Руки мёрзнут. Смерть Ананке. Звёзды, на которых разбились мы

этим вечером взгляни на небо у маленьких звёзд есть причина есть причина сиять, как у меня и я разваливаюсь на части

И лиловая банка

В твоей голове, это должно было быть красивым. Краснеющие глаза и пустые мысли. Это чувство проследовало часто, во снах. Словно мозг холодел, а органы медленно отмирали. В синем рассвете плавали облака. Они часто плакали, но слёз не было видно. Они на щеках Феликса.  Сейчас он в одной пижаме. Волосы были собраны или их остригли совсем. Чёрные корни можно было почувствовать, но они мокрые. Словно он топился. — Ты чего застыл там? — на крыше высоко, белый туман оседал в городе, но рассвет был светлым. Ангел прыгнул на бортик перед краем крыши и довольно уселся на холодный бетон. — Иди ко мне. — Мы где? — Сейчас это не так важно, — ангел улыбается. Его белые волосы замёрзли в снежинках. Теперь его можно было видеть отчётливо.  Здесь никто не кричал, не ходил по пяткам, не бил по глазам. Кровь и правда была. Она пряталась в крыльях ангела, а те не шевелились. Феликс отчётливо видел их и хотел потрогать. Ангел гладил его по руке, смотря на птиц. — Мне кажется я сошёл с ума, — Феликс натянуто улыбнулся, посмотрел вниз, но ничего не увидел. — Я умер? — Пока нет, — ангел стукнул себя по носу и приподнял голову к широким глазницам. — Я просто люблю приходить к тебе. Феликс любил сны с яркими картинками и с мягким существом, что обнимал его и гладил по волосам. Феликс искал его в книжках на полках, старался отыскать там что-то не возможное. Он принц?  — Наши мечты, — ангел читал мысли, но не задевал сердце или мозг. Ему было это не по силу. Он читал молитвы и не чувствовал эмоции. — Любовь, которую мы разделяем, — Феликс рассматривал его хрустальные глаза. Розовое небо виделась во снах часто. Это было больше, чем космос. — Это то, чего мы ждём. Смерть и любовь люди искали не там, где она заложена. Её пытались найти в надписях на стенах, в порошке для белья и в чёрно-белых раскрасках. Феликс не нашел её. Она была ужаснее слёз матери. — Я знаю о чём ты думаешь. Не ошибись в своих решениях.  — У тебя крылья, — показал на них, испугался. В этом сне не ходили даже духи. Они не требовали проснуться. — Разве ты не можешь просто улететь? Это стучало сердце, не ломалось, но еле как держалась. Воздух был холодный. Оказывается, птицы бились, не смотрели по сторонам и даже не кричали. Ангел, что устала смотрел на белые руки, медленно покосился на холодное облако. Он читал молитву, а после встал на две ноги. — Не могу. — Почему? — нахмурился и расстроился. — Улетай в свой космос. — Вот откуда мы все пришли, — цепочка на чьей-то шее звенела и напоминала колокола в детских мультиках. Ангел показал пальцем на луну, обогрел снежинки и расставил облака. — Ты скоро меня поймёшь. — Я не верю тебе. Белые крылья болели и не дышали. Их холод отдавался школьными учебниками и доходил до детских кукол. Крылья ломались. Они были не большие, но укутывали одеялом всё тело. Я до сих пор чувствую в небе звёзды. — Лети же в свой рай, отстань от меня. — Феликс с проступавшими в уголках глаз слезами крикнул. — У меня его нет, — он прикрыл глаза чуть расправляя поломанные крылья. — Смертники ведь не летают, — словно глумясь улыбнулся Ангел. — А я взлечу, — глаза его налились кровью. — Пока не разобьюсь, — Смахнув с крыльев плоть, он пустил ухмылку через плечо, а после прыгнул с крыши. Феликс видел его слёзы и улыбку, когда тот падал. Он ощущал смерть и боль, которая спрятана на крыше дома, в розовом закате и глазах, давно закрытых на вечность. На ватных ногах он отошёл от края крыши и его словно пробило током, покосило вниз. Голова закружилась. Упав на бетон он отполз ещё дальше от места происшествия, совсем не ощущая боли. А потом проснулся. — И в правду не взлетел.

