Луна в реке

      Мне снился сон во сне. Человеку, в чьём теле я пребывал уже много недель, снился вампир.       В этом сне я видел давнее воспоминание о том, как мы с Луи охотились на окраине Нового Орлеана. Воздух был полон вязкого луизианского зноя, а поместье Буиссона могло поспорить размерами с моим родовым замком и его окрестностями. Свечные фонарики украшали ветви деревьев, изящные арки на усыпанных мраморной крошкой дорожках были увиты цветками магнолий. Хорошо одетые господа и дамы разных возрастов медленно прогуливались по саду, стояли на террасе, сидели на резных, искусно выделанных скамьях с кружевными пологами от ветра. Я, сам одетый по последней моде, смотрел на это великолепие с удовольствием — великосветское убранство всегда было мне по душе. Мы с Луи шли к укутанной бирюзой глицинии беседке. Проходящие мимо смертные с интересом заглядывались на нас; я то и дело слышал мысли и шепотки: «…прелестны!», «очень красивы, но как бледны, особенно этот месье! И его глаза так странно светятся! Они оба будто с Луны — лунные цветы, упавшие на землю!»       В ту ночь Луи вернулся в дом голодный и подавленный, привычно отвергающий сам себя.       — Ты только и можешь, что приманивать их своим видом. Лунный цветок! Этот цветок с отравленными лепестками. Для чего всё это?       Он нервно мял в руке платок с вышитыми белыми цветами нивяника, вполне земными. Цветков было два. Насмешливый траур по потерянным жизням. Очаровательные и нежные, они были всего лишь сорной травой, душившей благородные всходы. В безумном стремлении жить эти цветы хватались корнями за голые камни; таковы же были и мы — цветы зла, которые взросли по чьей-то минутной прихоти.       Я усмехнулся.       — Не сомневаюсь, что у тебя в запасе ещё миллион лестных слов для меня. К счастью, это отвратительное чудовище хотя бы не испытывает голода.       — Чудовище, — проговорил Луи. — Только не снаружи. Сама наша суть строится на лицемерии.       — Иди сюда, — я подтащил его к зеркалу, подтолкнул; он был голоден, и у него не оставалось сил сопротивляться. — Смотри, Луи! Кого ты видишь? Демонов, проклятых охотников в ночи, которые хороши только тем, что красивы? Да! Это тоже наш дар. Почему бы не воспользоваться им, если он дан нам в распоряжение? Но в нашей власти и отвергнуть его. Давай, Луи, давай! Возьмём свечи и сожжём эти лица, сотрём эти черты, станем безобразны и омерзительны. Сделаемся отвратительными для всех и друг для друга. Разве ты не этого хочешь? Станем охотиться, как крокодилы, змеи или другие уродливые существа, нападая из укрытий, и слышать, как все осыпают нас проклятьями! Так тебе понравится больше?       Я видел в зеркале его несчастный гневный взгляд, который будто говорил: ты создал меня, и ты должен дать мне смысл и утешение, а вместо этого ты губишь меня.       Почему я так обходился с ним? Надо сказать ему что-то хорошее. Я хотел сказать, но слова обернулись невнятным мычанием.       — Лестат, — раздался шёпот у самого уха, и я зашевелился и проснулся.       Ники низко склонился надо мной, его волосы щекотали щёки.       — Это ты? — вырвалось у меня.       — Ты метался во сне, — он набросил на меня одеяло, но я скинул его и сел на циновке. Мысль, которая снова пришла в голову при пробуждении, не давала покоя.       — Несколько дней — это ещё ничего, но ведь сон не может длиться неделями? Месяцами?       — Почему ты всё время говоришь об этом сне? — спросил Ники. — Не могу понять, что именно тебя тревожит. Ты же просыпаешься каждое утро.       Вот именно, что нет, подумал я с нарастающим раздражением и, чтобы рассеять его, вылез из постели, схватил со стола початую бутылку и опрокинул в себя добрую треть. Вино приятно ожгло горло. Я закутался в плащ, подошёл к окну и раскрыл ставни. Чтобы отодвинуть засов, тяжёлый и неповоротливый, потребовалось приложить усилия, и от досады я заскрипел зубами. Уязвимость и неловкость человеческого тела начинала сводить меня с ума.       Понемногу занимался рассвет, из окна на меня дышало влажной прохладой с Сены. Мелкую россыпь домов напротив ещё скрадывала затемь. Только собор Сен-Шапель, острозубый гигант, тихо сиял вдали сотнями свечей, простирая вперёд неясные полосы света, словно маяк.       Николя оделся и тоже подошёл к окну. Его ладонь укрепилась на моей талии, он подался вперёд, высунулся наружу, долго прислушивался к чему-то и вдруг поманил меня за собой.       — Идём на крышу, Лестат. Покажу тебе кое-что.       Он вылез из окна, приложил палец к губам, давая мне знак не шуметь, и указал влево. В нескольких футах от нас, у края крыши стоял кособокий цветочный ящик, старый и прогнивший, который наверняка и швырнули на крышу за ненадобностью, но внутри что-то странно шевелилось и издавало долгие клокочущие звуки.       — Смотри, — шепнул Ники.       Из ящика выпорхнули два голубя. Когда я увидел, как они чистят друг другу перья, я сам очистился от печали: всё это показалось мне таким прекрасным знамением, что дурные мысли утекли, как вода сквозь сито.       — У них здесь гнездо, — продолжал рассказывать Ники. — Я перестал играть на крыше, чтобы не пугать их. Голубка почти всегда сидит внутри, а голубь летает. Он всегда прилетает со стороны собора, с левой стороны, потому что там, — он кивнул вправо, туда, где крышу делила высокая перегородка, — живут кошки. Откуда, скажи на милость, в этой маленькой головке столько мозгов?       В былые времена я бы непременно ответил что-нибудь экзальтированное, но сейчас ограничился коротким:       — Инстинкт.       Ники посмотрел на меня с удивлением и полунасмешливой улыбкой в глазах:       — Я полагал, что ты разразишься какой-нибудь долгой тирадой. Неужто Париж пытается оборвать тебе крылья?       — Никому не под силу оборвать мне крылья, — сказал я. — И ты никому не давай оборвать свои.       — Какие? — теперь он уже откровенно смеялся; совершенно безрадостно. — У меня их давно уже нет.       — У тебя они, конечно же, есть, — я вспомнил собственные слова про облачный дар —вампирскую способность передвигаться по воздуху — когда-то адресованные Габриэль, и добавил: — Нужно только поднять тебя в небо, встряхнуть и выпустить из рук; и вот тогда, даю гарантию, ты тотчас обнаружишь в себе способность летать.       Ники закатил глаза.       — Давай дадим им имена? — предложил я. — Нашим голубям. Белого будут звать Лелио, а сизую — Изабелла.       — Птичий театр дель арте на крыше! Тебе не достаточно человеческого?       — У них всё по-настоящему. Они не играют ни любовь, ни верность, они так живут.       Так как из еды с вечера у нас не осталось ни крошки, через пару часов мы с Ники отправились добыть чего-нибудь съестного. Он взял с собой скрипку, чтобы по обыкновению поиграть на бульварах.       Я всё ещё наслаждался Парижем, моим Парижем, который я помнил смертным мальчиком, только таким я и мог любить его в полной мере. Городом контрастов — роскоши и нищеты, благочестивого великолепия Нотр-Дама и помпезной порочности Версаля, благоговейной строгости Сорбонны и пробирающего до костей мрака Большого Шатле — городом, который принадлежал только мне, маленькому Лелио с большими амбициями, кто весело танцевал на продавленной сцене будущего Театра Вампиров.       Мы находились здесь вторую неделю. Только теперь я не тратил подаренные матушкой деньги направо и налево, хотя яркие витрины магазинов готового платья и запахи изысканной еды всё ещё ужасно привлекали меня. Ну, может быть, я и зашёл в пару-тройку лавок, оставив там кое-что из наших сбережений, но несколько монет на чёрный день тем не менее звенели в моём кармане.       Как только мы прибыли в Париж и наскоро перекусили в одной из придорожных генгет, я с уверенностью прожжённого дельца приказал вознице ехать на Иль-де-ля-Сите, к шестиэтажному дому недалеко от набережной Конти. После я долго торговался с хозяйкой мансарды, подкрепляя свои слова очаровательной улыбкой, пока она не сдалась и не скинула нам целый луидор.       В прошлый раз, когда мы с Ники прибыли в столицу, я немедленно потащил его в «Комеди Франзес», «Оперу», а потом и в менее презентабельные театры. Всё это было в новинку для деревенского мальчишки, но за два с половиной столетия я повидал столько представлений, что некоторые порядком навязли в зубах. Сейчас я спокойно мог обойтись и без них.       Но без работы мы обойтись не могли. Чтобы не терять времени даром, я сразу же предложил Николя попытать счастья в театре Рено, и, конечно, мы оба были приняты. Теперь я уже не благоговел перед видом тучного управляющего в напудренном парике и старых, умудрённых опытом актёров. Мне всё ещё нравилась сцена, нравились импровизированные комедии дель арте; но того яркого калейдоскопа эмоций, который я когда-то испытывал в этих стенах, больше не было. Это удивило и огорчило меня, но, наверное, так и должно было случиться: второму разу не суждено сравняться с первым. Пройденный путь уже никогда не будет сиять фейерверками новизны. К тому же стены этого театра болезненно напоминали мне о том, что случится с ним в будущем. Он стал последним пристанищем для моей маленькой, очаровательной жестокосердной Клодии.       Только моя любовь к Ники оставалась неизменной. Порой, прогуливаясь рядом с ним по грязным улочкам или мощёным площадям, я с трудом удерживался от желания прижать его к сердцу, поцеловать при всех. Я так хотел, чтобы каждый миг этого сна был счастливым для него.       Сейчас, перед тем, как зайти в самый дешёвый кабачок, мы прошлись по кварталу Марэ. Людей на улице в столь ранний час было немного. Если раньше я беспрестанно глазел по сторонам, то теперь всё чаще уходил в себя и воспоминания о письме, которые не давали мне покоя. Это ужасно злило. Ночь за ночью, закрывая глаза в объятьях Ники, я давал себе зарок наслаждаться каждой минутой своего сна, и всякий раз это наслаждение разбивалось о досадные тревожные мысли.       — Осторожно, Лестат, — Ники придержал меня за локоть, уводя в сторону от прохожих, и в одном из них я радостно признал старого знакомого.       Это был мой верный в прошлом адвокат Пьер Роже, который несколько лет вёл мои финансовые дела.       — О, мой дорогой мэтр Роже, — рассмеялся я, нарочно преграждая ему дорогу, до того я был рад видеть его живым, молодым и полным сил.       — Прошу прощения, месье?       Роже было трудно застать врасплох — выдержка являлась частью его профессии, и теперь он просто стоял, вопросительно склонив набок голову в аккуратном парике, похожем на судейский, и глядел на меня сквозь стёкла неизменных старинных очков. Я невольно вздохнул, вспомнив о своих любимых фиолетовых очках, которые лежали на полке в обновлённой, полностью переделанной спальне моего замка.       — Вы, конечно же, не помните меня, да? — пробормотал я, запоздало подумав о том, что на этот момент моего прошлого мы с ним действительно ещё не познакомились.       — Вероятно, я запамятовал, месье, но если вы напомните мне, при каких обстоятельствах…       И он, и Николя так странно смотрели на меня с обеих сторон, что я быстро раскланялся, пожелав Роже хорошего дня.       — Лестат, кто это? — спросил Ники, как только мы прошли несколько шагов вперёд. — Ты знаком с этим месье?       Ты тоже с ним знаком, сказал я мысленно, но вслух произнёс другое:       — Нет, я, кажется, перепутал его кое с кем.       — У тебя есть знакомые в Париже?       — Мало ли кого может занести в Париж. Нас же занесло.       — Но мне показалось, будто ты назвал его настоящее имя…       — Слушай, — бросил я, досадуя скорее на себя, чем на него. — Это начинает напоминать допрос арестанта в Бастилии. Я просто ошибся, и что тут такого?       — Ничего, — волнение в его глазах угнетало меня, и я ускорил шаг, чтобы скорее дойти до кабачка и забыться едой и вином.       