Луна в реке

      — Тебе когда-нибудь снились сны, в которых ты проживал сразу несколько дней? — спросил я.       Ники поднял голову с моего плеча. Мы сидели на подоконнике в нашей гостевой каморке в кабаке Люголя, согреваясь теплом очага.       — Нет, — сказал он. — Во всяком случае, я не припомню.       — А мне снились. Знаешь, это чертовски странно. Во сне ты ложишься спать и какая-то часть тебя, которая точно знает, что это сон, уверена, что ты проснёшься в действительности. Но ты снова просыпаешься в том же сне.       — Звучит немного жутко. Будто человека заперли в клетке. Впрочем, — добавил он, помолчав, — мы все заперты в своих клетках, так или иначе.       Его черты подёрнулись привычной дымкой мятежной меланхолии. О, как бы я хотел остановить эту трансформацию в несчастье!       — Да нет, — пробормотал я. — Ничего жуткого. Сон хороший, даже очень. Как сказка, которой не суждено сбыться по ту, другую сторону жизни. Просто… ну, я уже сказал, это чертовски странно.       С того момента, как я проснулся в старой спальне своего замка, прошло уже почти три недели. Встречи с Ники омрачались приступами необъяснимой паники, которые я испытывал время от времени. Тогда я запирался у себя на долгие часы в полном одиночестве, доставал злополучное письмо и думал, думал. Я уже выучил его наизусть, и даже когда письма не было со мной, его строки то и дело всплывали в мыслях.        «Ваша Милость!       Думаю, теперь к вам полагается обращаться именно так? Мы с вами благополучно преодолели барьер. Вероятно, вы ощутите лёгкий дискомфорт по причине слияния вашего прошлого и настоящего эго. Это побочный эффект, который пройдёт, как только временное окно закроется и вы вернётесь в своё привычное состояние в теле бессмертного.       Итак, с этого момента ваше желание — в ваших руках.       Ваш любезный друг месье Николя де Ленфен жив и здоров, в чём вы имеете удовольствие убедиться лично. Дело осталось за малым. Чтобы вы смогли провести его с собой через временное окно, кто-либо из причастных к его смерти должен умереть. На этот раз не буду оставлять список — уверен, что эти лица отлично вам знакомы. Временное окно закроется в ночь, когда случилось ваше перерождение, только при этом условии. У вас более чем достаточно времени для того, чтобы справиться с таким пустяком.       Желаю удачи.       Ваш тайный (или нет?) друг».       Конечно, я не поверил ни единому слову. Да и кто бы в здравом уме поверил? Во снах наш мозг часто мыслит гиперболами, преувеличивая проблемы и факты. Я просто был так сильно зол на отправителя письма, что теперь оно снилось мне в ещё более гротескном, ужасающем виде. И всё же оно не давало мне покоя, и вспышки с коварным «а вдруг? вдруг это правда?» постоянно будоражили сознание.       А ведь оно и так только прояснилось. В первый же день сна, когда мы с Ники встретились в кабачке, как и было условлено, я вдруг почувствовал страшную слабость, какой не чувствовал давно. Руки и ноги сделались ватными, а голова — напротив, тяжёлой, как булыжник. В горле противно царапало и чесалось, и даже сглатывать слюну было пренеприятно. Мысль о том, что я болею во сне, только во сне, немного сглаживала мерзкие ощущения, но они и не думали меня покидать. Даже за гранью сознания мироздание демонстрировало мне хрупкость и слабость человеческих тел.       Ники забеспокоился первым.       — Тебе нехорошо, Лестат?       Он дотронулся до моей щеки, и только тогда я осознал, что почти уплыл в вязкую дрёму.       — Нет, мне очень хорошо, — возразил я и из духа противоречия, и потому, что мне действительно было хорошо в его обществе, в звучании его голоса.       — Тебе нужно прилечь, — он закутал меня в плащ и, не слушая возражений, повёл к кровати.       Остальное я, опутанный хмелем и лихорадкой, помнил смутно. Вроде бы зашёл Люголь и сказал, что за ночь не заплачено; тогда Николя помог мне подняться и как-то дотащил до замка. Я проваливался в сонную зыбь, открывал глаза и проваливался снова. Мне становилось то холодно, то жарко. Чьи-то руки укрывали меня одеялами и плащом, обтирали лицо влажной тканью. Я слышал голоса матушки и Ники, но когда пытался говорить сам, выходило путано и несвязно. Пока у меня ещё оставались силы, я порывался встать, но меня брали за плечи и настойчиво укладывали обратно.       