Луна в реке

      Полоса леса, густого и влажного, обратила мои мысли к деревушке, где я родился, куда вернулся жить, став правителем бессмертных, и откуда недавно сбежал во второй раз. Я подумал о волках, которых убил в одиночку, о своей первой лошади — подарке матушки. К седлу моей нынешней лошади вновь был привязан кремневый мушкет. Я взял его с собой, потому что теперь только так мог защитить себя от нападения зверей или людей.       Но самом первым подарком моей матушки стали книги и новая одежда — всё это она купила мне, двенадцатилетнему мальчику, для того, чтобы я мог учиться в монастырской школе. О, как же мне нравилось там учиться! Я до сих пор помнил лица настоятеля и монахов, помнил, как при любом конфликте, любом надрыве души и потере спокойствия они советовали обращаться к первоисточнику. Разумеется, они имели в виду священное писание. Но я должен был вернуться к собственному первоисточнику, и им был вампир Магнус. Всё началось именно с него.       За чертой города приятная весенняя прохлада ветра обернулась пронизывающей стужей, а все мои приятные думы о смертном детстве — одним сплошным тягостным воспоминанием о перерождении. Серый силуэт башни уже маячил вдали, пронзая шпилем светлое небо.       От одной мысли, что Магнус, живой Магнус, сумасшедший алхимик, сильный отшельник-вампир находится там, становилось не по себе. Конечно, сейчас он спал в своём укрытии, в каменном саркофаге, в котором приходилось спать и мне. Я вспомнил, как в полном замешательстве, ещё не осознав своей новой действительности, пальцем выводил на каменной крышке, покрытой пылью, единственное имя, которое мог писать правильно, за исключением собственного имени.       «Господь наш Иисус Христос».       Но тогда ничто не помогло мне избавиться от кошмара, в который меня поверг старый вампир, и от жутчайшего ощущения собственной беспомощности. И всё же я выстоял — уж не для того ли, чтобы снова почувствовать подобное, только в совсем иных, противоположных обстоятельствах? Помнится, тогда я сделал ужасное открытие — что бог не защитит меня, но в то же время он был не властен надо мной.       А тот, кто отправлял мне эти гнусные письма, не мог быть богом. И он тоже не получит надо мной никакой власти! Ни надо мной, ни над теми, кто мне дорог.       Тропа, по которой я ехал, постепенно сужалась, а затем и вовсе уткнулась в поле. Я слез с лошади и повёл её под уздцы. С каждым шагом я становился все ближе к своей прошлой темнице, которая так и не стала мне домом, хоть я и жил там какое-то время. Я мог не опасаться нападения Магнуса, потому что тот спал крепким сном вампира. Но у него было двое смертных слуг: злобный старик по фамилии Боссе (я ухмыльнулся, вспомнив, с каким удовольствием прокусил ему горло и впервые отведал горячей, густой человеческой крови) и молодой конюх Жиль, совершеннейший дурачок, с младых ногтей пристрастившийся к бутылке. Боссе был змеёй ловкой и стремительной, но, насколько я помнил, он не выползал из своего закутка при башне раньше полудня. Он был предан своему необычному хозяину и со временем приспособился к его распорядку дня. Мелкие утренние заботы Боссе сваливал на Жиля, которого регулярно поколачивал.       Снег и грязь здесь никто не чистил. Продираться к железной ограде, где за вторыми деревянными воротами находилась конюшня, было нелегко. Сквозь щели я уже видел и саму конюшню, и рыжеватого Жиля, гнусаво насвистывающего что-то себе под нос и выгребающего навоз. Выждав около четверти часа и убедившись, что Боссе нигде не видно, я подёргал щеколду.       Жиль, потягиваясь, повернулся и похромал к воротам.       — Кого это чёрт принёс в такую рань?       — Извини, дружище, — сказал я дружелюбно. — За много миль мне не встретилось ни одного жилища, а моя лошадь очень устала и хочет пить.       — И чего? — зевнул конюх, захлопав глазами, и я улыбнулся. Оказывается, я прекрасно помнил и его тоже, это безголовое и беззлобное существо.       — Позволишь мне её напоить? Я тебя отблагодарю.       Жиль затрясся в приступе мелкого трескучего смеха.       — Ну да, пожалуй что у вас водятся денежки, месье. Что ж, добро, заходите и ведите вашу кобылку.       Я дал ему монету, которую он тут же спрятал за пазуху, и расспросил его о делах. Он просто раздувался от гордости, что хорошо одетый молодой господин запросто беседует с ним и интересуется его скучным бытием. Что-то подсказывало мне, что он может стать дверцей, которая поможет проникнуть внутрь башни прямиком к Магнусу. Если я расположу этого парня к себе, то могу попросить его вынести мне запасную связку ключей, да и вообще иметь своего человека в этом логове монстра было бы неплохо.       Я предложил ему скоротать часок-другой в ближайшей таверне, на что он с радостью согласился. Там я продолжил расспрашивать Жиля о его жизни. Опустошая вторую бутылку, он поведал, что ходит вместе с дядькой, тем самым Боссе, в прислугах у хозяина, чудного старика, который спит до вечера («ей-богу, месье, и так каждый день, чтоб отсох мой язык!»), после добрую часть ночи гремит какими-то склянками, а другую часть проводит неизвестно где, не иначе — колдует.       — Скажу вам как на духу, — бормотал Жиль, — как возьмёт, как глянет на меня своими чёрными дьявольскими глазищами, как засмеётся, так у меня уж и сердце в пятки кидается. А иной раз как позовёт меня, да не ртом, как все обыкновенно делают, а вот прямо будто в голову мне кричит: «Пойди сюда, мальчик». Я, бывало, и не хочу идти, а ноги сами идут! Не верите? Поживите здесь с моё, и узнаете!       — Верю, — ответил я совершенно искренне, чем несказанно его удивил и обрадовал.       Боссе был верным слугой Магнуса и никогда бы не выдал его тайн, но самое забавное заключалось в том, что и дурак Жиль бы их не выдал: кто примет всерьёз нескладную болтовню юродивого? Только я знал, что он говорит сущую правду.       Наверное, если бы я вдруг заявил о своей правде, я бы выглядел в глазах остальных таким же Жилем.       Я был одним из самых сильных вампиров, чей авторитет и чьи слова не подвергались сомнению, а теперь сравнялся в положении с безродным парнишкой-недоумком.       Подавив нервный смех, я стал думать, как бы сделать так, чтобы Магнус захотел поделиться со мной своим могуществом раньше положенного времени. Я отчаянно нуждался в этой силе! Чувствовать себя беспомощным смертным цыплёнком было отвратительно. Если я покажусь на глаза Магнусу в его башне, вероятно, он снова прочтёт в моей голове историю о волках, впечатлится и заинтересуется. Или убьёт меня, как незаконного вторженца, прежде чем я успею открыть рот. Я не мог точно сказать, в какую сторону качнётся маятник его настроения и мыслей. И эта неопределённость меня убивала, как и мизерные шансы на благоприятный исход. Нет, чёрта с два, умереть здесь от клыков своего же создателя было бы неимоверно глупо и нелепо. Но что же делать?       И вдруг меня остро пронзила мысль — как молния, сверху донизу.       Ведь там, в современности — в моей настоящей жизни вампира — Магнус мёртв! И если он умрёт здесь ещё раз, то с точки зрения любой морали я буду чист, как слеза младенца. Во-первых, какая разница, умрёт он по собственной воле или по моей? Чуть раньше или чуть позже? Ему всё равно суждено умереть! А во-вторых, я имел полное право злиться на него, хотя уже давно не злился. И я имел полное право убить его превентивно — хотя бы в качестве отмщения.       А если я убью его, уничтожу первоисточник, сотру эту страницу… разве это не спасёт Ники? Ну конечно же, спасёт!       Мне сразу стало легче дышать.       Теперь мне оставалось только придумать, как и когда лучше пробраться в башню, чтобы осуществить задуманное. Вот только как это осуществить? Даже если придурковатый Жиль встанет на мою сторону, нам нипочём не справиться с Магнусом, будь у нас хоть сто мушкетов, которые к тому же требовали постоянной перезарядки. Мне нужен был план. Все мои помыслы об импровизации вновь разбивались о необходимость заготовить план. А это было тем, что я, чёрт возьми, совсем не умел делать. Способность планировать никогда не была моей сильной стороной, пусть раньше я так и не считал и беспечно плевал на все эти планы. В конце концов, я всегда мог переложить планирование на моего дорогого учителя, друга и премьер-министра Мариуса. Но только не здесь и не сейчас.       И всё же я не сомневался в том, что обязательно придумаю что-то такое, что позволит мне убить Магнуса. Во всяком случае, начало было положено. Жиль смотрел на меня телячьими глазами, полными восторга, когда я купил ему ещё одну бутылку вина. Я сказал, что как-нибудь навещу его снова, и Жиль в хмельной радости затряс головой:       — Только уж заради бога, приходите утречком, как сейчас, добрый месье! А то дядька, если узнает, что я вышел за ворота, не спросившись, отхлещет меня вожжей!       Я вернулся домой и стал размышлять. О том, чтобы пробраться в усыпальницу Магнуса днём и расправиться с ним, пока он не проснулся, можно было и не мечтать. Он хорошо обезопасил себя, устроив свою колыбель в месте, недоступном человеку: я прекрасно помнил узкие тёмные лазы и огромный камень в стене, закрывающий вход. В смертном теле у меня бы не получилось сдвинуть его ни на дюйм.       Но оставался ещё один способ. Итак, если я проникну в башню вечером с помощью Жиля и выстрелю Магнусу прямо в голову, у меня будет неплохой шанс покончить с ним. Голова — слабое место всех вампиров. Даже если он исхитрится собрать её по частям, это займёт время, а я успею перезарядить мушкет и сделать ещё несколько выстрелов. Или облить Магнуса каким-нибудь горючим веществом и поджечь.       План показался мне удачным. Но загвоздка была в том, что Магнус почуял бы моё присутствие на довольно приличном расстоянии. Как бы у меня получилось скрыть свою натуру смертного, запах крови? А с другой стороны, Магнус мог легко принять меня за Жиля, пока не увидел, и не слишком обеспокоиться. А Жиля можно будет попросить поговорить с хозяином из-за двери, чтобы тот окончательно уверился, что это его слуга.       Значит, я всё делал правильно, мне обязательно нужно перетянуть конюха на свою сторону. И пока Магнус разберётся, что в его доме рядом со слугой находится смертный чужак, я выстрелю ему в голову. Но для этого мне необходимо как следует потренироваться в меткости стрельбы и быстроте реакции. Если я промахнусь, я подпишу себе смертный приговор. И Ники тоже… Ничего, у меня ещё уйма времени, чтобы всё как следует обдумать и пострелять по мишеням.       Едва я успел подумать о Ники, как он появился в дверях. Мы обменялись улыбками, и я кинулся к нему, спотыкаясь о выступающие половицы.       — Всё хорошо? — спросил он, чуть задыхаясь от бега по лестнице и нашего долгого поцелуя на пороге.       — Прекрасно, а у тебя? — я действительно чувствовал себя гораздо лучше, потому что теперь я знал, что мне нужно делать.       — И у меня неплохо.       Мне показалось, что он нарочно не использует слово «хорошо» или «замечательно», чтобы не искушать судьбу (которая вдруг оказалась к нему благосклонна) повернуть винт удачи в обратную сторону.       — Так и должно быть, — сказал я. — Помнишь, я говорил, что на другой дороге всё и пойдёт по-другому? Так оно и вышло.       — Ну, пока ещё ничего не вышло, — парировал Ники, но в его глазах не было ни тоски, ни отчаяния. — По крайней мере, из меня.       — Как прошёл твой урок?       Я уже с трудом представлял наши полуденные перекусы без его рассказов о Гальяни.       — Обыкновенно, — ответил он. — Самое интересное было до и после урока, — и вместе с футляром Ники положил на стол небольшой мешочек с монетами.       Я взвесил его на ладони и рассмеялся.       — Что это? Твой маэстро ещё и доплачивает тебе за то, что ты у него занимаешься? Тебе не кажется, что пора возвести его в ранг святых, как Робера Молемского?       — Кажется, — сказал Ники совершенно серьёзно. — Видишь ли, мы перебрасываем друг другу эти деньги уже вторую неделю. Можешь себе представить, он занимается со мной по несколько часов в день, а денег берёт ровно за час. Когда он впервые положил передо мной бумажку с расчётами, я просто не поверил своим глазам. Я сказал ему, что он ошибся. «Почему вы так считаете?» — спросил он. «Потому что сумма слишком мала» — ответил я. Он молча пожал плечами. Когда я вернулся домой, я подсчитал всё сам и отдал ему деньги вместе со своей бумажкой: «Вот верный расчёт, маэстро». Он посмотрел в бумажку и сказал: «Я рад, что вы так хороши в арифметике. Ваш папенька, наверное, очень вами гордился. Однако нет, спешу вас огорчить, ragazzo, верный расчёт — мой; он верен потому, что я так решил; потому что я сам устанавливаю цену». И с этими словами он ссыпал в этот мешочек лишние, на его взгляд, монеты и вручил мне. Я не взял. Понимаешь, Лестат… есть вещи, в которых нехорошо идти на уступки. Это похоже на милостыню, и я этого не люблю. Гальяни попытался дать мне мешочек, когда я уходил, но я положил его на столик у дверей. И каждое утро у нас начиналось с того, что мы пытались всучить друг другу эти монеты.       — Но сегодня ты их взял. Как у него получилось тебя уговорить?       — Никак, — ответил Ники немного растерянно и снова нахмурился. — Я просто взял их. Я… подумал… у нас ведь совсем нет сбережений. Если кто-то один серьёзно заболеет, мы даже не сможем позвать доктора. Я расплачусь с Гальяни, как только смогу.       — Очень скоро ты не будешь ни в чём нуждаться, — пылко пообещал я, потому что знал, что так и случится.       Как только я решу вопрос с Магнусом, мы с Ники вернёмся в наш настоящий дом, в мой облагороженный замок, и он получит всё, что пожелает. Лучшие комнаты, новую скрипку Страдивари. Ведь я даже восстановил из обгоревших обломков дом его отца и обставил его по высшему классу. Правда, сейчас там жил мой архитектор Ален Абеляр, но Алену я бы с лёгкостью нашёл новое жилище.       — Больше всего я нуждаюсь в твоём свете, Лестат, — сказал Ники не менее пылко. — И больше всего я боюсь, что он погаснет. Он не должен погаснуть. Тебе не нужна тьма.       Комок нежности поднялся изнутри к самому горлу, как только он произнёс эти слова, которые уже говорил однажды, и какое-то время я молчал.       — Утром, когда я пришёл к маэстро, он ещё завтракал с одним из своих приятелей, — заговорил Ники. — Он крикнул слуге, чтобы тот проводил меня к ним и сказал, чтобы я присоединялся. «Благодарю вас, маэстро, но я не голоден», — ответил я. «Я не спрашивал, голодны ли вы, — буркнул Гальяни. — Я попросил вас присесть и позавтракать с нами». Его приятель оказался капельмейстером Большого Хора, и он представил меня: «Месье Николя де Ленфен, мой ученик». «Надо полагать, подающий надежды?» — улыбнулся его гость. «Других не держу», — ответил Гальяни.       — О, он даже расщедрился на комплимент? — развеселился я, и Ники подхватил мой смех:       — Да, и понимаешь, в чём дело, он никогда не хвалит меня открыто. Зато когда ругает, дом сотрясается. Его гость сидел с нами почти половину урока, потом они о чём-то шептались…       — Ты думаешь, Гальяни нарочно позвал этого капельмейстера? Чтобы он послушал тебя?       — Думаю, да, — сказал Ники. — Но вместо этого я сам выслушал кое-что печальное. Голос у капельмейстера такой же звучный, как у маэстро. «И всё-таки ты взялся за старое, Робер, — сказал он Гальяни, когда уходил. — Набираешь провинциалов, выцарапываешь их из самых глубоких, дурно пахнущих оркестровых ям, а они сбегают от тебя в обычную мирскую жизнь без словца благодарности. Так сказать, сапогом по лицу. Неужто не обидно?». «Уж ты и разошёлся, дружок; этот мальчик не такой», — ответил Гальяни. «Они все у тебя особенные, — пробормотал капельмейстер. — Однако удачи! Селянин твой и в самом деле занятный, с огоньком; я беспокоюсь о тебе, а не о нём. Мне не чужды идеи альтруизма, но не думаешь ли ты, Робер, что тебе катастрофически не везёт на этом благородном поприще?». Когда капельмейстер ушёл, я спросил маэстро о том, о чём давно хотел спросить: «Маэстро, в том письме от герра Моцарта, о котором вы мне говорили, было что-нибудь обо мне? Я имею в виду, что-нибудь большее, чем подтверждение того, что он действительно учил меня». «Отчего же не было? Было, — ответил Гальяни. — И держите карман шире, так я вам об этом и рассказал! Этого вам знать не положено!» Потом он улыбнулся, прокашлялся, чтобы скрыть эту неожиданную улыбку и ещё раз повторил: «Не положено!». Такие уж у него похвалы.       — Не скрою, я считаю твоего Гальяни психом, — вновь засмеялся я, — особенно когда ты начинаешь рассказывать, как он тиранит тебя, гневается, топает ногами и швыряется нотными листами и перьями. Но он чудесный псих, честное слово!       — Я не должен подвести его, — проговорил Ники.       — Ты и не подведёшь. Давай собираться в театр!       В перерывах между репетициями Лючина и Жаннет продолжали обсуждать вчерашний спектакль, и это снова немного испортило мне настроение. Особенно когда Жаннет назвала постановку «прекрасной трагедией».       — Это всё чушь, — угрюмо сказал я. — Трагедия не может быть прекрасной. Это говоришь не ты. Это говорит твоя юность, беспечность и неопытность.       Она пожала плечами и посмотрела на меня так, будто хотела сказать: а разве ты сам не юн и не беспечен?       — Как дела у твоего дядюшки, Жаннет? — поинтересовался Николя.       — Ох, даже не спрашивай! Ночь была ужасной. Стоило нам отвернуться, как он схватил трутницу и попытался сжечь себе волосы! Доктор говорит, что за ним нужен глаз да глаз, не то он может сотворить с собой что-нибудь эдакое.       Даже в полутьме было заметно, как Ники побледнел; он покосился на меня, и я поспешил перевести тему, чтобы он не углублялся в омут чужого безумия. Однажды ему вполне хватило собственного.       — Лучше повесели нас пантомимой про своего виконта, Лючина, — сказал я, вспомнив её забавного ухажёра из прошлой жизни. Он нелепо ухлёстывал за ней, подносил подарки и писал смешные письма, даже не подозревая, что она в красках изображает нам каждое их свидание, кривляясь и ловко передразнивая его британский говор. — Что-то ты давно ничего о нём не рассказывала.       Лючина закрыла баночку с гримом и хихикнула.       — Какой ещё виконт, Лестат?       — Ну тот толстячок, который клеится к тебе уже неделю… или две? — я помнил только то, что виконт объявился на пороге театра весной.       — Да в последнее время ко мне клеится только грязь, когда я иду домой по этим ужасным дорогам, — сказала она. — Но ты славный выдумщик! Приписал мне в воздыхатели титулованную особу и сразу виконта; я бы согласилась и на баронета!       Все дружно засмеялись, и в это время в дверь гримёрной постучали: это был посыльный мальчик.       — Месье де Ленфен, вам срочное письмо, — сказал он, обращаясь к Николя. — Кучер передал, что экипаж ждёт вас внизу.       — Что за экипаж? — озадаченно пробормотал Ники, взял конверт, надорвал печать, развернул бумагу и вдруг улыбнулся.       Лючина, Жаннет и парочка музыкантов, которые сидели с нами, заинтересованно смотрели на него. Я подошёл и заглянул ему через плечо:       — Внеурочное романтическое послание? Какая-то влюблённая фея хочет похитить тебя у нас?       — Фею зовут Роберто Гальяни, — Ники продолжал улыбаться, и это была осторожная, растерянная улыбка человека, который не может поверить в своё счастье. Она так удивительно шла ему! Я уже почти позабыл, как выглядит горький саркастичный излом его губ. — Вот, прочти.       Я с любопытством пробежался взглядом по строкам.       «Немедленно, сей же момент бросайте все дела и садитесь в экипаж!» — буквально вопили слова, наспех выведенные рукой итальянца. — «Меня не волнует, как вы объяснитесь с вашим управляющим; скажитесь больным, берите расчёт, в конце концов. В Париж проездом прибыл мой старый знакомый, Гаэтано Пуньяни, я у него в гостях. Если мы с вами не покажемся ему в ближайшие минуты, то будем записными идиотами. Не забудьте скрипку. Жду. Гальяни».       — А кто такой Гаэтано Пуньяни? — спросил я.       — Кто такой Гаэтано Пуньяни?! — в один голос воскликнули оба музыканта, и второй продолжил:       — На него молится вся Сардиния! Ты собираешься к нему, Николя? Нет, это правда? Ты родился под счастливой звездой!       Я хмыкнул, ещё сильнее притиснулся к Ники боком и прошептал ему на ухо:       — Ответь ему, что, может, ты и не родился под счастливой звездой, но спишь под ней каждую ночь.       — Лестат! — Ники оттолкнул меня плечом и очаровательно зарделся — то ли от осознания реальной неповторимости момента, то ли от моей шутки. — Пойду к Рено.       Как только он выскочил за дверь, Лючина напустилась на музыкантов:       — Что вы сидите? Вы тоже идите к Рено и попросите за Ники, скажите, что переживёте один вечер и без него! Старому чёрту не совладать со всеми сразу.       В театре вмиг поднялась весёлая суета. К Рено явился оркестр в полном составе; а все прочие уже вовсю обсуждали новость. Ники вернулся в гримёрную сияющим и бросился укладывать скрипку в футляр. Лючина расправляла кружева у его ворота, а Жаннет схватила щётку и вызвалась поколдовать над его длинными кудрями, которые постоянно выбивались из-под ленты. На несколько долгих минут меня обдало тёплым чувством единения; я помнил, что и в прошлые времена все мы были заодно, даже если ссорились или сердились друг на друга. Рено тоже пришёл и встал у входа. Всеобщая возня подействовала на него так же, как и на меня: он быстро сменил недовольную мину на благодушную улыбку.       — Сдаётся мне, мы его теряем, — проговорил он, не отрывая глаз от Ники.       Странно, но эти обычные слова обрели для меня тот зловещий смысл, которым они обрастают у постели обречённого. Мне сразу перехотелось веселиться.       — Что вы несёте! — зашипел я на Рено, и он насупил брови:       — Я не потерплю столь грубых выпадов в мой адрес, юноша; заруби себе это на своём хорошеньком носу! И помяни моё слово: твой приятель надолго с нами не задержится, если им интересуются музыканты такого уровня, как Гаэтано Пуньяни. Я до сих пор вспоминаю его «Духовные концерты» — на нём печать божья, до того он хорош!       