Руки мёрзнут. Смерть Ананке. Звёзды, на которых разбились мы

Кто я такой? Ты не ждала, но я здесь Встать на пути твоём — значит Увидеть и умереть

Багровые пятна

Макушка размахивала головой в разные стороны, что-то бурно доказывая, она кричала и дёргалась. Хёнджин на секунду застыл. Засмотрелся. — Ого, я сегодня не один? От знакомого голоса, сердце Феликса пропустило удар. Оно снова разгорелось и потухло. В него будто прилетела оглушающая пуля. Пять штук. — Да. — Оборвал Субин. — Супер, — Хёнджин кинул рюкзак на диванчик, сам приземлился следом. — Ты мне какао нальёшь, не? — Ты сказал, что не будешь его больше пить и вообще оно тошнотворное, — психолог закатил глаза. Вся его участь работы, прогорала каждый день в пыльном кабинете. — У меня кружок больше нет. — Ой, меня щас от тебя стошнит, — проныл Хёнджин. — Наливай уже. В свою хотя бы, — скомандовал он. Субин неспеша наполнил кружку клубничным какао, после протянул Хёнджину. Браслет на запястье зазвенел детским смехом. Субин дёрнулся. — Чё такая броская, — на что получил грозный взгляд мужчины. — Ух ты, сегодня клубничный. — Молчи и пей уже, — Хёнджин показал рукой жест подчинения, как в армии. Феликс с интересом, не моргая, наблюдал за непривычной словесной перепалкой. Решил не вмешиваться. — Боже. — устало протянул психолог. И в правду, за последний месяц дети так умотали его, голова уже идёт кругом. Тут ещё этот, со своими выпендрёжками. Достал. — Так что там про психологию маньяков? «29.04.2006. Он пришёл к психологу. Мы вместе сидели и пили какао целый урок. Они с Субином то и дело бросались колючими словами. После звонка он ничего не сказал и ушёл. Не узнал может?»

***

Лёгкие остывают, и воздуха мало. Словно мороженое пломбир, детский утренник в костюме волка и разорванные игрушки. Снег повсюду, холод тоже. Он укутывает одеялом, заставляя всё тело трястись и ломаться к подснежникам. Мы мертвы во снах. Мы блуждаем сквозь миры и видим разные картинки. Это будто наркотик: ломающиеся глаза на окнах, снег и шёпот матери, которая напевает колыбельную: «ты спи и глаза скорей зажги. Мы полюбим этот голос, мы полюбим этот сон. Тебе приснится вечный дом». Феликсу холодно. Морозный декабрь, ломанные звуки и красные пятна на глазницах. Он босиком и в одной футболке мёрзнет на поляне снега. — Вы все взаперти. Снег состоит из мерзлоты и крови. Феликс чувствовал чьё-то сердце и разбитую кувшинку. Как звук цепочки на шее. Перед ним ангел весь в снегу, а на руках медведь. У него сердце живое, стучит. Ангел берет Феликса за руку, тащит по сугробам, а снег продолжает идти. — Не стоило, — кто-то там, на небе, напевал мамину колыбельную. Феликсу не было холодно, он не чувствовал своё тело. В один момент ему показалось, что у него чёрные волосы и биокан в крови. — Не стоило идти туда. Ты сломал, ты сломал. — О чём ты? Светит кто-то. Из леса невозможно выбраться. Это снежный шар на полке, который обязательно сломается. На пижаме детские считалки. Они тушились и пели громче. — Во сне легко заблудиться. Поэтому миры между сердцем и мозгом перекрыты. В каком ты? Я думаю, что скоро ты станешь чем-то важным. У ангела на щеках снежные узоры. Он выглядывает из-под плеча, крылья в крови и нимб над головой скрипуч. Феликс ощущал мамины руки, такие хрупкие, обветренные; сломанные строчки в тетрадке по химии и молочные зубы. Молоко впиталось в него. Поэтому он такой холодный. — Здесь холодно, — в его плоти расцветают подснежники. Они разламывают плоть и задевают самое важное. Чёрные пряди лезут в лицо, царапая белые щёки. Ему будто лет двадцать... — И лес везде. — Не ходи к Чхве Субину. — Почему? — Вспоминай его, пожалуйста. — Почему я должен тебя слушать? — Я хочу тебя уберечь, — ангел поворачивается, озаряя Феликса отчаянной улыбкой. — Он тебя сломает. Ангел взял замершие руки в кулак, подул на них и сгорел. Феликс видел светлячков. Они подались из рук, крутились около глаз. Ветер кружил пряди, а легкие хоть немного, но дышали.

