Луна в реке

      С того злополучного утра беспокойство, давно угнездившееся в сердце и время от времени терзающее меня, стало моим постоянным спутником. Оно то тихо поскуливало внутри, то жестоко рвало меня на части. Последнее могло случиться в любой момент — и это было самым ужасным, потому что я тут же высвобождал свою яростную, хищническую половину и смотрел сущим зверем на всех, кому не посчастливилось находиться рядом.       Спустя неделю мне как будто бы полегчало. Происшествие с голубем померкло, и я уже сам — вслед за Ники — стал убеждать себя, что это было чистой случайностью, что верить в предрассудки глупо. И тут же задавал себе вопрос: если всё так прекрасно, почему ты до сих пор находишься в этом сне, Лестат, и ему нет конца и края? Не потому ли, что на самом деле это не сон?       Шёл апрель, довольно холодный; нам всё ещё приходилось много тратиться на уголь, а Рено даже не думал повышать мне жалованье. В прошлый раз он впервые позволил мне выйти на сцену в начале августа, но я не собирался ждать так долго. В самой середине весны я подкараулил его после репетиции и громогласно заявил, что уже выучился всему, чему только можно, и роль Лелио должна быть моей. Лючина, Жаннет и прочие молодые актёры и музыканты, с кем мы успели подружиться, горячо поддержали меня. Лючина повторила свою старую фразу про «самого красивого актёра на бульваре дю Тампль», и в конце концов бастионы управляющего пали. Я видел, с каким трудом наш строгий скряга мысленно расставался с той частью дохода, которая должна была стать моим новым жалованьем, но ещё труднее для него было расстаться со мной, потому что никто не подходил на эту роль лучше, чем я.       Потекли долгие дни репетиций. Раньше я безумно любил их, а теперь меня выводила из себя каждая мелочь. Я провожал недобрым взглядом юную красавицу Бланш, которая играла Фламинию, когда она путалась в репликах; мне уже не доставляло удовольствия по сотне раз проходить с ней очередное танцевальное па. Я даже не думал о том, как по-особенному хороша она там, под кружевом юбок, зато запах её острого девичьего пота, раньше казавшийся мне безумно привлекательным, заставлял меня тайком морщиться. Всё будто покрылось душным налётом пыли, как покрываются все старинные вещи в вековых сундуках. Всё было похоже на пожелтевшие страницы газет, заполненные весточками из старины — они возбуждали радостное любопытство на некоторое время, а затем просто рассыпались в руках прахом из-за ветхости, и я спокойно стряхивал этот прах в землю прошлого. Я стряхивал туда всё, кроме своей любви к Николя.       Он часто смотрел на меня из первых рядов, когда я репетировал, и его улыбка укрощала зверя внутри меня, того зверя, который рычал и оглядывался на каждый шорох. И всё же, выходя на сцену и глядя в пустующий театральный зал, я не мог отделаться от отвратительного чувства, что кто-то снова наблюдает за мной так, как наблюдал вампир Магнус. Я казался себе насекомым, запутавшимся в паутине; я пытался стряхнуть её с себя, невесомую, невидимую, но удушающую и липкую, и у меня ничего не выходило.       Вот только этим пауком не мог быть Магнус, потому что я ещё ни разу не принял участие ни в одном из представлений.       А иногда, в самые ужасные минуты, когда я без сна встречал рассвет, лёжа рядом с Ники с открытыми, воспалёнными глазами, мне казалось, что именно этим я и занимаюсь — участвую в представлении, и моя роль прописана кем-то заранее, я, сам того не зная, разыгрываю её как по нотам... Но, чёрт возьми, комедии дель арте были импровизацией! Может быть, именно это мне и стоило делать — импровизировать?       Когда я пришёл к этой мысли, мне стало ещё легче.             