Наконец густой туман в голове стал редеть и бледнеть. Сквозь него я уже мог чётко разглядеть печальное лицо Ники, который прижимал к губам мои пальцы, а позже — лицо моей матушки Габриэль.       — Умирать омерзительно, — пробормотал я, и они оба заметно оживились при хриплых звуках моего голоса. Отвратительного, как карканье больной вороны. Где мой великолепный вампирский тембр? — Даже если ты умираешь только во сне.       — Ты не умираешь, — сказала матушка так твёрдо и холодно, будто закрепила печатью приказ свыше. — Доктор уверен, что со дня на день ты почувствуешь себя лучше.       — Скажите ему, что мне нужны… — от попыток вспомнить название лекарства смертных ужасно заболела голова: — Мне нужны антибиотики. Ампициллин или как там.       Николя и Габриэль нахмурились синхронно, как по команде.       — Он продаётся в любой аптеке, — разъяснял я, сражаясь с проклятым туманом. — Вы что, совсем не понимаете меня? Господи… ну пошевелите же своими мозгами. Всё началось с Луи Пастера, его гипотеза… неужели вы ничего об этом не слышали, когда всё человечество…       Вместо того, чтобы слушать меня, они тревожно переглядывались, как два заговорщика, у которых что-то пошло не по плану. Они двинулись с места только затем, чтобы сжать мои ладони с обеих сторон. Ужасно глупые.       — Вы меня так раздражаете! — помню, что я принялся брыкаться и отбиваться от них и от ложек с мёдом и чёрт знает чем ещё. — Говорю вам, антибиотики, Луи Пастер, Луи… Луи! Луи!..       Я цеплялся за это имя, как за спасательный круг.       — Сражайся, убийца волков, — прошептал Ники у самого моего уха, прижался прохладной щекой к моей пылающей щеке. — Ты победишь.       Как я узнал позже — когда пошёл на поправку и смог ясно мыслить и здраво рассуждать — он не отходил от моей постели ни на шаг. Так же, как много лет назад не отходил от постели моей умирающей матери в Париже.       Мне стало не по себе от того, что я кричал на него в полузабытьи. Я сам не мог понять, что на меня нашло.       — Что я тебе наговорил? — спросил я у Ники. — Тогда, когда ещё болел.       — Ничего.       Всякий раз, когда он улыбался, я застывал в немом любовании. Это было таким счастьем — видеть его радостным, пусть и в моменте; ещё не разрушенным, не разочарованным до крайности, не разрубленным на части капканом обстоятельств.       — Так уж и ничего. Я отлично помню, что нёс сплошной вздор. Просто забудь это.       Николя немного отодвинулся, чтобы смотреть мне в глаза.       — Лестат, ты правда считаешь, что я способен всерьёз воспринять слова человека, который находится на границе сознания?       Я обнял его со смутным чувством стыда — нет, это чувство обдало меня своим гнусным жаром вовсе не от того, что я болтал околесицу в болезни. Причина была иной, но нащупать нить никак не получалось. А в установившейся тишине за дверью послышался едва различимый шорох.       — Люголь развёл тут полчища мышей, — усмехнулся Ники.       Но мне было не до смеха. Я знал, что много лет назад за нами велась слежка, и теперь намеревался как следует проучить всех причастных. В конце концов, я был в своём сне и в своём праве.       — Скорее крыс, — я вскочил, метнулся к двери и открыл её; слуга, прижавшийся к ней ухом, не успел дать дёру и осоловело смотрел на меня, пока я вталкивал его в комнату. — Вот, полюбуйся на одну! Тощая, но при должном старании ещё успеет наесть себе бока!       Я швырнул слугу к стене и схватил за плечи, не давая пошевелиться.       — Ну? Услышал что-нибудь интересное?       — Ваша милость, не гневайтесь, я… я только…       — Кто тебе заплатил, дружок? Кто заплатил тебе за то, чтобы ты шпионил за нами? — я встряхнул его, но он только испуганней и отчаянней уставился на меня. — Говори, пока я не вытряс из этой продажной головы все мозги!       — Лестат! — выдохнул за моей спиной Ники и резко потянул мой рукав. Он явно хотел меня остановить, но я-то не желал останавливаться!       — Говори! — вновь приказал я этому молодчику. Мои руки сами простёрлись к его беззащитному горлу (с каким удовольствием я бы опустошил его вне этого сна!), схватили и тряхнули снова: так, что его затылок гулко стукнулся о стену. — Скажешь ты или нет?       — Люголь, — пролепетал тот, втягивая голову в плечи. — Мне заплатил месье Люголь, милорд…       — А кто заплатил месье Люголю?       — Клянусь, это не имеет к вам никакого отношения…       — Я спросил, кто ему заплатил, — голова слуги с хрустом впечатывалась в стену снова и снова, Николя схватил меня уже двумя руками и оттаскивал назад; бороться с обоими сразу стало трудно, тем более что слабость после перенесённой болезни всё ещё давала о себе знать.       — Отцепись от меня, Ники! — прорычал я, и только тихо слетевшее с посеревших губ признание спасло слугу от очередного удара:       — Месье де Ленфен…       Я почувствовал, как Ники отступил, и обернулся. Его руки, ещё мгновение назад заключившие меня в довольно-таки сильную хватку, безжизненно опустились вдоль тела.       — Отец? — переспросил он у слуги, будто не поверил своим ушам.       — Теперь ты не очень тревожишься за его голову, да? — ухмыльнулся я и угостил слугу на прощанье увесистым пинком.       Тот юркнул за дверь и с таким шумом скатился по лестнице, что заставил меня невольно рассмеяться.       — Я тревожусь за тебя, — сказал Ники.       — Ну да. Ты-то всегда найдёшь, о чём тревожиться.       На лестнице опять загрохотали шаги; в каморку ворвался сам Люголь, привлечённый громкой суматохой.       — Негоже уважаемым молодым людям вроде вас, господа, учинять драки с моими работниками, — гневно высказался он, чуть переведя дух. — Как это вам только не совестно — в приличном-то заведении!       — Это твоё заведение — приличное? — мне стало ещё смешнее. — Это нам должно быть совестно?       Ники обнял меня за плечи и прижал к себе, как прижимают расшалившихся детей.       — Лестат, идём отсюда.       Так или иначе, я позволил себе расслабиться в его объятьях, как и позволил ему увести себя на улицу, под струи холодного ветра с дождём. Ах, Ники, Ники! Каким же очаровательно невинным и трогательно-человечным он был сейчас в сравнении со мной.       — Не смотри на меня так, — сказал я ему, когда мы свернули с мощёной камнем дороги на простую просёлочную. — Я прекрасно могу себя контролировать. Я просто хотел проучить его. Он это заслужил.       — Если кто и заслужил это, то точно не он, — Ники болезненно прищурился. — Он мог быть в нужде. Ему предложили деньги. Его вина в бедности, если в этом вообще можно быть виноватым.       — Раз ты взялся мерить всех деньгами, — возразил я, всё ещё взбудораженный после этой встряски, — то тут мы с ним на равных. А всё-таки я не бегаю следить и наушничать.       — Поэтому я здесь, с тобой, а не с кем-то вроде него.       — Что ж, я знаю, что ты сейчас скажешь. Что этого заслужил зачинщик: твой отец. Не стану спорить, это так. Он заслужил тумаков ещё раньше. Ты думаешь, я не заметил отметин на твоих плечах? Кровь на твоей сорочке… Твой отец опять тебя отдубасил? Почему… почему ты просто не врежешь ему в ответ?       Ники развернулся ко мне всем телом, и в скудном свете, который падал на дорогу из окон, я увидел тень недоумения на его лице.       — Отдубасил? Врежешь? Право, Лестат, твои словечки… Я таких никогда не слышал.       — Мои словечки тут не при чём, не переводи тему, — отрезал я.       На самом деле я прекрасно понимал, почему он не дал отпор. В мою эпоху было не принято отвечать отцам насилием на насилие, а Ники даже при всём его бунтарстве был сыном строгого католика и к тому же считал эту жертву заслуженной. Да и я сам недалеко от него ушёл. Я не смог убить собственного отца и перепоручил это Луи, и это не была трусость.       Но злая нота внутри меня всё звенела и звенела:       — За что ты получил на этот раз? За то, что задержался в замке дольше, чем ему хотелось, и забросил все дела в доме и в лавке? О, не отвечай, мне всё великолепно известно! Уверен, что ты получил и раньше — за то, что вылез из окна, за то, что играл мне на скрипке. «О, какой пример ты подаёшь младшим детям» и всё такое! Ваши слуги ничуть не лучше этого мальчишки у Люголя — они тут же донесли всё хозяину! Каково это — жить в доме, полном кляузников и предателей?       — Я там не живу, — ответил Ники. — Я просто там нахожусь.       — И главный из этих предателей — твой отец, — невиданная доселе злость на отца Ники вскипела во мне с такой силой, что я сам на мгновение обмер от этой вспышки, как от удара.       — С твоих слов он просто воплощённое чудовище, — Николя даже улыбнулся, но эта улыбка отнюдь не была радостной. — Но он обычный христианин, Лестат. Обычный человек. Это мы с тобой отбились от стаи, а они живут так, как заведено тысячелетиями, только и всего. Можешь считать эти мои царапины следами его объятий, — его смех звучал и жёстко, и горько. — Он сам думает, что это объятья любви, а не удушающие путы. Пусть. Плевал я на это.       