беды. Холод остался на коже, въевшись в поры. — Когда и куда, узнаете потом. Дом подскажет, — она тяжело вздохнула, и звук этот был похож на скрип старого дерева. — А теперь проваливайте-ка вы отсюда. Устала я от вас. Энергия уходит, а возвращается пыль.       Беда заморгала, оглушенная словами Ведьмы.       — Ой! — опустив голову, она с благоговейным страхом смотрела на свои руки, которые минуту назад держала Ведьма. — ТЫ нам поможешь? — прошептала она, не веря собственному счастью.       Ведьма засмеялась.       — Помогу-помогу, только избавьте меня от своего общества.       — Спасибо, — сказала Беда.       Следовало сказать еще что-нибудь, что-то важное, клятву или обещание, но она не знала что. Слова казались слишком мелкими для этого момента. Она плохо разбиралась в таких вещах. Наверное, за нее все должна была сказать Зараза. Но та только молча смиренно кивала, глядя в пол. Губы Беды сами растягивались в улыбку. Глупую и счастливую, неуместную в этой темной комнате. Она смотрела в пол, улыбаясь от уха до уха, и тихо повторяла:       — Спасибо, спасибо…        — И еще…       Беда перестала улыбаться:       — Мы уже уходим.       — Тогда ты беги, — Ведьма прошуршала в карманах пиджака и достала пачку сигарет. Бумага хрустнула. Она посмотрела на часы, старинные, с циферблатом, который не показывал точного времени. — Я и так потратила на тебя уйму времени. А ты, — указала она на Заразу тонким пальцем. — Пока останься. У нас есть незавершенные дела.       И как только за развеселившейся Бедой с громким хлопком, от которого Ведьма поморщилась, словно от зубной боли, закрылась дверь, Зараза присела на соседний стул. Дерево скрипнуло под ее весом. В комнате снова стало тихо. Только слышно было, как тикают часы и как шуршит бумага сигаретной пачки.        — Чтобы я больше не слышала и не видела драк с твоим участием, — по-воспитательски произнесла старшая, зажигая сигарету. Огонек осветил ее лицо на мгновение, сделав его старше и жестче. — Много плохого ты в себя впитываешь. Грязь липнет. С тобой работать будет бесполезно, если ты будешь тратить силы на мелочи.        — Я…        — Только не оправдывайся, — прервала ее речь Ведьма. Дым потянулся вверх, смешиваясь с тенями на потолке. — С Гекубой я завтра поговорю, решим, что с вами делать… Она знает больше, чем говорит.       — Я…       — Молчи, пока говорю. Слушай внимательно, для кого я распинаюсь тут? — Ведьма посмотрела на нее наконец. Из-под полей шляпы блеснули глаза.       — Для нас… — прошептала Зараза.       — Вот именно. Не для себя. А для тебя и твоей подружайки.После медосмотра дуй быстро на крыльцо, там уже поговорим. А сейчас беги к себе, надоели вы мне…       Зараза кивнула. Она поднялась, чувствуя, как ноги затекли. Она вышла в коридор, где тени уже начали сгущаться, предвещая ночь. Дверь за ней закрылась тихо, без хлопка, словно комната вдохнула и задержала дыхание. Зараза постояла мгновение, прислонившись лбом к косяку. Она чувствовала запах сигаретного дыма на одежде, запах чужой силы. Впереди была неделя ожидания. Неделя, которая могла стать последней или первой. Дом молчал вокруг, но в его молчании было обещание перемен.