С утра и до полудня Ники пропадал у своего нового маэстро. Теперь в нашей мансарде всё чаще звучало его имя, и когда Николя возвращался к обеду уставший, но довольный, можно было не сомневаться, что музыка нашей беседы будет бесконечно перемежаться репризой, сложенной из нот имени вздорного итальянца. Гальяни не давал спуску своему новому ученику: я видел, как Ники кривится, пытаясь охладить в воде натруженные пальцы (а ведь ему ещё предстояло целый вечер играть в театре!); как подолгу отрабатывает тот или иной элемент. Порой я ложился в постель раньше, чем он заканчивал заниматься.       — Не хочу мучить тебя этим, Лестат, но… — он бросал на меня долгие извиняющиеся взгляды и становился похож на маленького сонного мальчика, кусающего пухлые губы, который прилежно выписывал буквы по настоянию учителя.       — Играй, — бормотал я, барахтаясь между сном и реальностью. — Играй, твои этюды всегда были моими любимыми колыбельными.       А следующим днём я снова слушал его рассказы о занятиях и о маэстро.       — Знаешь, что он мне сегодня сказал? — спросил Ники и тут же продолжил: — Предложил сделать перерыв, и когда я сел, он покосился на меня и говорит, как бы между прочим: «Герр Моцарт передаёт вам привет и желает всяческих успехов». «Герр Моцарт вернулся в Париж, маэстро?» — удивился я, а он ответил: «Да с чего бы ему возвращаться! Нет. Я написал ему письмо и спросил о вас. Сегодня он прислал мне ответ. Да, да, а что вы хотели! По-вашему, я должен был поверить вам на слово?». Потом он долго разглядывал меня и сказал: «Без этих ужасных белил вы смотритесь человеком. И помните, что синяков у вас на лице отныне быть не должно; единственные отметины, которыми вам стоит гордиться, должны быть здесь», — и он указал своим смычком на мою шею. — «Это наши священные стигмы, если хотите».       — Он бывает забавным, твой Гальяни, — я потянулся к нему и прошёлся губами по коже его шеи. — Левая сторона для скрипки, правая — для меня. Тут будут наши с тобой священные стигмы.       — От Моцарта мы перешли к Вивальди. Маэстро спросил меня, играл ли я что-то из его сочинений, — продолжил Ники, прижимая меня к себе. — Я ответил, что играл «Времена года». Он тут же скривился: «Кто вас надоумил?». «Никто, кроме меня самого», — сказал я. «Ага, — ответил он. — Значит, вы самовольничали, это был не герр Моцарт. Ну-ка покажите мне, как вы это играли». Он поставил передо мной ноты и велел начать с Allegro non molto, это первая часть «Лета». Очень скоро он меня прервал и сказал переходить ко второй части. Вторую часть он слушал дольше, но уже на середине хлопнул в ладони и проворчал:       — Как я и думал, вы играли текст по нотам, а не Вивальди. Это не музыка, а её скелет. Однако давайте третью, хочу кое-что проверить.       Честно сказать, я этому очень обрадовался, Лестат, потому что третья часть, «Гроза», моя любимая. Тут он не прервал меня ни разу, но после сидел с таким хмурым лицом, что я не знал, что и думать.       — Повторите, — наконец очнулся Гальяни.       Всё это показалось мне странным, и я сказал:       — Маэстро, если вы разъясните мне, что я сделал неправильно, я постараюсь…       — Что вы сделали неправильно? — усмехнулся он. — Да по части мастерства вы всё сделали неправильно, и нечего так на меня смотреть, сами знаете, как ужасны ваши штрихи. Однако… Играйте! Играйте, говорю вам! Ну! Хочу убедиться. Да начинайте же! — закричал он и запустил в меня скомканным листом бумаги.       Мне пришлось играть, Лестат, и под финал Гальяни начал улыбаться, всё так же странно.       — Музыкальная пастораль — это совершенно не ваше, — проговорил он, глядя в потолок, будто обращался не ко мне. — А вот все эти бури, грозы, молнии, вспышки… Тут вы читаете смысл между строк. Итак, вы оставите Вивальди на неопределённый срок, а вместо «Грозы» попробуете сыграть вот это, — он вытащил из папки новый лист и подал мне. — «Шторм». Ваше музыкальное чутьё бежит впереди ваших умений; нужно подобрать что-то эдакое, где они смогут пойти вровень. Это мой «Шторм», в основе он гораздо легче и мягче «Грозы» Вивальди, но вы — вы играйте его наоборот.       