Я сделал паузу только затем, чтобы сказать нечто ужасное.       — Разве тебе не стало бы легче, если бы он умер?       Николя тоже ответил не сразу, и его ответ был далёк от моих ожиданий.       — Почему мне должно стать легче? А кто бы стал воспитывать детей? Как бы они выжили, если бы смотрели на меня, а не на него, Лестат? Что бы такой, как я, мог дать им?       — А вот теперь ты говоришь о себе так, будто ты воплощённое чудовище! Не хочу это слушать!       В голове реяло множество мыслей, но одна вдруг оформилась в чёткую, непреложную истину: в падении Николя в тёмную, полную отчаяния пропасть был не в последнюю очередь повинен его отец. Вместо ободряющих слов поддержки Ники получал от него синяки и угрозы, а ведь на первом этапе ему вполне хватило бы одобрения отца для того, чтобы не пасть духом! А в довершение его отец и вовсе отказался от него и лишил наследства!       — Кроме того, он мой отец, — продолжил Ники, заметно сбавив шаг. Каждое слово давалось ему нелегко. — Он сидел со мной, когда я болел. Учил меня. Покупал мне всё, чего бы я ни пожелал. Рассказывал разные истории. Хотел для меня лучшего. Я могу перешагнуть через этот этап своей жизни, послать его к чёрту, играть на скрипке, жить ему наперекор. Но сделать вид, что этого не было? Не думаю, что такое возможно.       Да, он был хорош с тобой, пока ты заглядывал ему в глаза и выполнял все его команды, как собачонка, мрачно подумал я. А когда ты вдруг перегрыз цепь, он стал готов спустить с тебя шкуру, как с волка. Моя ярость набирала обороты, но я и не думал с ней бороться. Я чувствовал в ней что-то правильное. Она будто бы вела меня к чему-то важному.       За этими разговорами и думами мы не заметили, как дошли до замка.       И, глядя на ворота, я понял, что сделаю.       Во мне не было страха или сомнений, как и тогда, давным-давно, когда я принял решение поехать и убить волков, которые повадились резать крестьянский скот. Я просто знал, что должен сделать это, вот и всё.       Сейчас я испытывал то же самое. Я по-прежнему считал письмо, явившееся мне и наяву, и во сне, дурной издёвкой, но его строки так и вонзались в память, будто подначивали: попробуй поступить так, как там сказано — хотя бы из чистого любопытства. Если это не вернёт жизнь Ники, то твой сон так и останется сном, а в нём ты волен делать всё, что захочешь, Лестат, говорил я себе.       Каким-то невообразимым образом я знал, что моя ярость утихнет в тот момент, когда я убью отца Ники. Разве я уже не убивал во сне своей смертной юности своих братьев? Чем это хуже? Или это невыносимая жажда крови, жажда жертвы так странно взыграла во мне?       Я не желал отдавать Ники ни отцу, ни огню.       Чем бы оно ни было, я больше не позволю мирозданию скормить Николя этой ненасытной бездне страданий и бед. В моих грёзах всё будет иначе — хотя бы до тех пор, пока я не проснусь.       В тот вечер я распрощался с Ники торопливее, чем обычно.

***

      А наутро, когда розовато-золотистая рябь рассвета чуть тронула верхушки деревьев, я уже поджидал месье де Ленфена у пролеска недалеко от церкви с мушкетом за поясом. Это был не воскресный день, и улица в такое время пустовала, но Ники ещё в старые времена рассказывал мне, что его отец взял за привычку посещать церковь каждое утро, до того, как примется за дела.       Я караулил его, как волк караулит ягнёнка; я даже оказался столь великодушен, что позволил ему вместе с его старым слугой преспокойно войти в церковь и помолиться, сколько душе угодно. В конце концов, во вселенной моего сна это была его последняя молитва. Пусть просит о чём хочет, а богом, который поставит точку в его судьбе, всё равно стану я.       Но минуты шли, слагались в десятки, а он так и продолжал торчать в церкви. Когда моё терпение вот-вот готово было лопнуть, отец Ники наконец появился на крыльце и, пошатываясь, сошёл вниз, ступив прямо в раннюю весеннюю грязь, что было ему не свойственно. Он бранил Николя за испачканную обувь или небрежность в одежде даже когда тот перегнал в росте его самого. И вот, пожалуйста, теперь он лично портит добро. Добро, которое всегда измерял только монетами и безукоризненной чистотой репутации. Отвращение к нему поднялось до самого моего горла; так, что меня затошнило.       