Пол в этом кабаке походил на болото со зловонной жижей. Конечно, в былые времена я не замечал ничего подобного. Вечная грязь и следы крепко въевшегося жира на грубо обструганной мебели не казались чем-то ужасным — это была моя повседневность, потому что даже в огромном замке отца я не знал ничего лучшего.       Но теперь, избалованный ресторанной этикой современности (пусть роскошные блюда, заказанные там из чистого любопытства, и оставались нетронутыми), я с трудом сдерживал рвущееся наружу отвращение, глядя на масляные и винные лужицы на столе. Когда прислуживающий молодчик плюхнул перед нами почерневшие плошки с присохшими по краям остатками старой трапезы и резво шмыгнул к кухне, я не выдержал и приказал ему вернуться. Он не слишком охотно подчинился.       — Чего вам угодно, месье?       — Помой это как следует, парень, — я толкнул посуду к краю стола. — Мы не в хлеву, а ты подаёшь не свиньям, правда?       Он уставился на меня так, будто я сказал какую-то ужасающую непристойность.       — Вот уж не понимаю, месье, где вы углядели корыта для свиней; это даже оскорбительно для нашего хозяина, и если я передам ему то, что вы сказали, он будет ох как недоволен!       — Это оскорбительно для нас, — ответил я, ничуть не тронутый его кислой миной поруганной добродетели. — Я не хочу есть из тарелок, которые выглядят так, будто в них кого-то стошнило.       — Вы уж и скажете! — молодчик был упрям, но не упрямее меня.       — Если ты такой несговорчивый, давай, зови своего хозяина. Посмотрим, на чью сторону он встанет. Ты разносишь грязные плошки, и это может делать каждый, а я плачу ему деньги. Зови его, и как можно скорее!       Все сидящие за соседними столиками тотчас обернулись к нам и с любопытством уставились на происходящее. Ники молча смотрел на меня взглядом, который я не мог разгадать, да и не сильно пытался, потому что всё, что мне хотелось в данную секунду — поставить наглеца на место.       Молодчик наконец убрался, но ждать пришлось не менее получаса, когда к нашему столу подошли двое: угрюмого вида старикан и тучная женщина в неопрятном фартуке.       — Гийом мне говорит, что это вы тут скандальничаете с утра пораньше, месье? — прокряхтел старикан и стрельнул лисьими глазами на разносчика, который тоже притрусил к столику. — Дайте-ка взглянуть на посуду. Хм-м… ну, что ж такого. Всё как будто в порядке. Но ежели вы так расстраиваетесь из-за такого пустяка на ровном месте, Матильда всё приберёт.       В подтверждение его слов женщина вытащила из-за фартучного пояса запачканную серую тряпку и протёрла края плошки.       Я покатился со смеху и безудержно, гневно смеялся какое-то время, пока Ники под столом не сжал мою руку.       — Так вы моете посуду, да?       — Право, я не понимаю, месье, — буркнул старикан. — Горячитесь, будто вам в бульонку кинули добрую горсть мух и мокриц. А мы расстарались для вас как смогли! Кушайте ваши бобы или найдите чего почище; мы люди простые, мирные, и склоки нам не нужны.       Гийом гнусно ухмылялся с победоносным видом: я едва мог это терпеть, и только рука Ники в моей руке, его пальцы, стискивающие мои, заставили меня сесть обратно на скамью и проводить всю компанию мрачным взглядом.       — Лестат, — сказал Ники. — Ты ни в чём не солгал. Мы действительно в хлеву, и нам подносят как свиньям, потому что это заведение для бедных. И это именно то, о чём я и говорил тебе, когда рассказывал о Париже. Но пока мы не можем рассчитывать на лучшее. Чем больше иллюзий ты будешь питать, тем сильнее их осколки ударят по тебе самому. Если ты станешь принимать это так близко к сердцу…       Я уже не слушал его. Я смотрел на наших ближайших соседей, явно желающих продолжить развеселившее их представление. Их было трое: один тощий, как спица, второй бледный и ничем не примечательный, и третий — рябой здоровяк, который улыбался так, что, казалось, его физиономия вот-вот треснет от натяжения.       — Куда же ты уходишь, Гийом? — спросил он, не сводя с меня глаз. — Не видишь, что ли — у нас тут господин голубых кровей.       — Граф, не иначе, — поддакнул его тощий приятель.       — Бери выше — маркиз!       — Подай ему пирожных на серебряном блюде, Гийом, да не забудь хорошенько начистить его золой, не то месье начистит тебе физиономию!       И все они, включая разносчика Гийома, отвратительно загоготали.       В глубине души я понимал, почему хозяин кабака не видит грязи в своих тарелках — в конце концов, я сам оставался истинным дитя восемнадцатого века; но такой откровенной злонасмешливой мерзости спускать не собирался. Не обращая внимания на протесты Ники и его горячий шёпот «Лестат, они того не стоят, уйдём!», я подошёл к их столу.       — Вам ужасно весело, господа? — спросил я, впиваясь глазами в рябого. — Так дайте и мне повеселиться, — схватившись за край их стола, я что есть силы толкнул его и со злым упоением наблюдал, как он опрокинулся, как вся посуда вперемешку с бутылями звонко повалилась на пол, рассыпаясь черепками и осколками.       По кабаку пронёсся всеобщий возглас, состоящий из криков, вздохов, восклицаний и ропота. Троица вскочила; сначала двое гневно пялились на меня, а затем — вопросительно — на своего рябого заводилу. Тот стряхнул со своей истрёпанной куртки несколько прилипших бобов и похлопал меня по плечу.       — А ты ничего, сильный, — сказал он, дожёвывая то, что осталось у него во рту. — Это хорошо, а то иных пальцем тронь, они р-раз и кидаются оземь, как цыплята. Дай погляжу на тебя, маркиз! Давно я не чистил таких славненьких, бабских, беленьких рыл!       Я даже не понял, в какой момент он успел занести кулак; но удар обрушился на меня так неожиданно и мощно, что я свалился на поверженный стол. Я зарычал, вцепился здоровяку в горло под крик Ники, и бог знает, сколько мы боролись друг с другом, пока мой соперник не завопил и не оглянулся. В драку вмешался Николя: в его руках я увидел сломанный табурет, который он обрушил на спину рябого здоровяка.       — Эге, братец, — пробормотал тот, пытаясь подняться на ноги. — Да ты совсем сбрендивший, ты это знаешь? — и кинулся на него, а на меня набросились двое тощих подпевал.       Я проклинал слабое человеческое тело, которое мешало вмиг расправиться со всей троицей разом, но мои проклятья падали в пустоту.       В конце концов мы с Ники были грубо изгнаны из этого смрадного рая для нищих, а наши последние монеты пришлось отдать хозяину за испорченную мебель, разбитую посуду и еду, которая утекла на пол. Нам пришлось вернуться домой, чтобы отдышаться, прийти в себя и переодеться — ещё в дороге Ники оборвал разодранные грязные кружева на манжетах своей сорочки. На его скуле расплывался багровый синяк, волосы растрепались. Я и сам, должно быть, выглядел не лучше.       Рено ещё не выпускал меня на сцену, предоставив мне возможность как следует выучиться театральному ремеслу у опытных актёров (можно подумать, мне было нужно чему-то учиться, ах, если бы он только знал!..), а за кулисами я мог разгуливать в каком угодно виде. Собственные ссадины и кровоподтёки были пустяком, а вот Ники… Я не хотел подводить его. Я никогда не хотел подводить его, но всегда подводил. Он не был зачинщиком драки, но получил не меньше моего. К счастью, хотя бы его скрипка осталась целой и невредимой. Даже в собственном сне я не мог сделать его жизнь хоть немного счастливее. Но я, чёрт возьми, должен был это сделать!       Глубоким вечером, после того, как мы вышли из театра и немного покутили с актёрами и музыкантами, я снова заметил на улице знакомую фигуру. На этот раз моё внимание привлёк тучный, но энергичный господин, прекрасно одетый, с тростью и тяжёлой папкой под мышкой. Он был итальянцем. Я изо всех сил пытался вспомнить его полное имя, но в голову шло только одно — Гальяни. И вот теперь я шёл за итальянцем и тянул за собой Ники, а в моей голове разворачивалось воспоминание из прошлого.       Я вспоминал, как смотрел из-за кулис на Ники, играющего в фойе театра для гостей. Иногда ему подбрасывали монеты, которые старик Рено потом бережно пересчитывал, слюнявя пальцы. В тот день возле Ники остановился дородный месье. Он долго стоял и слушал; пожалуй, дольше всех остальных, и его лицо меняло выражения, как калейдоскоп — от лоска одобрения до тучи недоумения. Когда Ники опустил смычок, месье что-то сказал ему. Они беседовали почти до самого начала представления.       — Что он от тебя хотел? — спросил я у Ники, когда он подошёл ко мне, нахмуренный, но одновременно растерянно-сияющий. — Он дал тебе денег?       Ники покачал головой:       — Он дал мне кое-что лучшее, чем все эти монеты вместе взятые. Отчитал меня за недочёты, рассказал, над чем следует поработать, о…       — Подожди, — я никак не мог взять в толк. — Ты хочешь сказать, что всё это время он только и делал, что придирался к тебе?       Ники рассмеялся.       — Лестат, он не придирался. Ты же не считаешь придирками наставления актёров после выступления?       — Но он-то не твой наставник!       — К сожалению, нет. Я был бы счастлив учиться у него, но он никогда не будет иметь дела с таким, как я. Удивительно, как он вообще не поскупился на советы.       Когда Ники в своей живой манере рассказал мне о том, что на крепкие словечки толстяк тоже не поскупился, отчитывая его, я не на шутку разозлился.       — Грубиян, вот он кто, — сказал я тогда.       — Грубиян? Нет, — возразил Ники. — Он не сказал ничего, кроме правды.       — Да кто он такой, чтобы говорить тебе всё это?       — Лестат, это знаменитый маэстро Гальяни, композитор из Генуи. Один из корифеев итальянской скрипичной школы, друг и ученик самого Тартини.       Всю дорогу до дома Николя пытался объяснить мне, что для него услышать советы из уст этого Гальяни было пиком удачи.       Тогда я едва ли это понимал, но сейчас мыслил совершенно по-другому. Если бы игра Ники не заинтересовала этого корифея, он бы не слушал её и тем более не пытался ничего советовать. Я вспомнил, как в ностальгическом отчаянии кружил вокруг театра, уже приняв тёмный дар, и снова видел прямую, широкую спину Гальяни, обтянутую новёхоньким бархатом. Для чего он ходил в крошечный театр на бульваре, если не послушать игру Николя? Теперь я был в этом абсолютно убеждён. И я знал, что сделаю. Мне стало так хорошо от этой мысли, что я рассмеялся в голос.       — Смотри-ка, Ники, — я сжал его локоть и слегка подтолкнул его влево, чтобы сместить ближе к Гальяни, идущему впереди. — Вот этот месье — именитый композитор и педагог. Ты его случайно не знаешь?       Николя посмотрел туда, туда я указывал, и вернул мне удивлённый взгляд.       — Да, я о нём наслышан. Но откуда ты…       — Какая разница? — перебил я. — Я тоже о нём наслышан. Его зовут Гальяни, верно?       — Роберто Гальяни, — прибавил Ники. — И ты совершенно прав. Он именит и одарён, он потрясающий композитор; к его счастью, он родился в обнимку с инструментом. В отличие от меня.       — Но тебе ничего не мешает учиться у него. Помнишь, в деревне мы говорили о том, что тебе нужно продолжить брать уроки?       — У него? — Ники даже остановился. — Лестат, учитель с его состоянием и опытом имеет право выбирать. Он не берёт в ученики кого попало.       — Ты не кто попало!       — Да. Ты прав. Я не кто попало. Я гораздо хуже.       От возмущения и несогласия я отдавил ему ногу и продолжил тянуть вперёд, к удаляющемуся объёмному силуэту Гальяни.       — Что ты готов сделать ради меня, Ники? — спросил я чуть более яростно, чем следовало.       — О чём ты?       — А что тут непонятного? Я спрашиваю, на что ты готов пойти ради меня.       — Ты прекрасно знаешь, что я сделаю для тебя всё, что в моих силах, — сказал он очень тихо и очень серьёзно.       — Так вот, я хочу, чтобы ты догнал этого месье, Гальяни, сыграл для него и попросился к нему в ученики.       — Лестат, это же абсурд… безумие.       — Пусть так. Ну и что? Безумцам ни в чём нельзя отказывать. Давай же, Ники! Я не прошу тебя грабить или убивать, я прошу о сущей малости!       — Как ты полагаешь, что он подумает, когда к нему подбежит пьяный, побитый начинающий скрипач-переросток? — усмехнулся Ники, но я бы ни за что не позволил ему превратить надежду в трагифарс.       — Я полагаю, что ты должен это сделать, и всё.       — Лестат, пойти к нему — значит выставить себя на посмешище, и только.       — А что от тебя убудет? — я прибавил шагу, распаляясь с каждым словом. — Если он откажет тебе, ты останешься при том же, что и был.       Ники ничего не ответил, но снова остановился, и по его лицу пробежала лёгкая судорога мук. Она словно говорила мне: как ты не понимаешь, с каждым отказом от меня убывает та светлая, невинная часть, которая ещё тлеет во мне, которая заставляет верить, что не всё потеряно, пока не всё.       — Можешь не ходить, если для тебя это такой форменный ужас, — сказал я нервно. — Но помни, что я готов наизнанку вывернуться, лишь бы ты был счастлив, а ты не готов даже…       — Опозориться ради тебя? — подхватил Ники с ироничным смешком. — Что ж, хорошо. Я опозорюсь ради тебя перед Гальяни, Лестат, но видит бог, хотел бы я знать, на кой чёрт тебе это нужно.       Я засмеялся от того, что он смешал чёрта и бога в одной фразе, и от того, что он согласился — а затем быстро подтолкнул его вперёд.       — Иди! Я буду ждать тебя здесь, на углу.       Ники взял с меня обещание вести себя спокойно и не ввязываться в споры с незнакомцами, задержав на мне хмуро-растерянный взгляд, в котором, впрочем, я также прочёл шальную мрачноватую решимость, и скрылся за поворотом вслед за Гальяни.       Я не сомневался, что если Ники найдёт способ заставить итальянца послушать его игру, то всё выйдет просто замечательно, так, как я задумал.       Побродив по дороге туда-сюда, я забрался на старую, наскоро сбитую скамью, днём служившую прилавком одному из уличных торговцев, и стал ждать. Это было забавно: прикажи мне кто-нибудь, хоть бы и сам господь, сидеть смирно, я бы сделал всё с точностью до наоборот, но Ники всегда имел надо мной особенную власть.       Я поднял голову и увидел молодую луну, светило мира бессмертных. Она была на небе, на своём месте, а я вдруг подумал о солнце, которое подарил мне Луи. А что сейчас снится ему? И если на мгновение допустить, что я не сплю, значит, Луи тоже здесь, только не в Париже, а в Луизиане. Плантации у вод Миссисипи, Новый Орлеан и тринадцатилетний зеленоглазый мальчик под крылом семьи.       Николя долго не возвращался — наверное, это было хорошо. Если бы Гальяни сразу прогнал его, то мы бы уже давно добрались до дома. И когда я стал всерьёз беспокоиться и подумывал пойти и поискать его, Ники показался на тротуаре между домов, загадочно подсвеченный редким свечным сиянием из ближайших окон.       — Что? — в нетерпении воскликнул я, кидаясь ему навстречу. — Рассказывай! Нет, стой, сначала ответь: он тебя взял? Да или нет?       Меня злило, что я не мог прочесть его мыслей, почувствовать его эмоции, потому что он сам не спешил открываться; но то были первые несколько секунд. Не выдержав давления моего пристального взгляда, Ники расхохотался, а я потряс его за плечи:       — Да или нет?!       — Да! — крикнул он громким радостным шёпотом, и я подхватил его прекрасное «да» торжествующим воплем.       Да, ну конечно же, да! Я знал, что так будет. Но мне не терпелось узнать подробности.       — Рассказывай с самого начала! — велел я, наваливаясь на руку Ники и придвигаясь ухом к его губам. Он воспользовался этой маленькой близостью и прикусил мою мочку; жар его губ и дыхания на миг выбили почву у меня из-под ног. Обычно он не позволял себе столь откровенных любовных шалостей на улице, но хмель вина и счастья подточил оковы условностей. Да и вокруг не было ни души. Я ответил ему кратким поцелуем в губы и продолжил расспросы, но он дразнил меня до самого дома, придумывая разные витиеватые вступления к рассказу и обрывая их смехом. Я отобрал у него футляр со скрипкой и прижал к себе.       — Беру её в заложники до того момента, пока ты не закончишь!       Мы уже поднимались по лестнице — точнее, взлетали, как в самые лучшие дни нашего прошлого. Как наши голуби на крыше, Лелио и Изабелла. Птицы любви, птицы мира.       Наконец Ники заговорил. Я зажёг ещё одну свечу, чтобы лучше видеть его сияющее лицо. Часть белил, которыми я щедро намазал его в театре, чтобы скрыть синяки, была стёрта, и контраст известковой (вампирской!) бледности с бордовым пятном на бронзе его кожи вызывал во мне нежный трепет.       — Я догнал его, — начал Ники; его речь была возбуждённой от избытка эмоций и стакана вина, — и только хотел поприветствовать его по всем правилам, как он размахнулся и огрел меня своей папкой по шее. Мою голову спасло только то, что он невысок и ударил туда, куда дотянулся. Все листы разлетелись, и мы стояли в этом нотном хаосе и смотрели друг на друга.       — Получили? — спросил Гальяни с виноватым злорадством. — Так я поступаю со всеми, кто имеет обыкновение подкрадываться ко мне со спины. Развелось разбойников и ворья, шагу ни ступить! — тут он заметил мою скрипку и несколько смягчился: — И откуда мне было знать, что вы не такой? Anche il diavolo fu prima angelo, а в Париже масок побольше, чем в Венеции. Вот и вы размалевались, как кукла, а что у вас внутри — один чёрт разберёт.       Он тоже был навеселе и поэтому, я думаю, говорил много и быстро.       — Позвольте вам помочь, месье, — сказал я и стал подбирать мокрые нотные листы.       — Позволю, и затем ступайте своей дорогой и не пугайте честных горожан. Впрочем, — заметил он, — этой музыке самое место в грязи. Ещё нигде она не смотрелась столь гармонично.       Я спросил его, почему он так говорит о своей музыке.       — Потому что это не моя музыка, — буркнул он. — Не моя и не тех, кто имеет о ней хоть какое-то представление. Но довольно с вас болтовни; давайте сюда листы.       