***

«01.05.2006. Иногда я думаю над словами ангела. У меня во снах иногда чёрные волосы и белые щёки. Я это чувствую и мне хочется плакать. У нас ливень и гроза в мае. Хочется поскорее уснуть и пробраться на чей-то балкон.» А вот если руки отпустить в кипяток, то ты почувствуешь странное сжатие, а голова поплывет. На белой коже следы маленьких шрамов. Они тянулись вдоль запястье и заканчивались около вен. В этой комнате выключен свет, зашторены окна и пол холодный. В этой комнате на стенах невидимое горе,которое скрывалась под узорами обоев. Хёнджину плохо. И вот если сейчас что-то случится, неважно зомби апокалипсис или наводнение, то он не встанет. Он забит там в углу и плачет. Его трясет, чёрный свитер с длинным воротником, который щёки царапал. Он слышал старые голоса, родные звуки смеха и дом. Он старался не слышать маму, которая произосила: — Милый, я подогрела молоко. Тебе с печеньем? И больно, в сердце дыра. — Любимый вставай! Сегодня можешь не идти в школу. Мы пойдем в планетарий. Слёзы стекали с щёк, трясло всё тело. Хёнджин запихивал в себя какие-то таблетки и кричал проговаривая имена родителей. — Хёнджин, я немного разочарована. Завтрак на столе, мы ушли. Побудь один... Я тебя люблю любым, помни. Если бы можно было вернуться, то Хёнджин был бы таким? Он бы курил на балконе, лежал на полу в вечном холоде и думал о самоуничтожении? Дрожащая рука касается кнопочного телефона. По комнате раздаются плачь и звук клавиш, а после гудки. — Феликс? — челюсть шатается, а синяки напоминают космос. — Приди. Сюда. Ко мне. Пожалуйста. О чём в это время думал Хёнджин? Наверное о веснушках и ярких глазах, которые раздражали своим сиянием, но сильно притягивали.