Я собрался было шагнуть к нему навстречу, но месье де Ленфен внезапно свернул с тропы и сам направился в мою сторону. Зверь бежал на ловца.       К счастью, он отослал слугу, с которым входил в церковь, прочь, чему я очень обрадовался — если я пока не нуждаюсь в крови как в пище, то лишняя жертва мне ни к чему.       Он дошёл до первых густых сосен, привалился к одной, и я увидел, что его лицо мокрым-мокро от слёз. Он зашептал молитвы, и под конец я даже смог разобрать кое-какие слова:       — Помоги ему, господь, как ты помог мне, научи его тому, чему ты научил меня. Не дай ему пропасть так, как пропали тысячи несведущих до него…       — Господь слишком занят, чтобы ответить вам лично, месье, — сказал я, выходя из своего укрытия. — Но он отправил меня потолковать с вами. Надеюсь, вы не против.       Месье де Ленфен вскинулся на меня в немом изумлении, но очень скоро взял себя в руки: невольно я залюбовался его статью и выдержкой, которые он передал по крови и сыну.       — Богохульство не делает вам чести, молодой милорд, — сухо ответил он, кланяясь скорее по привычке, чем из уважения. Напротив, в его глазах я читал такую же тщательно сдерживаемую презрительную ярость, какую испытывал сам.       И какую видел в глазах Ники, когда он бросал мне в лицо в театре свою искажённую истину.       Меня передёрнуло. Замутило. Подумалось о том, что если я убью его сейчас, то убью и этого злобного, несчастного зверя, который тогда проглядывал из глаз его сына; я освобожу Ники от этой начинки, от той части тьмы, которой его наградил собственный отец.       Пальцы сильнее стиснули мушкет. Это не ускользнуло от цепкого взгляда месье де Ленфена.       — Вышли на охоту? — спросил он насмешливо. — Разве вы не перебили всех волков в округе?       — Волки — далеко не все звери в округе, — прошипел я. — Волки — это всего лишь волки.       — По-вашему, тот зверь, который сейчас стоит прямо перед вами, чем-то отличается от прочего зверья? И я скажу вам чем. Милосердием!       Этого я никак не ожидал услышать, а потому немного оторопел.       — Потому что он защищает своё дитя, — его дыхание стало тяжёлым, горячным; но речь оставалась твёрдой. — А вот вы не имеете ни жалости, ни сострадания. В своём безбожии вы разорвёте его на куски. Так рвите лучше меня. Ну!       — Это ты разорвёшь его на куски, — крикнул я, более не сдерживаясь, но он только рассмеялся.       Как я раньше не замечал их с Ники поразительного сходства?       — А вот тут ты ошибаешься, сопляк, деревенский лорд, — сказал он. — Ты даже не представляешь, как ошибаешься.       Если бы я выстрелил в него прямо сейчас, он бы умер в святом убеждении, что погибает мучеником.       — Твоё дитя выросло и обзавелось собственными желаниями и стремлениями, — бросил я. — Но ты глух и слеп.       — Ты ничего не знаешь о людях, это очевидно, — убеждённость месье де Ленфена страшно действовала мне на нервы. — Но что ты знаешь хотя бы о волках? Переярок тоже имеет собственные желания и стремления, но это ещё не матёрый волк. Он зелен; он видит приманку и радостно бежит в ловушку навстречу своей погибели.       То, что он, по сути, говорил сущую правду, немного притушило огонь моей злости.       — Он не погибнет, — сказал я больше для себя, нежели для него. — Для того я и здесь. Ни один волос больше не упадёт с его головы, ни одна невзгода его не коснётся. Нужно только слегка расчистить путь.       — Позапрошлым летом, — вдруг проговорил месье де Ленфен, — когда его сиятельство ещё мог держаться в седле, он иногда захаживал в церковь. Кюре рассказал мне, что дал ему пару книг для его внуков об искушениях дьявола, потому что дети самые беззащитные перед нечистым. Но его сиятельство ничего не взял, а только посмеялся: на что мне читать о дьяволе, когда я сам вырастил дьявола. Перечить маркизу последнее дело, но я сказал кюре: вы бы передали милорду, что грешно так отзываться о собственном дитя. А теперь вижу, что он был кругом прав. Никто не знает сына лучше, чем его отец; это одна плоть и кровь.       — Но разные души! — я метнулся к нему и приставил к его груди дуло мушкета; он содрогнулся, но не прикрылся даже руками.       