запись 3: библия лжёт.
15 июня 2024 г., 18:35
— Господи!
— Не совсем.
Ангел смерти
«04.04.2006. Мне снились птицы. Тогда на часах было только пять и летом пахло. Я выглянул в окно и рассматривал розовый рассвет. Было холодно, ветер гудел. Тогда будто бы на моей кровати кто-то спал. Я его не видел, но был уверен, что это был не ангел.» Это мучительно – задыхаться в собственной комнате на холодном полу. И ведь через стены сочился холод, ломая тёплое тело. Это было не так больно. Ведь боль Хёнджина похороненна в обломках прежнего себя. Он засыпал с открытыми окнами, искал звёзды и вечно курил. Душа медленно разлагалась, а сердце, скрытое под слоем гнилой плоти, совсем не билось. Это совсем нормально задрёмывать в пустой комнате, с окурком в руке и мыслями, которые по немногу съедают мозг. Хёнджин жил с дядей. Поначалу ему казалось, что все не так плохо. Новый город, новая школа, новая жизнь. Но даже там внутри он знал, что его кто-то съедал. Его дядя много пил. Приходил с работы и избивал Джина. Сначала это были безобидные (по мнению дяди) пощёчины, после пинки. Бывало парню доставалось ремнём. А ещё доходило до того, что он кидал в Хёнджина пустые бутылки из под алкоголя. Этот мир перечёркнут простым карандашом. Хёнджин бил ноги о тротуар, вспоминал старые лекции про трещины в космосе и считал минуты. Тогда погода была дождливая, а на небе кто-то плакал. Этот город умирал: изогнутые крыши, граффити на многоэтажках и уличные коты на крышах машин. Здесь дети гонялись друг за другом и кусали за щиколотки. На дороге пусто, а автобусная остановка тихо догнивает. Хёнджин не опрятный: тёмно-коричневый свитер с вырезанными треугольниками, заросшие волосы и сигареты в карманах. Он бежал от пятиэтажки, в которой пьяный человек бил его и смотрел на бензин в лужах. – У тебя не найдется сигарета? – это раздавалось с неба или, наверное, около столба с засохшим деревом. Там битые дороги и табличка с нарисованным автобусом. С сухих веток капала вода и пахло дождем. – Эй, с кем я разговариваю? – перед ним стоял парень чуть выше самого Хёнджина. У него волосы в белую полоску, заметный макияж и розовая фенечка на руке. Он был в кожаной куртке, из-под которой торчала футболка с черной надписью Monkeys. Он казался грубым и тем, кто мог ударить. Хёнджин, разглядев блёстки на его веках, протягивает ему сигарету. Парень напротив громко хмыкает, достаёт: – А ещё есть? – Тебе мало одной? – Тебе жалко? Дождь прошёл, а из-под неба странно плакал тёмно-оранжевый закат. Это было красиво. Лучи пробивались сквозь разноцветные волосы и отражались в блесках глаз. Хёнджин нечаянно засмотрелся, но вторую сигарету протянул. Парень лишь благодарно постучал по его плечу. От него пахло старыми дисками с рок-музыкой и хлоркой. – Отдам тебе. Свои выбросил. Ломка жуткая и жарко. – Апрель задевал сердцевину и отражался на бледных лицах. Парень облокотился о столб и разглядывал бордовые волосы Хёнджина. – Я тебя ещё здесь не видел, – жмурясь, отряхивает пепел, а затем отворачивается. – Эй, Бомгю, ты его знаешь? – а внизу на скейте сидел парень и грыз свою кожу. Он будто светился, а каштановые волосы были усыпаны разными заколками. У него была белая рубашка и рваные джинсы. На худом запястье такая же розовая фенечка. Легко догадаться, что у них они парные. – Ты что его пугаешь? – он был милым и с детским бальзамом на губах. Он был словно фея и сильно отличался от другого. – Нет, первый раз вижу. – Я переехал сюда недавно. Я Хёнджин. – Его голос снова был хриплым, а глаза бегали то по парню в кожаной куртке, то по фее. Они больше напоминали тех местных хулиганов, о которых рассказывал мистер Чхве. Те били около сарая и отбирали айподы с играми про рыб. – Я Ёнджун! А он Бомгю. Мы уже час ждём автобус. Так и знал, что не стоит на твой сраный скейт-парк тащиться. – Он сначала широко улыбался, а потом злился. Это было забавно, что Хёнджин забыл о шуме в его наушниках. – А я так и знал, что не стоило тебя звать туда. Лучше бы пошёл с Тэхёном. – Да щас прям! Они были шумные и часто легонько били друг-друга. Ветер игрался с волосами, и птицы над головами летали, словно новое тело. Хёнджин часто кашлял и игрался с бумажными планетами у себя в городе. Он собирал цветы и украшал их ленточками, даже не подозревая, что отнесёт их на могилу. – Ты с какой школы? – Ёнджун тушит сигарету