***

Я валяюсь возле стен, не знаю где я нахожусь. Феликс бежал по лужам, несколько неоднократно падал и разбивал коленки об асфальт. Что там с Хёнджином? Почему он плачет? Хёнджин казался сломанной игрушкой на полке и мёртвой бабочкой в животе. Пятиэтажка была исцарапана когтями. В этом доме жили поломанные люди: они часто курили на балконах, разглядывая хрустальные лица, а ещё много ссорились и пили на лавках. Около подъезда кто-то смотрел телевизор, точнее утренние новости. Кто-то вешал белье около открытых окон, не замечая дождя и плакал. Феликс промок, а ещё из карманов выпали конфеты, которые дала пожилая бабушка. Он долго думал бежать или нет, а после вспомнил слова ангела. Вспоминай его пожалуйста. — Хёнджин! — он постучал по железной двери, а после взялся за ручку. Дверь была открыта. — Ты пьян? — Нет. Я, просто, вот так стоять хочу. — Иди домой. — Пошли вместе. В ту ночь Феликс и правда проводил Хёнджина до двери. Тогда светлячков сжигали, а руки горели словно сердце! Феликс выучил всю дорогу назад: ларёк с названием «надежда», ближайшая станция и площадка с мёртвыми качелями и оборванными конечностями. Феликс разглядывал порванные руки и нёба, слушал, как кричат люди от боли и морщился. Не приятно. Из дальней комнаты раздавался плачь. Квартира Хёнджина ломалась и горела бабушкиными руками: телевизор с оторванными кнопками и чёрно-белым экраном, старым сервантом в котором пустые бутылки от алкоголя и разорванные обои с узорами на стенах. В комнате Хёнджина всегда было пусто. Феликс понял это по заправленной кровати и пыли на столе. А руки ненадолго сжалились, раскрывая алые глаза. Феликс смотрел на тело в углу, которое тряслось. — Что с тобой? — ему не страшно, а в груди зашевелились ломанные стебли. Хёнджин и правда побитый и сломанный. Ему нормально показывать себя куклой с уродливым лицом. Ему нормально курить при взрослых и не бояться людей в синей форме. Однажды Хёнджин решил стать космонавтом и сорвать холодные звёзды. Одежды Хёнджин услышал выстрел, детский плачь и мигалки. «Первое мая казалось открытой любовью на руках. Я помнил его слезы и дрожащие руки. Я помню запах таблеток и сигарет. Это начало? Мне показалось, что он хранит в себе что-то больное». — Помоги, — Хёнджин забивался в тёмный угол, показывал на стол и рыдал. — Мне нужны... Феликс пошатался на раненной доске, а после упал рядом с Хёнджином и обнял. Зарылся в колючий свитер, погладил по косточкам на спине, а ещё успокаивал. Пел колыбельную шёпотом и вытирал слёзы с щёк. “Я обещал достать тебе звезду.” Хёнджин замолчал, перестал плакать и даже не дышал. Он взял за щёки Феликса, а после поцеловал. Чувствовался пепел, мята и кровь. А когда тело тонуло в воде, то чувствовался вкус молока и смех матери. Хёнджин отстранился быстро. Это было неуклюже и недолго, но хватило, чтобы сжечь лёгкие. Он погладил его по щеке, а после вырубился на его плече. «Стоило ли приходить к тебе в то, утро? Моё холодное море теплеет с каждой волной. Хватит! ». 19:37. Снились мамины руки, смех отца и крики. Снился космос, открытые раны галактик и блуждающие спутники. Ливень сменился на дождь, а тучи становились всё чернее. В комнате было холодно из-за открытого балкона и слез. Они грелись в объятиях, утыкаясь носами. Хёнджин проснулся первым, отлип веки и разглядывал веснушки, выискивая созвездия. — Почему ты уснул? — Хёнджин потянул его за мокрую кофту и откинул голову к стенам. Больше не болело. — Ты позвонил в пять утра. — Ты ответил. — Ты поцеловал. В комнате было холодно, а тетрадки валялись по полу. Это место тёмное, тут спрятанны сигареты в батарее и ночник в виде звёзд на потолке. Раньше это