Стреляй же, Лестат, и клетка твоего сна раскроется, чтобы выпустить отсюда тебя и Ники, стучало в моей голове пульсом. Стреляй, потому что ты полноправный хозяин своему сну и своим эмоциям, потому что имеешь право отплатить болью за боль.       Он смотрел на меня глазами своего сына, такими же тёмными, глубокими, полными мук и одновременно — жёсткого противостояния. Человек, который был чудовищем; но ведь на самом деле чудовищем был мой отец, тот, кто назвал меня дьяволом тогда, когда я ещё не был им, а чужой отец вступился за меня. За того невинного мальчишку, чей жестокий двойник из зазеркалья собирался убить его.       Чужой отец, ещё крепкий, выносливый — сейчас он вдруг показался мне дряхлым стариком.       Со звоном колоколов я опустил мушкет. Облизнул пересохшие, но влажные, солёные губы.       Почему я хотел убить его?.. Меня шатало из стороны в сторону, когда я спрятал мушкет, сделал несколько шагов в сторону и увяз в подтаявшей снежной жиже.       Я не сразу заметил, когда на тропинке появился Николя, задыхающийся от быстрого бега. Его сюртук был расстёгнут, волосы в беспорядке падали на лоб и на плечи.       — Что происходит? — воскликнул он. — Жан прибежал и кричал, что вы тут убиваете друг друга. Отец?       Как сквозь туман я видел, как он подошёл к месье де Ленфену, оглядел его: должно быть, его глаза всё ещё были злы и красны, а руки дрожали от потрясения.       Старый слуга оказался прозорлив: мы действительно убивали друг друга.       — Лестат? — Ники стремительно повернулся ко мне, его глаза расширились. Он взял моё лицо в ладони, такие тёплые посреди стужи ветра, посреди всего этого холода. — Ты плачешь? Что случилось, Лестат?       — Идём домой, Николя, — устало сказал его отец за нашими спинами. Не приказал, а сказал. Не почувствовать разницу было невозможно.       Ники погладил меня по щеке. Нашёл мои пальцы и стиснул в своей ладони. Его отец издал звук, похожий на смешок и на хрип агонизирующего одновременно; а затем решительно подошёл к нам, отвесил сыну такую оплеуху, что тот покачнулся, и зашагал прочь.       Ники усмехнулся и слизнул кровь с рассечённой губы, но она продолжала стекать по его подбородку, напоминая мне о том вечере, когда я превратил его в себе подобного. Полуночного монстра, который едва не убил его отца.       Мне стало совсем дурно. Я кинулся бежать, застревая в новых топких лужах. Несмотря на то, что солнце уже проснулось, я видел только тьму, набросившуюся на меня со всех сторон. Ноги несли меня к месту, которое предрекло судьбу Ники много лет назад, когда мы с ним танцевали под луной у сгоревших столбов.       Я знал, что должен бежать именно туда. Мне было необходимо излить наружу всё, что клокотало в душе, что заставляло тело неистово дрожать.       Николя бежал за мной и звал меня, но все мои мысли были заняты одним: как можно скорее вознести к небесам весь гнев. А если дело не в небесах, то пусть он стрелой упадёт прямо в преисподнюю.       Я остановился.       Теперь на Месте Ведьм вместо луны на меня глядело солнце, и это был добрый знак.       — А теперь послушай меня, ты!.. — крикнул я. — Я не знаю, кто ты, но слушай! Сон это или не сон, я никогда не буду твоей марионеткой. Я не стану никого убивать по твоей воле. Я не подчинюсь тебе! Ты ничего мне не сделаешь! Кто бы ты ни был, во мне самом течёт кровь бога! Я выйду отсюда, когда захочу, и уведу с собой Ники. Можешь отправить мне хоть миллион своих идиотских писем, я сожгу их прямо здесь, как сожгли этих несчастных! Запомни это раз и навсегда. Ты не знаешь, с кем связался! Ты надеялся сделать из меня жертву, но я никогда не буду жертвой. Что бы ты ни задумал, ты просчитался!       Когда я замолчал, то услышал, как Николя, тяжело дыша и проваливаясь ногами в ранневесеннюю слякоть, приближается ко мне.       — С кем ты говорил, Лестат? — спросил он. Его одежда была мокрой и грязной. Видимо, пока он гнался за мной, то несколько раз поскальзывался и падал; но сам он не обращал на это никакого внимания. Он смотрел только на меня с истовым выражением тревоги. Даже моя матушка, моя Габриэль никогда не смотрела на меня с таким выражением, как бы я ни болел, какие бы муки ни испытывал.       — Так, ни с кем, — сиплые звуки, которые вырвались из груди, были ужасны. Видимо, я орал так громко, что сорвал голос. — Мне нужно было выпустить пар.       Он обнял меня и крепко прижал к себе; только в этих тёплых объятьях я почувствовал, что мерзкая дрожь стала отпускать меня.       — Что отец наговорил тебе? — шепнул Ники мне на ухо. — Он обидел тебя?       — Нет, он обидел тебя, — я высвободил руку и коснулся его губ, всё ещё кровоточащих. Он вывернулся и продолжил настаивать:       — Расскажи мне, Лестат. Я просто… чёрт побери, я просто знаю, каким он может быть. Что он тебе сказал?       — Ничего особенного. Не бери в голову, говорю тебе! И ни о чём его не спрашивай.       — К чёрту, — сказал он яростно, но тут же прижался лбом к моему пылающему лбу. — Я не пойду домой. Пусть хоть облаву на меня устроит. К чёрту всё.       Этот трогательный жест будто сообщал мне: мой дом там, где ты.       — Пойдём ко мне, в замок, — сказал я. — Я тоже не хочу, чтобы ты шёл домой. Не хочу, чтобы ты снова терпел от отца всякое.       — Мы терпим друг от друга одинаково, если тебя это успокоит.       — Меня это ни черта не успокоит, — я схватил его руку и потянул за собой. — Мы идём в замок. Тебе надо согреться и сменить одежду.       — Как ты собираешься объяснить всем моё присутствие? В прошлый раз ты был болен, и миледи позволила мне…       — Вот ещё, — фыркнул я, не дослушав. — Я вовсе не собираюсь никому ничего объяснять. Это и мой замок тоже. Отцу безразлично всё, кроме того, чтобы его вовремя накормили, матушка тебе только обрадуется, а на мнение Огюстена и Себастьяна я плевал. Ты останешься у меня столько, сколько нужно, и твой отец не посмеет возразить.       Моя спальня уже успела остыть, и я еле дождался, пока старик-слуга закончит возиться с очагом. Он столь старательно дул на угли, что в конце концов я был вынужден сказать ему, что эдак он лопнет, и торопливо выпроводить за дверь. Затем я достал из сундука старое шерстяное одеяло и протянул Ники:       — Завернись, когда снимешь свои мокрые тряпки. Знаю, это ужасная альтернатива, но ничего другого…       — Помолчи, — сказал он, взял одеяло и вопросительно поглядел на меня.       Это был такой странный растерянный взгляд, что я не выдержал и улыбнулся:       — Что?       — Ты будешь смотреть?       — Ну, я был бы не против, — теперь я уже рассмеялся во весь голос. — Мы бы с тобой поквитались. Ты же смотрел на меня, когда я валялся на этой кровати в лихорадке. Я помню, как ты менял мне одежду.       — Ты с ума сошёл? — спросил он без намёка на смех. — Я не смотрел! Ты был болен! Мне бы такое и в голову не пришло.       — А, так всё дело в моральной стороне вопроса? Но теперь-то я здоров. Можешь посмотреть, — я сбросил на кровать плащ, стянул через голову сорочку.       Старая одежда, которую я донашивал за братьями, никуда не годилась, но моё тело было красивым, и сейчас я хотел быть ещё более красивым для Ники, поэтому двигался неторопливо и плавно, призывая на помощь все воспоминания о вампирской грации.       Его лицо слегка порозовело, дыхание сбилось — я понял это по тому, как судорожно он вдохнул и как медленно выдохнул — но его взгляд не отрывался от меня ни на миг.       — Твоя очередь, — сказал я, поигрывая завязками на штанах. — Ничего больше не сниму, пока ты меня не догонишь.       Теперь он посмотрел мне в глаза.       — Это что — соревнование в грехе? — спросил он, пряча серьёзность и отчаяние за иронией; в прошлые годы я бы на это купился, но сейчас я знал все его мысли до самого основания.       — Нет никакого соревнования, — я сам подошёл к нему и стал сдирать с него мокрые вещи. — И нет никакого греха, Ники. Было время, когда я верил монахам и священникам, и они говорили про грехи в точности как ты. А у бога другая градация грехов. У меня бывает такое чувство… — я с облегчением отшвырнул в сторону его жилет с уймой пуговиц и петель и помолчал, подбирая слова. — Будто кто-то внутри меня прожил много лет. И я скажу тебе, что такое грех. Грех — это позволить погибнуть тому, кого любишь. Не защитить, не уберечь, зарыть голову в песок. И это касается не только людей. Вот возьми, к примеру, себя. Ты защищаешь свою любовь к скрипке и своё право на любимое занятие потому, что просто не можешь позволить этой искре потухнуть. Ты защищаешь это вопреки всему: мнению монахов, кюре, отца, всего мира. И правильно делаешь, потому что то, что мы любим, то, что хотим видеть в себе и рядом с собой — единственно свято. Ад не получит над нами власти. Ад находится под ногами, которые топчут наши чувства и надежды.       — Какая утончённая неземная философия, — Ники не перехватил в пылу беседы моих ладоней, когда я залез под его сорочку, чтобы снять её, и с упоением коснулся гладкой, горячей кожи. — Тебя случайно не похитили в детстве фейри?       — И подменили Огюстеном, — расхохотался я. — Он бесчувственный, как полено, зато отлично орёт и ест в три глотки. Кстати, благодарю за то, что повысил меня в звании: в прошлый раз ты назвал меня детёнышем оборотня.       Улыбка на его лице, подсвечивающая его выразительные черты самым чарующим образом, слегка потускнела.       — Когда я назвал тебя так?       И тут я понял, что попал впросак. Моя речь, как это часто бывало, лилась вперёд мыслей, и сравнение из прошлой человеческой жизни вырвалось из меня прежде, чем я успел подумать, что здесь он действительно ничего такого не говорил.       — Видимо, мне приснилось.       — Ты всё время говоришь про сны… — Ники накинул на себя одеяло и забросил один край на плечо на манер римской тоги. — На кого я похож больше, на Сенеку или на Цицерона?       — Ты похож на того, кого я люблю.       Я не знал, почему сказал именно так. Это было излияние чувств в забавной игре слов, но, с другой стороны, это была моя тоска по Луи. Я всегда видел в них грандиозное сходство при всех различиях.       Николя замер, явно потрясённый признанием и моей инициативой, а я воспользовался его замешательством и отвёл одеяло с его груди.       Что ему было скрывать, чего стыдиться? Тем более сейчас, рядом со мной. Я с трудом подавил желание тотчас толкнуть его на свою жёсткую кровать, прижать собой к отвратительному колючему матрасу, любить со всей первородной страстной яростью, с какой юный смертный может любить другого смертного. Но это был мой единственный шанс снова познать близость с ним, загладить свою вину перед ним самыми ласковыми прикосновениями, а потому я не стал спешить. С нежной жадностью я отвёл с его лица взмокшие кудри, прошёлся ладонями по его скулам, шее, плечам. Коснулся ртом каждого соска и ощутил его дрожь как свою. Потёрся щекой о кожу живота.       — Лестат… — его голос сорвался, он попытался поднять меня с колен и притянуть к себе, но я не позволил.       Я был его лордом, и я намеревался наполнить эту мёртвую холодную комнату теплом его сбивающегося дыхания и музыкой стонов.       Даже после того, как я вкусил крови Магнуса и новой жизни, через мою постель проходили женщины, но никогда — мужчины. Ники был первым и остался единственным.       Два с половиной столетия меня вела страсть к крови, и я немного забыл, что делать со смертной страстью другого мужчины. Пару раз я по многолетней привычке пустил в ход зубы, и Ники предпочёл благородно принять эту толику боли наравне с ласками. Тогда я сделал ещё кое-что — то, что сделал бы любой вампир — прислушался к ритму его сердца, поймал его, приручил, сделал собственным ритмом. Пальцы Ники, перебирающие мои локоны, теперь крепко сжимали мой затылок. Он кусал губы, сдерживая стоны, и моё имя, воплощённое в хриплом шёпоте, ещё никогда не звучало так прекрасно.       Я больше не мог терпеть, я тоже хотел быть эгоистичен в своей жажде. Я поднялся с колен и потащил его к кровати. По дороге он целовал меня куда придётся и гладил всё, до чего мог дотянуться. Когда он наконец дотянулся до главного и сжал любовно и сильно, я вскрикнул — так ярко, так пламенно это было, до снопа искр в глазах.       Его свободная рука тотчас легла на мои губы.       — Нас услышат…       — Комната отца далеко, братья живут в другой половине замка, слугам всё равно, — скороговоркой пробормотал я. — А матушка, даже если застанет меня верхом на тебе, сделает вид, что ничего не заметила. Она на нашей стороне.       Забраться на него сверху было очень даже хорошей идеей. Тяжело дыша, я уселся на его бёдра и приказал:       — Давай, трахни меня. Не могу больше ждать.       Потемневшие глаза Ники удивлённо расширились, а потом он фыркнул и подтянул меня к себе, лицо к лицу.       — У меня прибавилось теорий о твоём происхождении, — усмехнулся он между поцелуями. — «Трахни»… Фантастический набор звуков. А теперь на каком языке ты говоришь — на эльфийском?       — Главное — что ты меня понимаешь. Не возвращайся к отцу, — говорил я, пока ещё мог говорить. — Мы вместе сходим за твоей скрипкой, а потом…       А что потом? Я проснусь или нет?       — Потом мы поедем в Париж!