Когда Ники собрался, я вышел вместе с ним на крыльцо. Он снял перчатку перед тем, как сжать на прощанье мои пальцы, и прошептал, склонившись ко мне, чтобы никто не слышал:       — Ты солнце. Лучшая из звёзд.       Я невольно содрогнулся. Каким, оказывается, забавным был тот факт, что солнце — тоже звезда! Я тотчас вспомнил Джордано Бруно, и мне стало совсем дурно. Признай солнце звездой, и тебя сожгут на костре… Боже мой, какой бред!       — Задай им всем жару, — проговорил я. — Своим итальянцам.       Мне показалось, что он взглянул на меня виновато. И мою догадку тотчас подтвердили его слова:       — Мне правда очень жаль, Лестат…       — Ты в своём уме? О чём тут жалеть? Садись в экипаж!       — Сегодня твой первый спектакль, — сказал Ники. — Я думал, что мы будем там вместе, я в оркестре, ты — на сцене.       — Ах, это! — чёрт возьми, я совсем позабыл о том, что выхожу на сцену в роли актёра, а не уборщика или статиста. А ведь в прошлый раз я не мог дождаться этого дня и высчитывал часы до его наступления. Он стал одним из самых счастливых дней в моей смертной жизни. Но сейчас… — Никаких проблем. Встретимся дома, и я всё тебе расскажу.       — Если я закончу раньше, чем ты, я приду в театр, — пообещал Ники.       Только оказавшись внутри, я осознал, как хотел бы, чтобы он был рядом, и не потому, что мне снова предстояло сыграть белокурого проказника. Меня уже не бросало в дрожь перед третьим актом, но тоскливое чувство ужасного одиночества в толпе было гораздо хуже банального волнения. И всё же я с радостью менял эти минуты своего одиночества на минуты счастья Ники.       Когда наступил мой час, я вышел на подмостки, нарядный и раскрашенный, как подвижная фарфоровая кукла, и сделал всё, что должен был сделать. Я уже не жил на сцене, как раньше, юный влюблённый Лелио. И хотя согласно положениям комедий дель арте для этой роли не нужно было надевать маску, я всё же надевал её — пусть и не в буквальном смысле — и она сделалась мне мала. Я вырос из неё, я перерос её более чем на две сотни лет, и она давила на виски.       Скрипка Ники молчала. Без неё оркестровая яма казалась просто ямой, куда были свалены безликие музыканты с их инструментами.       Скрипка Ники пела в другом месте, для итальянцев, которые препарировали критикой её чистое страстное звучание, будто взрезали душу её хозяина.       Или всё было не так, а меня просто снова качнуло в уныние, которое стало подтаивать под аплодисментами зрителей.       За кулисами меня радостно тормошили актёры, но реакция старика Рено оказалась совсем другой, чем в тот незабвенный раз.       — Послушай меня, Лестат, — сказал он, пожевав губами. — Ты сносно сыграл для первого раза, но всё это было похоже… Как бы тебе разъяснить! Это было похоже на красивую картину на стене. Картину, жизни в которой есть ровно на один взгляд; а люди застыли и не движутся. Все любят красоту, но совсем скоро твоя внешность наскучит зрителям, и, скажи на милость, за что им зацепиться после? Я надеялся на тот огонь, который видел в тебе на первых репетициях, а ещё больше этого огня я видел, когда ты только начал осваиваться здесь. Я хочу, чтобы ты снова раздобыл этот огонь, как Прометей, и принёс людям.       — Не расстраивайся, — шепнула Лючина, едва он ушёл. — Все мы когда-то начинали, и всех он бранил.       Честно говоря, мне было всё равно. Я ждал Ники, и он вошёл в гримёрную в ту минуту, когда я уже смыл грим и перетягивал волосы лентой. Комнатушка благоухала цветами: старые актёры, давно полюбившиеся публике, и дамы-актрисы щедро делились ими со всеми. Николя пробрался ко мне, лавируя между напольными вазами в виде амфор и скамьями с одеждой, сел на край моего стула, толкнув меня бедром, и обнял меня.       — Я подумал, что такой цветок понравится тебе больше, — в его руке я увидел прелестную серебряную булавку: её головку венчал красный камень, а по краям от него расходились бело-голубые лепестки из эмали.       — Ники… — у меня перехватило дыхание, в груди будто что-то взорвалось. Всё, чего мне хотелось — уткнуться лицом в его плечо и рассказать про мой сон, который не был сном, про письмо, про знаки, про то, что не давало мне покоя и мешало наслаждаться моментами радости. И… и что? Увидеть в его глазах непонимание, отторжение и холод? — Он прекрасен!       Ники потуже затянул узел моей ленты и осторожно приколол булавку в центр банта.       — Как всё прошло? — спросил он.       Его взгляд, который я видел в старом зеркале, был тёплым и светился. А я вспомнил, как много лет назад мы с ним, бессмертные, несчастные, нелепо обозлённые друг на друга, стояли у этого самого зеркала, чтобы поставить в истории нашей любви кровавую точку… Нет. Это была не точка, а клякса — страшная, уродливая, бессмысленная.       — Нормально, ничего особенного, — мне вдруг захотелось скорее выйти из театра. — Лучше расскажи о том, как всё прошло у тебя.       Пока я натягивал плащ, к нам постучались Лючина и Жаннет. Они спросили, не желаем ли мы отметить мой первый выход на сцену, но я сказал, что ужасно утомился. Если в прошлый раз мы с Николя позвали к себе всю труппу, чтобы кутить до самого утра, то теперь мне претила одна мысль об этом. Я хотел остаться наедине с Ники и со своими думами.       — И, между прочим, Лестат, — сказала Лючина. — Это невероятно! После спектакля мне передали вот это, — она раскрыла ладонь и показала нам брошь с драгоценными камнями, загадочно мерцающими в свечном свете. — И письмо. От некого виконта Дилборна. Я готова поверить в то, что ты потомок самого Мишеля де Нотрдама!       Что ж, оказывается, я ошибся всего на несколько часов. Но и на это мне было наплевать.       