Я предложил помочь ему донести их до дома.       — Я давно разуверился в бескорыстии, юноша, — усмехнулся Гальяни. — Так что быстро выкладывайте, что вам от меня нужно, и оставьте меня, ради бога, в покое: я спешу.       Ходить вокруг да около и правда было нелепо, и я сказал ему, что хотел бы учиться у него. Он оглядел меня с ног до головы и ответил, что уже давно не берёт учеников. Я уточнил, не делает ли он исключений.       — Да что вы, в конце концов, привязались ко мне, как репей! — тут же вспылил он. — Назовите мне хоть одну причину, по которой я должен сделать ради вас исключение!       Я не придумал ничего умнее, чем сказать, что у него ещё не было такого ученика, как я. Это его чрезвычайно позабавило.       — Ловко, ловко, — пробормотал Гальяни. — И вы даже умудрились не солгать. Такого, как вы, у меня действительно не было. Итак, вы желаете учиться у меня, ну а я желаю есть и пить. Как мы будем разрешать это противоречие?       — На углу есть кабак, и если вы не имеете ничего против переваренных бобов с картофелем, я свожу вас туда, месье, — пообещал я. — Ничего лучшего я вам, увы, предложить не могу.       — А-а, вы из благородной голытьбы! И теперь я должен выбрать, что ценнее: мешочек с золотом от бесталанного сына какого-нибудь лорда, пожелавшего музицировать, у которого сотни таких мешочков, или последние монеты из вашего кармана? Нет, mio caro, я злобен и жаден, я выбираю первое; но вы оставайтесь таким же славным романтиком.       Я засмеялся и сказал, что тут он промахнулся: я не романтик, абсолютно нет.       — Абсолютно да, — припечатал Гальяни. — Так и быть, проводите меня до ступеней, и я подскажу вам хорошего педагога, только прежде скажите, на что он вам? Теперь уж из вас — mi dispiace molto — что выросло, то выросло. Сколько лет вы учились до этого и где?       Слова «два года» и «герр Моцарт» произвели на него поистине неизгладимое впечатление. Он так смеялся, что стал задыхаться.       — Ах, ну как же я сразу не понял, — говорил он между приступами смеха. — Эти ваши ужасные белила, странные речи… Признавайтесь, вы комедиант, да? Вы сбежали из одного из этих убогих театров на бульваре?       Я ответил, что он необычайно проницателен.       — Да, я такой! — он всё ещё хохотал. — А вы ещё вязались спорить со мной о том, что вы не романтик. Слушайте, а идёмте, идёмте! Я говорил вам, что спешу, и это верно. Ко мне придут приятели, и обычно мы умираем со скуки даже в компании самых лучших вин, но ведь надобно и развлечься? Идёмте. Я послушаю вас, так и быть. Мы послушаем вас все вместе.       Когда мы подошли к воротам, он сказал:       — Я мучился прескверным настроением целую неделю, а вы заставили меня смеяться на всю чёртову улицу, ну разве вы не чудесны? Идёмте.       Лестат, тебе бы очень понравился его дом, если бы ты видел эти витражи, барельефы, лепнину, мебель, у меня запестрело в глазах! Его приятели были под стать интерьеру, надутые и яркие, я их не знал и никогда не видел. Я опомниться не успел, а он уже вытолкал меня на середину гостиной. Лестат! Всё было как в полусне, поэтому тут мне придётся опустить подробности. Клянусь тебе, меня до сих пор не покидает чувство, что этого не должно было случиться, я не должен был оказаться в его гостиной, с его отвратительными приятелями, под его насмешливым взглядом. Я, как всегда, сказал себе, что играю вовсе не для них. Я играл для себя и для тебя, да, я думал о том, что ты остался один в темноте и холоде. Вероятно, я играл именно об этом. Как ты сказал, терять мне было нечего, и я начал с собственного сочинения.       Гальяни ничего не говорил и только хмурился, его приятели многозначительно поджимали губы, и вскоре мне было велено подождать его в холле. Они говорили…       — О чём?! — перебил я. — Они обсуждали тебя, Ники? Надеюсь, ты подслушал всё до единого слова?       — Чтобы ты побил меня об стену, как мальчишку у Люголя? — рассмеялся Николя. — Может быть, я и похож на отца, но не настолько. Нет, я не подслушивал.       — Это другое! Ты должен был…       — Лестат, они и без того говорили так громко, что я мог превосходно их слышать. У Гальяни отменный бас, который гудит, как валторна. Один из его приятелей сказал: «Это всё, разумеется, несерьёзно». Другой его поддержал. Гальяни долго молчал, и я думал, что он соглашается с ними, но потом он заговорил. «Да, — сказал он. — Невежественность, наивность, экспрессия. Пальцы хорошие, но постав на левой руке сомнителен. Музыкальной теорией не отягощён. Но он хотя бы пишет музыку, а не схему, как в иных консерваториях». Тут можно разве что домыслить, с каким отвращением он поглядел на грязные листы из своей папки. Гальяни ещё немного помолчал и добавил: «А знаете, я его возьму». Они стали с ним спорить, но он только посмеивался. «Ты говорил, что с учениками покончено, Роберто, — напомнил ему приятель. — Неужто поменяешь решение?». Гальяни ответил, что его преклонный возраст это дозволяет; это называется «старческий каприз». Потом он вышел ко мне.       — Денег у вас, конечно, нет? — спросил он.       — На первое время я найду, — я подумал о перстне, вот этом, который мы с тобой всё равно хотели заложить.       — За первым будет второе, а за вторым третье, — проворчал Гальяни. — А теперь я советую вам хорошенько поразмыслить, так ли вы нуждаетесь в этих уроках. Как бы не вышло так, что вы бросите последние монеты на ветер. Нрав у меня, как вы успели заметить, старческий, трудный, гаже, чем у герра Моцарта. Вам придётся с этим мириться, да-да, придётся. Что насчёт родительского благословения?       Видимо, в моих глазах что-то изменилось, потому что он тут же раздражённо вздохнул:       — Ясно, ничего. Помимо прочего, вы выучились у герра Моцарта удирать от отца, пить и белить физиономию.       — Последнее — вынужденная мера, маэстро, — сказал я и потёр щёку платком, чтобы показать ему всю красоту под гримом.       — Чудесно! — ехидно и громко восхитился он. — Вы ещё и дерётесь!       — Вы тоже дерётесь, маэстро, — напомнил я.       — Я уже предвкушаю, какими занятными будут эти уроки, — пробормотал Гальяни. — И коли вы пока ни разу не выразили несогласия, скажу, что у меня есть ряд условий. Вы выполняете их или катитесь к чёрту. Условие первое: вы всегда приходите вовремя. Никаких опозданий! Даже если на вашей улице разверзнется огненный ров и за вами будут скакать сразу четыре всадника апокалипсиса, вы обязуетесь стоять у моих дверей ровно в восемь. Условие второе: ногти всегда должны быть обрезаны под корень, ваша бонвиванская мода меня не волнует. Дайте взглянуть. Ну, тут у вас всё в порядке. Третье условие: я не потерплю никакого пьянства; с этого дня вы учитесь пить только ради утоления жажды.       Честно говоря, мне жутко не понравилось, как этот Гальяни обращался с моим Ники и какие идиотские условия выдвигал, и я жарко выразил своё возмущение:       — Какой он всё же омерзительный тип!       — Он великолепен, — сказал Николя. — Если бы ты только слышал его музыку, Лестат, ты бы больше никогда не захотел слушать мою.       — Бредни, — отмахнулся я, а Ники только улыбнулся.       Его глаза были не здесь. Подёрнутые дымкой воспоминаний, они до сих пор с восторгом смотрели на толстяка Гальяни, а не на меня, и я почувствовал лёгкий укол ревности.       — Дальше он велел мне не сильно обольщаться на его счёт, потому что никто из его учеников не стал выдающимся виртуозом или большим композитором. «Вы стали», — сказал я ему, а он рассердился: «Кто вам сказал такую чушь?». И когда я уже бежал вниз по лестнице, он крикнул: «Как вас, между прочим, зовут?». У парадных дверей стоял мальчик лет пяти, чумазый, такой крошка. Вид у меня, наверное, был, как у наиглупейшего идиота, которому поднесли леденец, а он был серьёзный и угрюмый, будто уже всё успел понять за свою маленькую несчастную жизнь. Я погладил его по голове и дал ему монету, он сжал её и смотрел на меня, смотрел…       — Когда ты теперь идёшь к Гальяни, завтра? — я в нетерпении прервал его, потому что солнечный жар его взгляда стал затеняться мраком надвигающихся туч.       — Нет, послезавтра.       — И ты что, правда послушаешь его? Ты в самом деле больше не будешь пить?       — Во всяком случае, не так, как раньше, — ответил Ники. — И ничего крепче сидра. Это его условие, и я обещал ему.       — Но, к счастью, у тебя в запасе есть ещё одни сутки, — я со смехом достал из-под стола три непочатые бутылки. — И мы начнём прямо сейчас, чтобы не терять времени даром! За тебя, Ники! За тебя, любовь моя! Сегодня целиком и полностью твой день. День Николя.       Перед тем, как глотнуть из бутылки, которую я ему протянул, он крепко обнял меня и зарылся лицом в мои волосы.       — Спасибо, Лестат, — прошептал он; его губы горячо скользили по моей шее. — Если бы не ты…       — Нет, — решительно возразил я. — Не я. Это ты, Ники. Только ты. Когда ты уже наконец это поймёшь? Он взял тебя не из-за меня, а из-за тебя.       Но в глубине души я был несказанно рад тому, что породил это непередаваемо прекрасное счастливое свечение в выражении его лица — пусть даже в иллюзорном мире сновидений. И тут я снова подумал, что могу проснуться и так и не задать Ники вопрос, который хотел задать. Иногда мне казалось, что я всегда знал на него ответ, а иногда — что я совершенно ничего не знал.       Я поднял голову и отодвинулся, чтобы смотреть ему в глаза.       — Ты меня любишь? Скажи как есть, Ники. Я хочу, чтобы на этот раз между нами была только истина.       — Я тоже этого хочу, — его ладони коснулись моих скул, пальцы нежно и пылко двигались то вверх, к вискам, то вниз, и я млел от удовольствия, которое наплывало волнами. — Если бы у нас оставался только сегодняшний вечер, для меня было бы наивысшей честью разделить его с тобой. Мой лорд.       У меня защемило в груди, потому что он даже не представлял, как близок оказался к тому, что чувствовал я сам. Ники встал со скамьи и потянулся за скрипкой.       — Я расскажу тебе об этом. Слушай.       И я слушал. Я, как и он, верил и знал, что настоящая музыка не умеет лгать. Гальяни был чертовски прав, при всей неоднозначности музыка Ники всегда была настоящей. И я наслаждался чистыми, насыщенными звуками любви, пока моя собственная любовь не толкнула меня к нему, не заставила нырнуть ладонями под ткань его сорочки, прильнуть пальцами к обнажённой коже.       — Лестат, я ещё не закончил, — сказал он, со смехом отбиваясь от меня и одновременно исправно отвечая на поцелуи.       — Сейчас закончишь, — весело и жарко пообещал я. — И давай-ка пей, пока можешь! — я приставил горлышко бутылки к его губам.       Николя положил скрипку на стол, судорожно глотнул несколько раз — вино потекло по его горлу, по его груди; он игриво поморщился, отодвинул бутылку и прошептал перед тем, как прижаться к моему рту:       — Этот сосуд гораздо лучше.       — Что ж, у меня есть ещё один, который тебе точно понравится, — сказал я, когда мы оторвались друг от друга, и полюбовался страстным жаром, вспыхнувшим в его глазах. Мои грубоватые шутки, вполне подходящие новому веку, всё ещё смущали его — но в то же время разжигали в нём пламя.       Ники запустил в меня бантом из кружев, с которым только что разделался, и я расхохотался. Мы оба были уже основательно пьяны и собирались стать ещё пьянее, то и дело потягивая вино из оставшейся бутылки.       Мы кружили по комнате, создавая вокруг себя немыслимый хаос и оставляя позади мягкие горы из одеял и подвернувшейся под руку одежды. Оказавшись у самого окна, я сдёрнул тонкую штору, набросил её на Ники, прижал его к подоконнику и поцеловал через пыльную ткань то ли в щёку, то ли в лоб.       — Вот и всё. Ты у меня в ловушке.       — Да, — согласился он с удивительной серьёзностью для человека, который только что дурачился наравне со мной, и отшвырнул штору прочь.       