о тротуар, топчет её своими жёлтыми кроксами и подходит ближе. – Со второй. – Правда? Мы тоже там учимся, – Бомгю не заинтересованно красил тротуар жёлтым мелом и напевал детскую мелодию. Их волосы намокли от дождя, а в лужах виднелись очертания белых облаков. – Я могу познакомить тебя здесь со всеми. Я знаю одну неплохую компанию. Тебе она понравится. Хёнджин вспомнил морской запах, горящие глаза и ярко синие волосы, которые магнитились от его прикосновения. Может быть, Ёнджун знает его? Хёнджин не то чтобы был в нём заинтересован, а его рвало на маленькие кусочки. Он тупил взгляд под пение птиц и туманный голос в ушах. – Эй, ты тут? – Да, хорошо. В городе 2006 года привыкли разговаривать и точить ножи. Подростки того времени тащились от броского стиля и новой техники. Любили яркие прически и творчество. Они не задумывались о будущем, а просто жили. И, может быть, если в будущем эти подростки с любовью вспомнят этот год, то Хёнджин обязательно заплачет. – О, наш автобус. Кстати об этом, – Ёнджун ухватился за руку Бомгю, чтобы помочь встать и прихватил его скейт, на котором были выцарапаны цитаты. Только сейчас Хёнджин заметил около его левого уха красивую ромашку. – Дай мне свой номер телефона. – У меня его нет. – Хёнджин его разбил в августе пару лет назад. Это было случайно. Он впервые попробовал сигареты отца и странно себя чувствовал. Ёнджун рассмеялся, а Бомгю странно молчал, смотрел презрительно в его глаза. – Ну ты древний, конечно. Ладно, без него обойдёмся. – Ёнджун потрепал его волосы. Руки пахли пеплом. Всё было как в тумане. Водитель автобуса чуть не закрыл двери, поэтому Ёнджун рванул и даже не попрощался, а Бомгю прицепил на его макушку ромашку. От них остались лишь два окурка и рисунок на асфальте. Хёнджин долго смотрел в сторону дороги и проводов, думая только о том, о какой ломке говорил Ёнджун.***
Сегодя Феликс снова ходил к Субину. Этот психолог, с заячьей улыбкой, почти стал ему лучшим другом! Так думал он. Ноги шатались от эмоций. Сердце прожигалось. Они много болтали, Ликс даже приноровился пить какао у него в кабинете, похлеще Джисона. А тот был словно ребёнком. Он любил носить в карманах фигурки и пришивать к одежде разноцветные нашивки. От него пахло баблгамом, как от Минхо. Это был другой вкус. Словно жвачка не в обёртке с зомби, а в другой, от букашек. Феликсу Субин очень импонировал. Он всегда слушал его толкования о теориях заговора, о том, какие клубничные хлопья вкусные, об ангеле. Ещё они любили сжигать дыры в головах: отгадывать на глазах своё зрение, стучать по галстукам и откапывать, из недр шкафов, белую краску. Они много смеялись, а большую часть школьных перемен, Феликс теперь проводил у него в кабинете. Минхо ещё временами шуточно спрашивал: “Ты нашёл мне замену?”, а Феликс отмахивался коротким: “Не, с ним просто интересно.” Вместо столовой, он снова забежал в знакомый кабинет. Теперь от него пахло не таблетками. Скорее чьим-то рассудком, причём потерянным, альбомом с дисками и краской с бабочками. — Субин! — Ликс восторженно кричал и путался в невидимых ленточках. — Я сегодня узнал о теории большого взрыва. У меня голова сама как-будто взорвалась. — Я читал про это, интересная тема, — он широко улыбнулся. — Космос вообще сама по себе тема удивительно-интригующе интересна. — Мужчина подошёл к Феликсу, ставя перед ним на стол кружку с синим спиралевидным треугольником. Субин был в белой вязанной кофте и в детской заколке. У него глаза блестели изумрудом, а всё пахло кокосовой стружкой. Бейджик всё так же странно темнел, а чёрные очки потухали на деревянном столе. — Кружка красивая, — Феликс рассматривал её из-за незамысловатого принта и хлопал веками усыпанными в блёстках Минхо. — Узор, странный, но классный. Мне нравится. — Спасибо, — он отвернулся чтобы заварить себе чай. Его волосы горели холодным костром. Это было испепеляющие. Феликсу странно захотелось словить золотых рыб. — Я купил её, года четыре назад. Лучшие времена. — А-а-а, во как. — Пей какао, милый, — он повернулся к Феликсу и легонько ударил его по кончику носа. — Да пью-пью, я.***