Какое-то время девушки шли рядом и бурно ссорились.       — Что это тебе вздумалось изображать из себя ледяную статую, дорогая? — спрашивала Лючина. — Я только и сказала, что твоя причёска скопирована с воскресной причёски Розали Дюте. А у неё хороший вкус. Это был комплимент!       Жаннет, более чувствительной ко всякого рода шпилькам, явно не нравилось сравнение со знаменитой танцовщицей-куртизанкой.       — Мне не нужны такие комплименты!       Ники сказал ей что-то в утешение и улыбнулся, а я раздражённо вздохнул, потому что все его улыбки сегодня должны были принадлежать мне.       Вскоре девушки свернули в свой проулок, и он стал рассказывать о своей встрече с Пуньяни, оживлённо жестикулируя.       — Экипаж подъехал к незнакомому дому, и на крыльце меня ждал маэстро. Он схватил меня за локоть и сказал: «Ничего не бойтесь! Гаэтано своеобразен, но злобы в нём нет ни на каплю». Я спросил: «Маэстро, что мне нужно делать?», а он громко зашептал: «Делайте всё, что он скажет! Слушайтесь его, как бога!». И как же ты думаешь, Лестат, что маэстро Пуньяни сказал мне после приветствия?       — Ничего не думаю, говори скорее!       Ники рассмеялся.       — Я не успел поклониться, а он говорит: «Раздевайтесь!».       — Что-то я ни черта не понимаю, — проворчал я. — Это моя прерогатива — говорить такое!       — Вот-вот, вид у меня был совсем как у тебя. Я застыл на месте и пробормотал: «Прошу прощения, маэстро?». «Я хотел бы видеть ваши запястья, — сказал Пуньяни. — Я придаю огромное значение поставу кистей».       Дальше последовал красочный рассказ о том, как Гальяни беззвучно сидел в сторонке, Ники играл, а Пуньяни битые два часа безжалостно выкручивал ему запястья.       — Когда мы с маэстро Гальяни, который успел хорошенько набраться в честь встречи, ехали обратно, — продолжал Ники, — он вдруг сказал: «Знаете, что я сейчас чувствую? Большую гордость! А что чувствуете вы?». «Я чувствую себя так, будто побывал на дыбе», — ответил я. «Прекрасное чувство! — воскликнул Гальяни. — Наконец-то! Запомните его! Все мы так чувствуем, когда начинаем чего-то стоить; и каждый наш шаг в музыку — хождение по ножам. Иначе какой с нас, музыкантов, прок?». У своего крыльца он проговорил: «Гаэтано зовёт вас в его школу в Турине. Езжайте».       — Вот это да! И что ты ответил?       — Ответил, что не поеду, — сказал Николя. — Маэстро тут же рассердился: «Очень глупо! Вы можете пожалеть об этом. Почему это вы не поедете?». «Потому что я хочу остаться с вами, — сказал я. — Всё, что он слышал, всё, чего я достиг за эти недели — это исключительно ваша заслуга. Это всё вы». Гальяни нахмурился, а потом засмеялся: «Открою вам один секрет. Не воспринимайте меня всерьёз, я слишком пьян и слишком добр сегодня». Он поманил меня пальцем и тихонько сказал: «Это всё вы».       Интересно, подумал я, когда я расправлюсь с Магнусом, смогу ли я прихватить с собой не только Ники, но и Гальяни? Этот итальянец явно заслуживал большего, чем банально истлеть в земле.       — Лестат, — спросил Ники, когда мы наконец вошли в нашу комнатку, зажгли свечи и скинули верхнюю одежду. — Мне показалось, или ты не слишком рад тому, что оказался на сцене?       — Тебе показалось, — заверил я его. — Я рад. Просто немного устал.       — Ты не жалеешь о том, что мы приехали в Париж?       Точно такой же вопрос однажды я сам задал ему, и сейчас мне ничего не оставалось, как повторить его давний ответ:       — Конечно же, нет.       Он долго и внимательно смотрел на меня, а затем сел на скамью у камина и стал перебирать свои ноты. Я разглядывал его склонённое над листами лицо, длинные ресницы, отбрасывающие тень на бумагу, губы, которые он то и дело покусывал, будто думал о чём-то тревожном. Разве он должен был переживать о чём-то в такой день?       Полно, Ники. Я покончу с первоисточником всех наших бед, и нам больше не нужно будет ни о чём тревожиться.       Я подошёл к нему и отодвинул в сторону нотные листы, испещрённые решительными ремарками Гальяни.       — А меня ты будешь слушаться, как этих итальянских богов?       Ники поднял на меня удивлённые глаза, а уже мгновение спустя в них заиграло любопытство и ожидание.       — Не забывай, во мне тоже течёт итальянская кровь, — добавил я и приказал: — Раздевайся!       — Ты звучишь внушительнее, чем Пуньяни, — он усмехнулся, но с готовностью принял правила игры и медленно стащил через голову свою сорочку.       Я едва мог совладать с собой всякий раз, как видел перед собой его гибкое, смугловатое, красивое тело, не стеснённое одеждой. И моя власть над ним приобретала всё более монструозные формы. Но эти формы плавились под жаром нашей обоюдной страсти, и переставали быть чудовищными. Монстры ели с наших рук, с наших переплетённых пальцев и душ.       — Встань на колени, — сказал я. — И убери руки за спину. После сегодняшнего террора им нужен отдых.       Ники повиновался, и меня особенно тронуло, когда его ухмылка, которую он пытался подавлять, сменилась нежной улыбкой. А потом его губы приоткрылись, так многообещающе и жаждуще, и он потянулся ко мне, и тепло его дыхания коснулось кожи моих бёдер, чтобы унести меня из всех реальностей сразу в ту единственную, где мы были неповторимым целым.