Я спросил, как это понимать, и он подписал мне ремарку, вот тут, смотри, Лестат.       Николя выложил передо мной нотный лист, аккуратно разгладил его и указал на надпись, сделанную рукой Гальяни.       — La tempesta si trasforma in un disastro. Шторм обращается в катастрофу.       Я улыбнулся.       — Да, он прав. Бури у тебя действительно всегда получались впечатляющими. Знаешь, иногда мне кажется, что великий Паганини заимствовал твою игру, что его отец Антонио назвал его в твою честь, когда однажды услышал, как ты играешь соло в оркестре театра…       Мне действительно нравилось думать, что всё было именно так. Когда я впервые услышал сочинения Паганини, они отозвались мне необузданной, полной острой эмоциональности и контрастов музыкой Ники — пронизанной особенным, тёмным совершенством, которое стало доступно ему после причащения крови. Я представлял, что его слава безумного виртуоза из скромного парижского театра на бульваре вышла за пределы Франции. Что отец младенца Паганини приехал в Париж из Генуи, чтобы услышать эту музыку, и поклялся назвать младшего сына в честь удивительного французского скрипача.       Теперь уже улыбнулся Ники — но на этот раз озадаченно.       — Кто такой Паганини? — спросил он. — Никогда о нём не слышал.       — Ну, один гений-виртуоз из Генуи…       — И сколько же ему лет, если, по твоим словам, отец этого виртуоза назвал его… как ты сказал? В мою честь? Ох, Лестат… у тебя самая бурная фантазия на свете.       — И что с того? — ответил я. — Поверь мне, однажды это сбудется. Но ты всё равно лучше Паганини.       Ники нахмурился и долго молчал, прежде чем сказать:       — Я снова видел того мальчика у ворот Гальяни.       — И снова дал ему монету, — засмеялся я. — Мальчонка достаточно умён, чтобы побираться у ворот богача, к которому ходят нарядные друзья и щедрые бедняки вроде тебя. Так вот, каждый раз, как ты возьмёшься рассказывать мне о том, как много в тебе мрака, я буду припоминать тебе твою добродетель.       Но Ники больше не улыбался.       — Это не добродетель, — наконец проговорил он, глубоко задумчивый. — Это то, что мне трудно тебе объяснить, но… я будто вижу в нём своё отражение. Своё настоящее отражение. Он…       — Просто маленький клошар, которому ты помогаешь не умереть с голоду, — закончил я, пока он не утащил нас обоих в дебри меланхолии.       К вечеру мы стали собираться в театр. Сегодня представлений не давали, потому что Клод, старый актёр, наш неизменный Панталоне, приболел и, по стечению обстоятельств, заменить его было некем. Рено велел нам всем навести порядок в своих гримёрных и на сцене. Всей труппой мы довольно быстро справились с этим и стали размышлять, куда бы пойти повеселиться. Я вспомнил, что утром видел у одного из соседних театров пёструю афишу: они давали комедию. Этот театр рангом был чуть выше нашего, потому что там ставили авторские пьесы, пусть они и не принадлежали перу Мольера, Расина или Корнеля.       — Да, давайте и правда пойдём туда, — откликнулась Лючина, поправляющая локоны перед зеркалом. — Что это за комедия, Лестат?       — Я не запомнил названия. Только весёленькую картинку. Да какая разница?       Все дружно поддержали меня хохотом. Мужская половина труппы — за исключением Ники, который был верен слову, данному Гальяни — находилась в том состоянии опьянения, когда становится решительно всё равно, над чем смеяться.       Вскоре мы дошли до театра, шумно рассказывая разные забавные истории и подтрунивая друг над другом, и Жаннет воскликнула:       — Интересное же у тебя представление о комедиях, Лестат!       