Я пригладил его взмокшие кудри и снова поцеловал, скользя языком по его губам. Его грудь вздымалась под моими ладонями. Я стащил с него сорочку и высвободил из тугого плена белья его твёрдый горячий орган. Сплюнув на ладонь, я ласкал его влажными пальцами до тех пор, пока Николя не принялся яростно отвечать мне быстрыми движениями бёдер и рваными вздохами.       Но я уже и сам едва мог дышать от любви и страсти к нему. Когда он прижал меня к циновке, я высвободился и покачал головой. Обычно я с радостью подставлял ему своё тело так или эдак. То, что он был единственным, кому я действительно мог подчиняться и вверять себя в самые счастливые моменты, будоражило кровь ещё сильнее. Но в той, прошлой жизни, у нас бывало и по-другому, потому что он был моим в той же мере, что и я — его.       Однако сегодня он не переносил моё превосходство с затаённой мукой; вероятно, потому, что счастливый хмель сглаживал его чувство вины перед богом, сглаживал боль, все неровности, которые когда-либо были между нами.       Ники покусывал губы, открыто и беззащитно распластанный подо мной на измятом покрывале, пока я нависал над ним, ласкал и устраивал нас обоих удобнее. Он то пытался обнять меня руками и ногами, превращая нашу страсть в равноправное состязание, то смиренно лежал, тяжело дыша, почти недвижимо отдаваясь мне и не препятствуя моему ритму. Но я не сомневался, что слышу сумасшедшее биение его сердца, чувствую каждый импульс, зреющий в нём, ловлю внутреннюю дрожь. С каждым новым толчком она только усиливалась, его губы невольно раскрывались, пропуская зарождающиеся стоны, а глаза темнели и расширялись.       Я любил его так долго, что совершенно потерялся во времени и собственных мыслях. Он не просил и не направлял меня. Он принимал то, что я давал ему, а я замирал от счастья, слушая, как он раз за разом шепчет моё имя, вдыхая и выдыхая его, будто воздух.       Как я мог поступить с ним так? Тогда, в прекрасном и злополучном тысяча семьсот восемьдесят первом, в эпоху моего самого чудовищного падения и самого грандиозного взлёта?       — Ники, прости меня, — прошептал я и повторял это до самого конца, даже тогда, когда мы оба, обняв друг друга, переживали последние секунды любовной агонии.       — За что? — прошептал он в ответ. Я умостил голову на его груди, и стук его сердца казался оглушительным.       — Прости, — повторил я. — Прости меня, скажи, что ты прощаешь.       — Не будь дураком, Лестат, — сказал он; его язык мягко заплетался от сонного хмеля. — Мне не за что тебя прощать.       — А ты прости меня наперёд.       — Я прощаю тебя на сто тысяч лет вперёд, хорошо? — пробормотал он; его пальцы медленно массировали мой затылок, перебирали мокрые пряди. — Теперь ты доволен?       — Нет, — сказал я. — Что такое сто тысяч лет для тех, кто бросил вызов смерти? Песчинка среди дюн.       — Ты собираешься бросить вызов смерти?       — Да, собираюсь. Поэтому ты должен простить меня…       — …до скончания веков, да?       — Если оно будет, — я блаженно потёрся щекой о тёплую, влажную кожу его груди. Меня тоже отчаянно и бесповоротно затягивало в сон, и сладость момента вдруг обратилась в горечь: интересно, подумал я мерцающими остатками сознания, а что будет, если я не выполню безумного условия, обозначенного в письме, как если бы Ники не выполнил условий Гальяни?       Когда наутро я открыл глаза, атмосфера в нашем уютном гнёздышке неуловимо поменялась. С виду всё было так же, как прежде; солнечные лучи нахально пробивались в комнату, проходясь полосами света по всему, что попадалось им на пути, Ники в ночной сорочке стоял у подоконника и умывался — рядом с ним я увидел блюдо, полное воды.       И всё же что-то было не так. Заслышав мою возню на циновке, Ники повернулся ко мне и поспешно, даже чересчур поспешно загородил собой раскрытое окно. Его лицо будто осунулось, и я не мог разгадать причины. Он сердился на меня из-за вчерашнего? Из-за того, что я, как он считал, воспользовался его состоянием? И тут я понял, что он вовсе не умывался — в руках он сжимал мокрую тряпку, которую мы использовали для хозяйственных нужд.       — Лестат… Не смотри, не нужно. Я уберу.       Всё было странным, его слова были странными. Я вскочил, отодвинул его от окна; он сопротивлялся, и мне пришлось оттолкнуть его.       Стёкла нашего маленького окна были щедро раскрашены брызгами крови: о, её вид, её запах я бы не перепутал ни с чем.       — Что за чёрт? — крикнул я, выбираясь на крышу, и чуть не наступил на тушку белого голубя.       Он был растерзан и с тихим укором смотрел на меня недвижимым красным глазом.       — Лелио, это наш Лелио, да? — я оглянулся на Ники, и он кивнул.       — Наверное, кошки…       — Он прилетел с другой стороны! Ты говорил, что он прилетает со стороны собора, а там не бывает кошек! Значит, он прилетел с другой стороны, он нарушил…       — Что нарушил? — обескураженно спросил Ники.       Я бросился к ящику, где жил голубь, и не увидел там сизой голубки, а яйца были раздавлены. Птицы мира, птицы любви. Ничего этого больше не существовало.       — Его голубка исчезла, а птенцы умерли…       Я бормотал это и бормотал, запустив руки в волосы. Ники попытался разжать мои пальцы.       — Я же говорил, что тебе не стоит смотреть, — прошептал он. — Пойдём. Это печально, но так бывает. Лестат, это только птица…       — Ты не понимаешь, — сказал я и уткнулся в его плечо — мне казалось, даже мои губы и брови подёргиваются, как у умалишённого. — Это не только птица. Он хотел, чтобы я всё увидел! Он играет со мной, этот дьявол, проклятье, он играет со мной! — я стиснул ладони в кулаки, готовый драться, вот только с кем?       — Кто играет с тобой? — глаза и голос Ники были полны тревоги. — О чём ты говоришь?       Я угрюмо вырвал у него из рук мокрую тряпку и вытер лицо, чтобы он не видел моих злых человеческих слёз.       — Ни о чём. Идём обратно. Мы не умрём, но для этого нам нужно есть хотя бы дважды в день.