***

      Когда я проснулся, он, конечно же, уже ушёл к Гальяни. Я глотнул вина, побродил по комнате и подумал, что после завтрака стоит снова наведаться к башне Магнуса, чтобы Жиль, маленький неразумный ключик к логову вампира, не забыл обо мне. Я присел к столу, но кусок не шёл в горло. Тогда я подвинул к себе листы бумаги и конверт с письмом от матушки, которое получил пару недель назад. Я всё ещё не ответил ей — меня постоянно что-то отвлекало, а теперь это и вовсе казалось бессмысленным. Отвечать аватару моей матери из прошлого, в то время как настоящая Габриэль, сильная и независимая вампирша, прекрасно чувствует себя в другом мире и без моих писем?       К тому же я стал замечать, что сам вид конвертов и писем становится мне отвратителен.       И всё же я взял перо, обмакнул в чернила и написал: «Луи». Что-то сподвигло меня так поступить. Возможно, вновь завладевшее мной острое чувство тоски, которое пульсировало болью с отголосками страха. Будь проклят тот, кто заставил меня это испытывать!       Я написал ещё раз и ещё: «Луи, Луи, Луи». Я прекрасно знал, что не отправлю это письмо, что оно никогда не дойдёт до адресата, но с каждой благословенной буквой этого имени моя душа будто исцелялась от мук.       «Луи, Луи, Луи, Луи, Луи».       Где он сейчас? Не тринадцатилетний мальчик, а вампир, мой консорт? А где моё сильное бессмертное тело? Неужели оно до сих пор лежит в нашей спальне, на нашей кровати, и Луи в ужасе смотрит на него, пытаясь разбудить?       «Луи, Луи, Луи, Луи, Луи, Луи».       Я писал и писал, пока не дошёл до нижнего края листа. Теперь он был весь заполнен именем Луи. Как ни странно, это придало мне сил: я затолкал в себя злосчастный завтрак, надел первый попавшийся на глаза сюртук — красный сюртук Ники, который мы берегли для особых случаев — и поехал к башне. Это тоже был особый случай. Я ещё раз поговорю с Жилем, отшлифую свой план и выйду из этой клетки. Сон она или нет, не имеет такого уж значения. Я просто сделаю это.       Жиль сразу узнал меня и очень обрадовался.       — А сегодня добрый месье не позовёт меня покушать? — простодушно спросил он.       Я снова повёл его в кабак и решил не покупать ему вина, пока он не расскажет мне, есть ли в башне запасная связка ключей.       — Очень, очень чудесное местечко! — болтал он с набитым ртом. — Я отроду так не ел.       Он потянулся за похлёбкой, и из кармана его потрёпанного плаща выпали небрежно скрученные бумаги. Жиль, кряхтя, поднял их и положил на стол — я увидел какие-то списки, знаки, формулы… Приглядевшись, я прочёл что-то о «греческом огне».       — Что это такое? — спросил я.       Жиль махнул рукой:       — Знать не знаю, хозяин выбросил, а я взял на растопку!       Я придвинул их к себе. Почерк у Магнуса был ужасный, торопливый, но я смог разобрать, что он писал о взрывчатых смесях собственного изобретения, веществах, похожих на порох. Став вампиром, он явно усовершенствовал свои алхимические таланты. Он подробно расписал состав каждой смеси и вещества-катализатора. Я мало что понимал, но это был подарок судьбы в моём нынешнем положении. Если я смогу сделать такое вещество по этим схемам, мне даже не придётся встречаться с Магнусом с глазу на глаз! Достаточно будет устроить в его башне ловушку, щедро сдобренную этими смесями.       Но тут Жиль выудил бумаги у меня из-под носа и деловито засунул обратно в карман.       — Дядька встанет, а у нас не топлено! Вот тут-то он меня и выпорет, ей-богу.       — Отдай их мне!       — А вы купите их у меня, месье, ежели они так вам нужны, — сказал идиот, и я потерял дар речи от такого нахальства.       Моим первым желанием было вырвать у него листы, а его самого швырнуть в стену, да с такой силой, чтобы он летел до неё кувырком. Но прежде чем мои ладони стиснулись в кулаки, я подумал о том, что если сделаю так, то вмиг обрету врага, а не союзника.       Я приказал себе дышать спокойно и размеренно. Лишних монет у меня уже не оставалось, но тут мой взгляд упал на вышивку на рукаве красного сюртука. Я встал, расстегнул пуговицы, снял сюртук и кинул его Жилю через стол.       — Надень. И дай мне свой плащ, чтобы я мог добраться до дома.       Он вытаращил глаза.       — Вы дарите мне свою красивенькую одёжу для господ?       — Не дарю, а меняю на листы, быстро давай их сюда!       Жиль в одно мгновение стянул свой рваный плащ и сунул его мне вместе с бумагами. Его грязные руки прошлись по красному бархату лучшего сюртука Ники, по золотой вышивке, это было так отвратительно. Но, с другой стороны, я не жалел, что избавился от сюртука. Он отдавал едким душком неприятных воспоминаний. Именно в этот сюртук, снятый с Николя, приспешники Армана и обрядили Жиля, только посмертно. Теперь же он сидел передо мной живой и счастливый, дурак в красном, и этот сюртук больше не был ни намёком, ни недобрым знаком, ни свидетельством вероломного похищения Ники.       — А у хозяина много таких одёж, — восторженно продолжал Жиль. — Но он ни разу мне ни лоскутка не подарил. Он иногда выносит их из своих комнат и швыряет в огонь, а иногда отдаёт дядьке. Тот едет в город и выручает за них денежки.       Когда я вспомнил о горе гниющих трупов, останков молодых людей (моих несчастных двойников!) в темнице Магнуса, меня затошнило. Знал бы Жиль, с кого его хозяин снимает эти красивые одежды.       — А я в городе и не был, я ведь дальше ворот обычно носа не кажу. Вот вы думаете, что в конюшне есть лошади, но одна кобылка дядькина. Он с меня шкуру спустит, если я на неё залезу. А жеребец — тот хозяйский. Сатана, а не конь! Я его и оседлать не сумею. Хозяина и то один раз сбросил, а это знаете как постараться надо! Дядька уж хотел было от него избавиться, но потом решил водить его на случку, чтобы получить денег или жеребчиков. Ведь если убить папашу, то и детей не будет. Откуда им взяться-то, если папаша помрёт?       