успокаивало и грело, заставляя заснуть. Сны – подарок, который сжимался в объятиях. Если бы мы могли контролировать их, то это было бы что-то в виде волшебства? Да, определённо да. Если бы их ещё можно было контролировать. Хёнджин почесал мокрые глаза. Он замёрзший. На коже васильковые шрамы, они оставлены чем попало, даже ногтями. Он худой, а под кожей неуверенные пометки с розовой плотью. Хёнджин и правда живой: он любил колючие свитера, волосы, которые едва ли касались плеч и глазницы. Он любил греться около батареи и ходить в носках. Не любил утро и рассвет, которые брали за руки, сжимая белые оттенки, предвещая о новом дне. Ненавистном. Повсюду их окружали бычки, таблетки и кровь. Они слышали крик соседей и птиц. Хёнджин пошатался, встал на две ноги и подполз к подоконнику. Дышал громко и злился. — Что ты тут делаешь? — Ты сам позвал, — Феликс прижал ноги к животу, положил голову и постучал по губам. — Не помнишь? В этой комнате слышался звук проводов и детского плача. Хёнджин поджёг сигарету и облокотился о дверь балкона. Он выглядил по домашнему. Феликсу это очень нравилось одновременно пугая. — Нет. И этого хватило, чтобы разбиться и пустить слезу. Феликс казался куклой и самым ярким в этом месте. Что между ними? Они молча смотрели друг на друга, старались выучить цвета глаз и не забыть поломанные пальцы. Дым от сигарет проникал под кожу и слизистые оболочки. — Ну? — Что ну? — Феликс прижался к стене всем телом и ощущал дождь. Было не холодно до того момента, пока Хёнджин не ушёл от него. — Дурак? Почему ты не спрашиваешь, что было со мной? — Хёнджин смотрел с недоверием, смахивал пепел и сжимал покрасневшие костяшки. — Потому что я доверяю тебе, — Феликс прошептал и сам себя обнял. — Ты сильный. — Ты меня не знаешь, хватит говорить так, будто конченный придурок! — он закричал. Сломались ватные обложки. В этой комнате сгорало солнце. Оно приходило в майском платье, щекотало ресницы. Здесь, словно тысяча ножей, под кожу лезли опилки. А глазами хотелось увидеть собственный рай. Но это всего-лишь серость и гниль. Что между ними? В них правда, которая тянулась по всему телу и касалась сердца. Эта правда давно сгорела, но они её жгли. Стоило ли это делать? Теперь в них пожар, который потушить уже похоже, невозможно. Феликс – полу-ломанный, который не любил кофе и запах сигарет. Хёнджин – сломанный, который не любил слова и людей. Они подходили друг к другу во всех смыслах и аспектах их чёрствой жизни. — Прости. Феликс сжимался от страха в углу, его тресло. Хёнджин выкинул окурок, подошёл к маленькому телевизору и нагнулся. — Что ты любишь смотреть? — Программы про акул. Документалки. — он еле как поднял синию голову, уткнул руку в нос и поморщился. Хёнджин переключал каналы, прислушиваясь к шуму и глухим словам. Экран медленно выцветал. Там появлялись синие и зелёные полоски, которые тряслись и мешали. Хёнджин любил слушать мультфильмы по утрам и курить, сидя лицом к окну. Это помогало отвлечься от галлюцинаций и голосов. На экране появились акулы и обрывистые голоса, которые разговаривали на английском. Хёнджин сел к Феликсу, одел на него свой свитер, а после обнял, уложив того на свои колени. И так они мысленно друг-друга жалели. В синем океане мазали рыбки, которые щекотали глаза через экран. Это оказалось так по домашнему и с багровыми укусами на щеках. В комнате темно. Наступить на разбросанные бычки просто, это словно обжечься. Синий свет падал на их лица, было слышно дыхание и голоса. Был май и жгучие пальцы на животе. — Хватит дрожать. — Не могу, руки мёрзнут... — Феликсу хотелось что-то ответить, но он запутался и стукнулся благодарно об его лоб.