Я посмотрел на афишу и застыл на месте, из-за чего идущий позади актёр больно врезался мне в спину. Хмель слетел с меня вместе с игривым настроением в одно мгновение, едва я увидел название пьесы.       — «Орфей и Эвридика», — прочёл Ники вслух где-то рядом со мной.       — Какого чёрта тут происходит? — закричал я, и вся труппа в испуганном удивлении посмотрела на меня, как и парочка прохожих. — Они сменили пьесу! Ещё утром здесь висела другая афиша!       — А я ничего не имею против, — пробормотала Жаннет в попытке разбить всеобщую оторопь. — Я сыта комедиями по горло, куда лучше поглядеть что-нибудь такое.       Я пробился сквозь рокочущую толпу к билетёру и схватил его за плечо, вынуждая смотреть на меня.       — Почему вы вносите изменения в репертуар и не предупреждаете об этом? — взревел я.       — Мы не вносили никаких изменений, месье. И извольте выйти — у нас не принято так врываться!       — Вы жалкий лгун! Немедленно отвечайте, кто велел вам сменить пьесу! Я хочу поговорить с ним!       — Никто ничего не менял, и если вы сейчас же не покинете…       — Пустите меня поговорить с ним!       — Лестат! — Ники обхватил меня за плечи и оттащил назад; музыканты помогли ему.             — Что на тебя нашло? — слышал я со всех сторон, и это раздражало ещё сильнее.       — Они лгут! — выдохнул я. — Клянусь вам, я своими глазами видел эту афишу! Я видел её так же чётко, как вижу вас!       — Но зачем им лгать? — спросила Жаннет, и Лючина энергично закивала.       — Сегодня они должны были давать другую пьесу, — отчеканил я. — Почему вы мне не верите?       — Я тебе верю, — сказал Ники. — Если хочешь, мы можем пойти домой, Лестат.       Но я всё ещё не мог прийти в себя, не мог отдышаться и унять бешеный стук сердца, которое, казалось, билось у самого горла.       — Почему именно «Орфей и Эвридика»? — пробормотал я.       — Это известный миф…       — Считаешь меня идиотом? Я прекрасно знаю, кто такие Орфей и Эвридика. Но почему…       — Идём домой, — мягко повторил Ники и взял меня за руку. Его пальцы были такими живыми. На мгновение мне показалось, что они вот-вот выскользнут из моей ладони, и кто-то утащит его, насмерть отравленного ядом бытия, обратно в темноту страшного подземелья.       Нет, он оставался здесь, со мной; мы стояли в толпе под потолком вечернего парижского неба, готового обрушиться на наши головы, и в этой толпе не было ни одного человека, кто мог бы помочь мне. Наверное, так ощущает себя заблудившийся в пустыне странник, оставшийся с бедой один на один. Беспредельно, отчаянно одиноким, несмотря на то, что вверху пролетают бесполезные птицы, а под ногами снуют бесполезные ящерицы.       — Ну уж нет, никто не идёт домой, — решительно возразила бойкая Лючина. — Видите, Паскаль уже взял нам всем билеты. Жаннет права, не имеет большого значения, что смотреть в хорошей компании. А ты, Паскаль, впредь не толкай Лестату вторую бутылку прежде, чем он покончит с первой.       Теперь уже и я был полон решимости увидеть пьесу и, возможно, её автора. Паскаль взял самые дешёвые билеты, и все мы стояли в душном партере, пропустив вперёд, поближе к сцене, наших дам и одновременно создавая им ограждение от напирающих со всех сторон зрителей.       Представление было посредственное, как и актёрская игра. Но когда Орфей оглянулся, а безжизненное тело Эвридики рухнуло на пол и было тотчас подхвачено безликими фигурами в сером, которые унесли её обратно в загробный мир, я так сильно стиснул ладонь Ники, что он вздрогнул.       — Лестат, ты в порядке? — спросил он, склонившись к моему уху. — Мне не нравится твой вид. Тебе дурно?       — Если только от этой отвратительной игры, — я поморщился и подтянул его к себе, ближе, ещё ближе.       — Да, это, конечно, далеко не опера Глюка. Я как-то слушал её в театре Пале Рояль. Но некоторые критиковали её, потому что Молен, либреттист, слишком вольно обошёлся с трактовкой античного сюжета.       — Как это?       — В конце боги всё же воскрешают Эвридику, и…       — Так она воскресает? — вскрикнул я, и на меня тотчас зашикали со всех сторон.       — По версии Молена.       — И они с Орфеем…       — Остаются вместе в мире людей, да; потише, Лестат, не то нас сейчас прогонят к чёрту.       — Это же гениально! — я рассмеялся. — Молен, можно сказать, переиграл богов, значит, и другие могут!       Лючина обернулась ко мне и приложила палец к губам.       — Лестат, ты вопишь прямо мне в уши! Я ничего не вижу, а теперь ещё и ничего не слышу...       — Это не проблема, золотко! — в блаженном порыве я обхватил её за талию и приподнял. — Спорим на что угодно, я смогу держать тебя так до самого финала.       Краем глаза я увидел, как Жаннет посмотрела на Ники и проговорила самым жалобным и смущённо-кокетливым шёпотом, на который только была способна:       — Мне тоже не очень-то хорошо видно сцену.       Но он смотрел не на неё, а на меня, и в его глазах не было и толики радости.       А для меня спектакль будто заиграл новыми красками: игра перестала казаться такой уж дрянной, и к третьему акту я даже увлёкся происходящим на сцене. Я ждал воскрешения Эвридики, как ребёнок ждёт обещанной сладости после обеда, но в финале представления танцующие менады неожиданно обратились в разъярённых волчиц. По стене пустили тени, изображающие беснующихся зверей, которые набросились на Орфея и растерзали его под исступлённые вопли публики.       Вокруг началось какое-то движение, Лючина выпуталась из моих рук и щебетала мне что-то на ухо. Люди толкались, пробираясь к выходу, аплодировали и галдели, как разбуженная птичья стая, Ники бесконечно повторял: «Что с тобой, Лестат?».       — Это конец? — спросил я, сам не понимая, к кому обращаюсь. — Вот это — конец?       Паскаль шутливо щёлкнул меня по носу:       — Отомри, Лелио!       А потом я почувствовал, как Ники ведёт меня сквозь скверно пахнущие людские потоки к дверям, прямо к живительному воздуху, но я не собирался уходить.       — Куда ты меня тащишь? Мне нужно за кулисы.       — Зачем?       — Нужно, и всё! Ты видел, что они натворили в финале?!       — Они ничего не натворили, у мифа есть множество вариаций, и они выбрали самую трагическую, Лестат, это основа, канон…       — Ни слова больше! — мне хотелось перекричать эту несправедливость, выраженную его суждениями, высказанную его голосом. — Нет таких канонов! Нет и не будет! Отстань от меня и дай мне пойти туда, куда я хочу! Если этот чёртов автор пьесы уйдёт… — я отбросил его руки и кинулся в противоположную сторону.       Николя снова поймал меня у самой сцены, куда я уже намеревался лезть через чьи-то потные спины и головы.       — Я всё равно туда пойду! — зарычал я, отбиваясь от него.       — Лестат, успокойся, — он крепко взял меня за плечи, встряхнул; его лицо было бледным, тревожным. — Успокойся, мы пойдём туда вместе, хорошо?       — Никогда не говори мне «успокойся», я этого не терплю, — я едва дышал от гнева и боли. — Не хочу этого слышать!       — А я не хочу видеть, как тебя избивают!       — Пусть только попробуют!       — Лестат!       — Если ты сейчас же не отпустишь меня, я могу переломать тебе руки, — выпалил я и вдруг… ярость вдруг погасла, сменилась пустотой, отвратительной пустотой, которая тянула меня на самое дно горя. — О, Ники… господи! Я не это хотел сказать! Сам не знаю, почему я это сказал, я… — в голове пронеслось «побочный эффект от слияния двух эго», в письме говорилось о каком-то побочном эффекте. Что это за эффект? — Ники, не слушай меня, ладно? Я не знаю, что происходит. Ты ничего не слышал, да? Но… Ники, мне всё равно нужно повидаться с автором пьесы. Да, пойдём вместе, идём со мной, если хочешь. Я обещаю, что буду говорить спокойно с этой самой минуты. Я успокоюсь. Вот и всё, смотри, я спокоен.       