Его слова оглушили меня, я даже привстал и переспросил:       — Что ты сказал? Про папашу и детей?       Жиль сконфузился.       — Вот и дядька говорит, что я вечно болтаю пустое, и велит мне закрыть рот.       — Кто научил тебя так сказать?       — Никто, добрый месье, кто ж меня научит? Неучёный я. А вы теперь не отберёте у меня сюртучок?       Я даже не помнил, как вышел из зловонного кабака, как добрался до дома и, задыхаясь, ввалился в комнатку. Я скинул грязный и пропахший копотью плащ Жиля, швырнул его на пол и сел к столу.       Моя затея с убийством Магнуса таяла на глазах подобно утреннему туману над Парижем. Я понятия не имел, какие механизмы задействовал мой враг в своей петле времени (которая затягивалась у меня на шее!), но что, если Жиль прав? Что, если со смертью Магнуса и я сам в тот же миг истаю, как дым, вместе с моей матушкой, Ники, Луи, Антуаном, Аленом: всеми, кого я создал? Что, если именно этого он и добивается? Стереть меня с лица земли, понадеявшись, что я сделаю неправильный выбор? Чёрта с два, я его не сделаю!       Я зарычал и что есть силы ударил по столу кулаком. Щепы вонзились в кожу, но эта боль не имела значения. Думать было гораздо больнее.       Я не заметил, как открылась дверь и вошёл Ники; и подскочил на стуле, когда он положил руку мне на плечо.       — Я тебя напугал? Извини, — он сел на скамью у камина, положил рядом футляр и улыбнулся. — Лестат… Не хочу принимать решение, пока не расскажу тебе.       — Что-то случилось? — спросил я так бесцветно, что сам удивился своему голосу. И мне тут же захотелось ядовито рассмеяться. Проблемой меньше, проблемой больше — давай, сукин сын с чёртовым письмом, скинь на меня ещё десяток египетских казней, и я выберусь из-под этого завала только для того, чтобы надрать тебе задницу!       — Гальяни хочет, чтобы я ушёл из театра.       — Почему тебе нужно уходить из театра?       — Он говорит, что там я не двигаюсь вперёд, и этот театр похож на булыжник, который я привязал к себе и который держит меня на месте. Я ответил ему, что не могу уйти. Он, конечно, спросил, почему. «Мне нужно зарабатывать», — сказал я. Он засмеялся: «А вы будете зарабатывать! Вот мы устроим вам академию в отличном местечке…».       Ники ещё что-то говорил, но его слова доносились до меня как сквозь преграду. Сотни мыслей атаковали мой разум одновременно, и я не мог ни обдумать их, ни прогнать. Только когда в комнате повисла тишина, я недоумённо поднял на него взгляд. Он тоже смотрел на меня и явно ждал ответа.       Так, что он только что говорил? Он хочет уйти из театра? Или нет? Этого хочет его маэстро Гальяни? А чего хочу я? Это он желает узнать? Мне вдруг захотелось снова ударить кулаками в стол и закричать: не уходи! не уходи от меня! не смей!       Но это было тем, о чём он мечтал всю свою короткую жизнь, тем, к чему он стремился и чего не смог достичь.       В голове по-прежнему властвовал хаос, и к нему примкнули мысли о волках, которых я убил смертным юношей. И о старинной притче о том, что два волка — чёрный и белый — сражаются в каждом из нас. Мы кормим обоих, но побеждает тот, кого кормили больше.       Я глубоко вдохнул и бросил подачку белому.       — Делай что должен, Ники. Ты достоин лучшего, чем театр Рено.       — Я буду приходить к тебе в любые свободные моменты, — сказал Николя. Он подошёл к столу и обнял меня за плечи. — Но я в любом случае не уйду прямо сейчас, это будет несправедливо по отношению к Рено. Ему нужно время, чтобы подыскать мне замену, — на его лицо вновь легла тень вопреки всем удачам, которые выстилали ему путь. — И я снова видел того мальчика у крыльца Гальяни. Каждый раз, как я даю ему монету и треплю по волосам, я не могу отделаться от мысли, что он — живая метафора того, что должно было случиться со мной на самом деле.       — Он просто нищий мальчик, вот и всё, — пробормотал я.       Ники взял со стола какой-то лист, и тени на его лице сгустились.       — Это твоё, Лестат? — спросил он.       В его руке я увидел исписанную бумагу, на которой я отчаянно и тщетно взывал к своему настоящему, жестоко скрытому от меня завесой прошлого.       — Луи… — губы Ники мягко, удивлённо шевельнулись, озвучив имя моего самого прекрасного создания; это было так необычно и так красиво, что на миг я застыл, завороженный.       — Я… тренировал почерк. Первое имя, которое пришло в голову.       Как ни странно, это было чистой правдой. Это имя всегда было со мной, во мне.       — Даже самоизгнанное дворянство продолжает хранить верность монархии? — улыбнулся Ники и положил лист обратно.       — Что-то вроде того, — ответил я.       К счастью, он понял всё по-своему и подумал, что я развлекался, выписывая имя короля. Но прежде чем я сумел вздохнуть с облегчением, Ники раскрыл дверцы нашего старого, покосившегося от времени шифоньера, обвёл взглядом комнату и спросил:       — Лестат, ты не видел наш красный сюртук? Хотел почистить его перед академией, но не могу найти.       Я чуть не взревел от досады. Ну почему, почему ему нужно было вспомнить про чёртов сюртук именно сегодня, сейчас? Когда у меня не было сил даже на то, чтобы придумать отговорку?       Я молчал, пока ещё мог молчать. А когда глаза Ники в ответ на моё молчание потемнели от мрака тревоги (я ждал, что он вот-вот воскликнет: «Тебя ограбили?! Что случилось?» — и боялся, что не смогу сдержаться и выложу ему страшную правду, в которую он, конечно же, не поверит), я отвернулся к окну и пробормотал, что проиграл сюртук в бильярд.