Субин с самого детства был смышлённым малым, правда, дети не любили его за это. Он любил часами рассматривать горящие звёзды из окна, пока остальные крепко спали, он не любил отравленную еду в приюте и грозных воспитателей. Часто, когда другие ребята играли, он отсижавался на скамейке читая учебник по астрономии. Он любил искать созвездие, думать о солнце и жизни. Они все называли его зубрилой и чудиком. Была только одна девочка, которая его понимала. Элис. Она была чудесным ребёнком! Милая, чуткая для своих лет и довольно дружелюбная. Она любила носить черные босоножки, надевать красивые сарафаны и заплетать косички с бантиками. Она любила клубничное какао, запах медкабинета и плюшевого зайца. Девочка не редко подходила к нему, когда он читал свои учебники, интересовалась. Она была с ним добра. А он её любил. Элис — была единственной, ради кого он ещё жил в этом, чертём забытом, месте. Другие мальчики часто подходили и пихали его, когда он тихо сидел на скамейке. Они не знали границ. Случалось и такое, что его еду опрокидывали говоря: “ты всё-равно ничего не ешь, дохлик”. Дохликом он и вправду был, но это не повод для издевательств, разве не так? Типы повзрослее могли выкрикивать фразы, на подобии: “убейся; ты никому не нужен; зачем ты вообще родился?”. Субин часто плакал во время сон-часа, да что плакал, он рыдал, ведь не понимал: почему они лезут к тебе просто потому что, ты не похож на них? Почему издеваются всегда только над слабыми? Почему никто не научил его давать отпор или хотя-бы не рассказал о том, что такие вообще бывают? Чхве прятал лицо в коленях и старался, чтобы сердце не кололась. Сплошные почему и вечная жалость к себе. Элис замечала это, она не могла спать, когда слышала глухие всхлипывания. Полноценная травля делала своё дело, что уж сказать. Его часто терзали мысли о самоуничтожении. Представляете? Восьмилетний ребёнок, который живёт с мыслями о том, что хотел-бы он поскорее убиться. Он не редко засматривался на кухонный нож в битой столовой, на острые ручки в пенале и бритвы для старших в ванной. Они с Элис часто думали о побеге, совместном конечно. Она поддерживала все его идеи. Говорила, что он умный, ему можно доверять. Она гладила его по голове, шептала что-то глупое и заплетала ему маленькие косички. Как-то, Субин сбежал с территории приюта, в сторону дороги, надеясь на то, что кто-то остановится и вытащит его из этого ада. Но в тот раз его успела догнать и ухватить за руку чёртова воспитательница. Отвела в самый дальний угол коридора и наказала. — Нет, Миссис Лоуренс, пожалуйста, не надо, — мальчик стоял лицом в стену. На лице разбросали потухшие астероиды, а глаза были на подобии океана. — Я больше так не буду, не буду! Я больше не буду убегать! — женщина медленно подходила в его сторону с железной палкой в руке и тут же замахнулась. — Ай, больно! — она стала с силой бить по спине мальчика, совсем не слушая его мольб. — Очень больно, хватит пожалуйста, Миссис Лоуренс, мне больно... — воспитательница продолжала избивать его. Даже когда Субин складывался почти по полам, садился на корточки и громко рыдал. Ей было на него всё-равно. Пусть и синяки будут, пусть его тело покрывали уродливые шрамы. Всё это заставляло навеки не забывать, это оставалось в детской голове и в багровых ранах. — Будешь знать, как сбегать из своего дома. — Она ещё раз сильно ударила балкой по ногам Субина, из-за чего он резко повалился с ног, развернулась и ушла. Элис с ужасом наблюдала, как её друга избивают. Ей было очень жалко его. На ватных ногах она спускалась вниз по стене, закрывая рот руками от истерики и криков слёз. С ней могло быть тоже самое. А ведь они вместе планировали бежать. Следы и синяки, после такого наказания, отходили ещё долго. Элис подошла к избитому тельцу, лежащему на полу у батареии, и начала будить его. — Суби-ин, проснись пожалуйста, — она теребила руками его кофту. — Ты живой вообще?! — уже переходя на крик, спрашивала девочка. — Больно, очень больно. — он снова утёр подступающие и жгущие глазницы слёзы. — Что болит? — Субин приподнял ткань кофты и девочке открылся вид, на полную ссадин, спину. Она снова прикрыла рот, чтобы не завопить от ужаса. — Спина болит. Повернув его к себе, девочка разглядела, опухшее от слёз, лицо друга. Она полностью развернула его туловище к себе и обхватила. Элис мягко и с нежностью гладила его спину, как бы залечивая все гематомы. Субину становилось лучше от такой незамысловатой ласки. Он каждый раз, как-будто снова оживал. Так и было на протяжении двух лет, пока одним прекрасным днём, Субина не забрали.