***

07:46. Звуки птиц кусали за щиколотки, роняли зелёные листья и хранили в себе жаркое солнце! Весна делилась на части и рыдала: сирень, клубника и лиловые укусы пчёл на руках; исписанная тетрадка по химии, майские пластинки с Disney и горящие сердца. В коридоре ванильный свет и слышны считалки с медведями. Розовые лучи грели макушку, зелёные стены выцветали. Если прислушиваться, то можно услышать флейту в кабинете музыки. Однажды здесь с рогаток бились птицы и сирень. Дети хоронили их в маленькие гробики на подоконнике. — Минхо! — коридор шумный, тут ребятня ходила по головам. Феликс вышел из кабинета физики, исписал тетрадь в медузах и словил одуванчики на волосах. Они лопались. Минхо находился в десятьи шагах от него и безмятежно стоял посматривая в окна. Он был очень цветным, кровавые пластыри отмирали на коже. Феликс побежал и стукнулся. Он не успел, к Хо подошли девочки. — Пойдешь на поле? — Жизель держала руки Ниннин, а её волосы запутались в косички. Они плели венки и чихали пыльцой. — Тебя все ждут. Они не хотят без тебя, Минхо. Минхо пообещал помочь Феликсу с химией. Поэтому Феликс немного огорчился, положил пыльцу на палец и хотел испариться, но Минхо не дал. Он лишь убрал тёплую улыбку с лица и щёлкнул пальцами. — Я пас, — девочки не расстроились, они лишь мысленно поблагодарили за ответ. — У меня дела. В кабинете под странным номером 111 горели деревянные парты и мел. Если прикоснуться к журавлям из бумаги, то ты легко почувствуешь лёд, а после тебя заберут охотники. Ты как приманка. Сюда свет не попадал, его пугали и прогоняли. Стеллажи хранили в себе сердце вырезанное из розовой бумаги, а окна разбиты и в царапинах. Феликс и Минхо сидели на полу около зелёной доски. Кто-то ел мел, кто-то засыпал. — Почему ты не пошёл с девочками? — Феликс крал заколки у Минхо и приклеивал их на свои синие пряди. — Это же репутация там ваша. Ёнджун мне не нравится. Он кислотный. — Потому что ты важнее этой репутации, — Феликс проигнорировал, повертел книгу со странной обложкой, сломал корешок. — Ёнджун и так придурок, куда ему до меня. — Ты снова не спал? У Минхо красные пряди сияли при виде огней. Однажды Феликс поломал бумажное солнце для проекта по Астрономии. Оно скатилось по каменной лестнице и попала в ноги Минхо. Так и пришлось бегать за новеньким, которое поселилось в классе биолога. — Я очень устал, — Минхо поджал ноги к животу. Пахло баблгамом. — Мне кажется, они хотят меня убить. У Минхо тушь под глазами смешалась в чёрные круги, а джинсы все в дырках от канцелярского ножа. Блёстки виднелись на коленках. Ему нельзя спать, его же задушат эти руки. Те тянулись из стен и кричали. А обои разлагались багровой кровью: «Умри и задуши мораль!». Парень просыпался в поту и жадно глотал воздух, вцепившись в горло. Уздечки проникали под кожу, а там отмирали. — Хватит пить снатворное, пожалуйста. — Мне ничего не помогает. — Спи давай, — Феликс резко положил его голову на свое плечо, нахмурился и странно стал пялиться на дверь. — А если снова приснится кошмар, то я тебя разбужу и мы попьем чай с клубникой. — Разбуди завтра. — Как скажешь, рыжик. — Феликс, — Минхо смутился, но покорно закрыл глаза. Уши лопались. — Забудь об этом Хёнджине. Он плохой человек. Поверь мне. Светло-голубой рассвет укладывал спать и прожигал солнце на щеках, согревая замёрзшие руки. Минхо осторожно взял его за руку и водил по линиям ладони. Уснул. Было слишком поздно. Вчера Хёнджин и Феликс поцеловались, а после смотрели передачу про акул. Ночь крадётся по стеклу, Вот уже и на полу, Отдохнёт, достанет сон, Будет очень сладким он. Время тянулось апельсиновой жвачкой. За окном, в поле, были слышны крики и то, как играет мелодия школьного радио. Скука превращалась в цветы, которые бережно гладили ванильные руки. Феликс щекотал пальцы Минхо, рассматривал карту на доске. Она гипнотизировала. Феликс слышал усталые шаги и переместил взгляд на тёплые носки на которых собрались пылинки. Это было ожидаемо. Когда все мысли заполнились им – он пришёл. Ли смотрел на трещину в двери и почти не дышал. В этом кабинете уродливые зелёные стены, разбитые лампочки и штукатурка, которая уже обваливалась. В этой школе парты были поломанные, компот давали в прозрачных стаканах, а батареи издавали скулёж. Хёнджин пожимал в руках огромную коробку с документами и смотрел прямо на Феликса через стеклянную дверь. Его заставил работать учитель Бан Чан. Тот слегка пробубнил, на зло отломал кусок обоев, но послушался. Зря. Сначала его глаза падали на множество заколок на голове, на стеклянные глаза, которые освещали стены, а после на руки, что были соединены с чужими. Они дышали в унисон и не моргали. Одному было неловко, а другому злобно. Феликсу показалось, что он обиделся. Поэтому он склонил голову и поджал ноги к пустому животу. — Ты злишься? — ответа не последовало. Хёнджин не слышал его. Он подошёл ближе к двери, дыхнул на стекло и написал лишь одну фразу. В кабинете под странным номером 111 горели деревянные парты и мел. Если прикоснуться к журавлям из бумаги, то ты почувствуешь лёд, а после тебя заберут охотники. Ты как приманка. Хёнджин ушёл и холод вместе с ним. В один момент Феликсу показалось, что он запутался и продолжал смотреть на запись. “касайся лишь меня”