Ники так и не выпустил моей руки, когда мы искали вход за кулисы, и первый заговорил с управляющим. Он спросил, почему комедию заменили трагедией, и управляющий, казалось, искренне удивился вопросу.       — Не имею представления, о чём вы толкуете, месье, — ответил он. — Мы ничего не меняли; всё идёт по плану, а весь репертуар расписан заранее.       — Я сам, своими глазами видел другую афишу! — воскликнул я.       — Вероятно, вы видели её в другом месте и позабыли, месье, или же кто-то из шутников приклеил её рядом, я отправлю своих людей посмотреть.       — Кто написал эту пьесу?       — Честно говоря, я не понимаю сути вашего допроса, господа, — управляющий нахмурился и посмотрел на часы, всем своим видом давая понять, что мы здесь нежеланные гости. — Это имя, уверяю, ни о чём вам не скажет.       — Я хочу поговорить с ним, и как можно скорее, — сказал я. — Это очень важно.       — О, боюсь, это невозможно, месье, он уже два года как скончался.       На этих словах беседа была окончена; управляющий позвал мальчишку, который проводил нас до дверей и ещё долго стоял в проёме — наверное, наблюдал, не вздумаем ли мы вернуться.       — Я не могу понять, почему эта пьеса так подействовала на тебя, — произнёс Ники. — Это вымысел, фантазия, легенда, постановка, не больше. То, что ребёнком ты плакал на Месте Ведьм, ещё объяснимо, но это…       — Перестань, не говори мне ни про какие костры, — прервал я его, потому что упоминание пламени только сильнее било по нервам.       — Лестат, ты потерял кого-то близкого? — спросил Ники прямо. — Моя матушка умерла рано, и я могу тебя понять, а ты можешь довериться мне.       Как и в прошлом, он чувствовал меня насквозь, пусть и не попадал точно в цель, а ходил где-то около, совсем рядом. Что я мог ему ответить?       — Идём домой, — сказал я.       Даже это простое слово вдруг зазвучало болью. Где он теперь, мой дом? В этом сне наяву, в мансарде на шестом этаже длинного здания на Иль-де-ля-Сите, в родовом замке в Оверни, в Новом Орлеане, куда я мог поехать полюбоваться на маленького Луи? Где он? И где я сам?       У ворот театра нас ждали взволнованные Лючина и Жаннет. Они кинулись к нам, едва завидев, и загалдели наперебой, как две потревоженные пташки.       — Куда вы пропали?       — Мы не успели оглянуться, как тут же потеряли вас из виду!       Поскольку все наши знакомые актёры и музыканты уже разошлись, нам пришлось провожать их до дома. Жаннет расхваливала представление и утверждала, что уход от подражания сценарию Молена в пользу истоков мифа пошёл ему на пользу.       — Ну и что в этом хорошего? В чём смысл — в том, что все умерли? — спросил я. — Или в том, что те, кто возомнили себя богами, выдумывают идиотские условия, а потом водят нас, как марионеток, за ниточки?       — Это не ново, — ответил Ники. — Сильнейшие действительно ставят условия, так было всегда. Ты или принимаешь, или не принимаешь их…       — Не принимаю! Какого чёрта я должен их принимать? Ещё неизвестно, кто сильнее!       — Может быть, в этом и есть смысл — не оглядываться. Если ты идёшь к своей цели — не оглядывайся. Если ты скорбишь по прошлому и оно удерживает тебя подле себя, не оглядывайся. Но ирония в том, что люди не могут не оглядываться на прошлое, что и требовалось доказать. И это то, что боги знали без всяких доказательств.       — А, может быть, всё гораздо проще, — подхватила Жаннет. — Мёртвые не возвращаются.       — Замолчи немедленно! — рявкнул я на неё, раздосадованный всем на свете, её полудетским голоском, обязанностью провожать их в то время, как я должен был многое обдумать, этими словами, которые она произнесла так легко и убеждённо.       — Ты мог бы быть и повежливее, — сказала Лючина ледяным оскорблённым тоном.       Жаннет просто смотрела на меня, изумлённо округлив яркий ротик. Её губы дрожали. Николя стиснул мою ладонь и пропустил их обеих вперёд. Его сумрачный взгляд бесконечно вопрошал: что с тобой?       — А ты мог бы быть на моей стороне, — бросил я.       — Я на твоей стороне. Именно поэтому я снова хочу спросить: что у тебя случилось, Лестат?       — «Мёртвые не возвращаются»… Откуда ей знать, она что, была там? Это ужасный, омерзительный спектакль! Меня приводит в бешенство сам факт подчинения правилам и условиям, лишённым смысла!       — Тебя приводит в бешенство сам факт подчинения правилам, — усмехнулся Ники.       — И твои слова про сильнейших — полная чушь! По-твоему, мы вырвались из одной клетки, чтобы угодить в другую?       — Это закон жизни.       — Вот это меня и бесит, — заключил я. — И я не желаю соблюдать такие законы. Не нужно на меня так смотреть, всё нормально, я разберусь с этим сам.       Мы догнали девушек. Так как они ещё дулись на меня, а после очередной вспышки гнева я всё же чувствовал за собой вину, то предложил всем посидеть в кафе и отведать чудесного английского кофе.       — Только недолго, мне нужно вернуться пораньше, — сказала Жаннет, по-прежнему сохраняя в голосе резкие ноты обиды. И пояснила, повернувшись к Лючине: — Сегодня моя очередь смотреть за дядюшкой.       — А что с ним такое? — полюбопытствовал я как можно более участливо, чтобы разогнать тучи её недовольства. — Он болен?       — Ну да, как будто бы болен. Он ещё крепок, но сильно состарился, и что-то приключилось с его рассудком. Он может выйти из дома посреди ночи и блуждать по улицам, заговаривать с неизвестными, принимать их за знакомых. Чего мы с ним только не повидали за последние недели!       Николя внимательно посмотрел на неё.       — Как это у него началось, Жаннет?       — Поначалу мы ничего такого и не замечали, — принялась рассказывать она. — Он просто сделался немного странным, ну с кем же не бывает, правда? Порой его странности казались даже милыми. Но вскоре…       Мне вовсе не улыбалось вести докучливую беседу на подобную тему.       — Обязательно говорить о таких неприятных вещах? — вмешался я. — Да и кому это, в самом деле, интересно?       — Мне, — сказал Ники.       — Брось, с тобой такого не случится! — «больше не случится», добавил я про себя.       — Ты не можешь этого знать, Лестат.       — Могу, — я так устал спорить с ним за сегодняшний вечер, что ослабил поводья: — Но если тебе действительно интересно, слушай на здоровье, а я не буду, — с этими словами я повернулся к Лючине, и она наконец-то ответила мне открытой улыбкой, которая означала прощение и примирение.       В мансарду мы вернулись такими вымотанными, будто провели время не в компании прелестных девушек, а разгружали корабли в порту. Я кое-как стянул с себя верхнюю одежду и свалился на циновку. В голове смешалось сразу столько мыслей, что расплетать этот чёртов клубок было трудно, мучительно. Ники разжёг камин, разделся и присел на скамью: судя по тому, что он не притронулся к скрипке и выглядел осунувшимся, глубоко погружённым в себя, он не планировал играть перед сном.       — Ты не будешь заниматься сегодня? — всё же спросил я.       Ники покачал головой.       — Встану завтра пораньше.       Я приподнялся на локтях и нашёл взглядом его лицо, вызолоченное неровным свечным светом.       — Тогда иди ко мне.       Уже спустя мгновение я почувствовал прикосновение его губ к своему виску. Он обнял меня, и его руки прошлись по моему телу так бережно, будто он боялся меня разбить.       — Лестат, ты точно не хочешь ничего мне рас…       Я завладел его ртом, пока он шептал эту тревожную бессмыслицу, стянул с себя кальсоны и направил его ладонь туда, где хотел почувствовать её сильнее всего.       — Раз уж ты не играешь на скрипке, поиграй на мне.       Да! Вот что мне было сейчас нужно, его тёплые пальцы, гибкие и сильные, ласкающие меня так, как не могла ласкать ни одна женщина. Я откинулся на подушку и блаженно прикрыл глаза. Но как только я это сделал, под веки тотчас стали заползать непрошенные картины, а в голову — постепенно распутывающиеся мысли. Движения руки Ники ускорились, на сладкий миг разметав все думы, но они всё наплывали и наплывали, подминая собой волны наслаждения.       Хотел я того или нет, но сцена в театре не отпускала меня. Не могла же и она быть просто совпадением? И я снова вспомнил свои утренние мысли про импровизацию. Я должен был испортить ублюдку его чёртов спектакль, порвать нити, сделать нечто такое, что сотрёт его планы в пыль, кем бы он ни являлся. Пусть даже самим дьяволом, который не нашёл во мне союзника и не придумал ничего умнее жалкой мести. Но при этом он коварно отнял у меня моё былое могущество, и я не мог завладеть им снова. Или мог?       Башня Магнуса! Вот куда мне стоило наведаться с рассветом. Там, на том сакральном месте я бы точно сумел понять, куда мне двигаться, что предпринять.       И тут я почувствовал неприятную свободную прохладу там, внизу живота, где до этого было так сладко и горячо от скольжения пальцев Ники. Я открыл глаза и увидел, что он тоже смотрит на меня и больше ничего не делает.       — Почему ты остановился?       — Жду, когда ты вернёшься, — ответил он.       — Куда вернусь? — я даже опешил.       — Сюда, ко мне.       — А где я сейчас, по-твоему?       Ники пожал плечами.       — Лестат, может быть, ты получил плохие известия? Это всё из-за письма?       — Откуда ты знаешь про письмо? — я невольно подскочил на циновке.       — Ты же сам мне его показывал. Твоя матушка… ей стало хуже?       — А, ты про это письмо…       — А ты про какое?       — С матушкой всё в порядке, — сказал я. — Ей немного лучше. А теперь ляг со мной и продолжи то, что начал. Или нет! Не так! Или сюда, — я потянул его на себя с отчаянной силой, и с такой же отчаянной силой он вдруг начал противиться мне. — Возьми меня. У меня больше нет сил думать. Я хочу чувствовать. Это всё, что я сейчас хочу. Трахни меня, Ники, — я знал, что вольные словечки нового времени отлично распаляют его. — Давай, прямо сейчас, и можешь не возиться со мной как с принцессой, я прекрасно могу терпеть…       …всё, кроме густой пустоты, которая пришла на смену тяжёлым мыслям и была совершенно невыносимой. Я вдруг подумал, что сам Ники в нашей прошлой жизни точно так же заполнял пустоты внутри себя, самым простым и доступным способом.       — Не хочу, — услышал я его ответ сквозь туман, устилающий эту пустоту.       — Не хочешь? — я снова сел на циновке. — Почему?       — Да ты посмотри на себя, Лестат! — прошептал он яростно и горько.       — Это что-то новенькое, — процедил я. — Ну и что же со мной не так, месье де Ленфен? Не потрудитесь объяснить?       — Я не знаю, что с тобой не так. Ты предпочитаешь молчать об этом.       Я вырвал свою руку из его ладони и лёг, уткнувшись в пахнущую сыростью подушку; Николя сделал то же самое. Это был первый раз за всё время, когда мы засыпали вместе, но порознь. К середине ночи камин, за которым никто не смотрел, погас. Милосердный холод заставил нас нырнуть под общее одеяло, и под утро мы прильнули друг к другу, как два потерянных озябших зверька, сплелись руками, ногами и дыханьем.       А позже, когда Ники собрался и ушёл к своему Гальяни, я тоже вышел из дома, взял внаём лошадь и пустил её за город — туда, где леса на подступах к Парижу ещё утопали в весенней слякоти.       Я скакал к башне Магнуса, к месту, где когда-то закончилась моя смертная жизнь, сам до конца не осознавая, что намереваюсь сделать.