***

«07.05.2006. Седьмой день. Он кажется избегает меня. Я несколько раз видел его отвращение на лице, когда мы встречались глазами в школьной столовой. Он всегда садился за стол к компании Ёнджуна. Я слышал, как они курили в туалетной кабинке. Он меня ненавидит? Это здание горело. Я чувствовал гарь. Я вдруг перестал что-то чувствовать.» Горело сердце, nokia 3310 таял в руках. В городе тучи рисовали серость и было холодно. Этот май приносил грозы, уродливую сырость и сильные дожди. Не мешай.  Феликс чуть подбитый и очень сонный. На его вязаном свитере разбросаны бусины. Лицо бледное, на нём выцарапаны веснушки, глаза обведены невидимыми нитями. Выглядел очень по-солнечному. Его волосы распадались на капли, а заколки с блёстками еле касались головы. На фоне потресканных домов, он выглядел потеряно. А вон там наверное кошку закопали с птицей. Они раньше дружили, хотя очень много кусались. Звуки солнца укладывают спать. Феликс, прочитывая номер на кнопочным телефоне, покосился вдоль кирпичных домов, отклеил пластырь на локте. В 2006 году не привыкли оставлять ключи под коврикам. Они все кого-то боялись и часто бежали домой пораньше. Феликс долго рассматривал жилой дом вспоминая мутные порезы этой ночью. — Ангел?  На крыше рисовалась тень. Она свесила ноги к краю и кажется чихала в розовые руки. Феликс из-за туч и тумана видел лишь блеск крыльев. Он спит? Тоска вроде такая же. Всё было мутно. Будто шум экрана телевизора. 07:53. На крыше и в правду кто-то был. Феликс несколько раз споткнулся на лестнице. Лифт не работал, пришлось добираться пешком. В подъезде коты грелись на подоконниках около пепельниц. Возле квартир часто лежали пустые банки и иногда окурки. В этот момент Феликс ничего не хотел слышать. Если это сон, то он обязательно заплачет, когда проснётся. Летаю пока не разобьюсь. Феликс увидел бордовые, словно кровь, пряди и всё стало ясно.  На крыше город казался мусорным пакетом или порванным медведем под кроватью. Железная дорога гудела, а в окнах рисовались снежинки.  — Не убегай, — Феликс сжал ладони, попытался разобрать надпись на стене, но всё равно не понял. — Уходи, — на краю крыши не сидел Ангел. Там сидел Хёнджин. Капюшон закрывал глаза, а руки тряслись. От него пахло стиральным порошком, а из кармана виднелся побитый CD–плеер. — Я не хочу тебя видеть. — Я скучал. — Стой, — Хёнджин наконец показывает лицо. Оно холодное и тёмное. Подчёркивает мрак и сырость вокруг. К нему хотелось подойти и обнять. Будто тепло, которое он прятал под руками, не выходило. Может поэтому Феликс сел рядом с ним. — Как ты понял, что я здесь?  — Мне показалось, что это ангел. Я на секунду подумал, что сплю. Рядом с Хёнджином валялась пачка сигарет, рядом лежала пустая банка энергетика, а телефон немного поцарапан. Воздух пах кровью и частично табаком. — Кто такой ангел? — Хёнджин рисовал его на руках и бетоне. Не видимо. Поэтому и засыпал.  — Не знаю, — Феликс опустил голову вниз, на секунду представив лицо мальчика. — Он о каких-то крыльях рассказывал.  — Ты больной что-ли?  В свитере с высоким горошком прятались облака. Феликс на секунду представил, как красив Хёнджин когда курит. Ему пошли бы кудряшки, как у барашка.  — Ты избегаешь меня? — Да, сейчас прям, — худая рука коснулась пачки, достала сигарету и поднесла к зажигалке. — Таких, как ты, в моем городе было полно. Ты не особенный. Ты мне не нравишься.  — Ты тоже их целовал? — парень подсел рядышком, устремив взор на Хёнджина. В сердце щёлкнуло, там дыра, словно парус на небе. Однажды поранив коленку дети плачут и записывают это в сломанный дневник. Матери это читают, но претворяясь, что ничего-ничего не знают. У Хёнджина на секунду стрела глаз задела. Он разглядывал щёки Феликса и его синие пряди, словно вены, которые хотелось разрезать. — Заткнись, — молчание не пришлось по вкусу. Оно было не ванильное. Хёнджин от злобы засунул сигарету в рот Феликса. Тот поперхнулся и чуть не умер на месте. — Нет, так что радуйся. — Почему ты переехал? Бессонница. Белая сирень. Испачканная в крови футболка. Выстрел. В городе не было синего неба. Тут люди смотрели в одно окно, не переставая гладить котов. Однажды, весь звёздный и сонный, Хёнджин обязательно проснётся в своей постели и вырежет астронавтов. Когда-то. Обязательно. — Если звезда будет пролетать рядом с чёрной дырой, её может туда затянуть и разорвать на части, — Хёнджин почесал нос, белая кожа была в красных порезах и шрамах. Феликсу хотелось нарисовать там звёзды. Очень много. — Я ответил на твой вопрос? — Из-за океана большая часть нашей планеты находится в тени. Словно это всё большая дыра. Хёнджин рассмеялся с болью, прикрыл усталые веки, убрав волосы за уши. Он был живой, но Феликс ощущал вечный холод. Как от папы на могиле, — это получается я не убежал от тьмы, чтобы меня не разорвало? — Я покажу тебе дорогу. — Мои родители умерли, — Феликс почувствовал голову на плече, а лёгкие сжались, словно их и не было. Было ли так грустно если небо было ясное? На могиле люди разговаривали с камнем, но все равно рыдали. Глупо. — Из-за меня. В городе прятали зонтики и кукол. Ларьки закрывались, а стены были перечерчены граффити. Здесь нет воды и звёзд не видно. Птицы пели лишь в детстве, когда мама грела молоко с мёдом и доставала из пакета шоколадные монетки. Феликс на секунду подумал какого это, когда этого нет. Семья – разводы в лужах, цветные краски, смех и грусть и свежий воздух в лёгких. И этого не будет.  Вот поэтому Хёнджин курит? Они молчали. Бывало чихали, но слушали песню ветра. Скоро дождь пойдет, словно застоявшиеся слёзы. Феликс их ощущал и поэтому часто хлюпал носом. — Что? Снова руки мёрзнут? — Хёнджин улыбнулся. Голова грело плечо. Что-то странное, необычное. Оно хоть и было хрупкое, но держалось в надежде удержать навсегда. Феликс покачал головой. На щеках разбежались жучки и дольки красных яблок, — дурак ты. У меня отец утонул, а в матери потом что-то умерло. — Держись. — из толстовки показалась бледная рука Хвана.  — Держу. 08:47. Они молчали. Хёнджин выкурил пару троек сигарет и побросал бычки на головы прохожим. Они не разговаривали, но держались за руки. Пока не умерли в сугробах.  Однажды выкопанное сердце заменит мозг и они обязательно полюбят. — Ты рыбу видишь? — Хёнджин устало смотрит в сторону неба и невидимых звёзд. Сжимает руку и щурится. — Какую рыбу? На небе рыдала рыба. Она оказалась очень большая: её глаз изумрудный, хребет разрисован лиловыми волнами. Она не шевелится, даже её плавники. Рыба клюёт облако и гудит. Её видел только Хёнджин, но прикоснулся почему-то Феликс. — Пошли. — Хёнджин встал, хрустнул костями, поправил капюшон, но не отпустил. — Куда? Хёнджин был красив на фоне мёртвых зданий, неба и даже печальных надписей. У него руки все в синей краске, глаза от слёз опухли и кожа горела, хоть и была блёклой. — Будешь красить мне волосы, — спокойным тоном и с дыркой около плеча. — Хоть что-то полезное сделаешь.

***

Вырвать глаза и разрезать вены. В квартире дяди Хёнджина часто было холодно и пусто. Кухня встречала лицом, когда ты заходил в квартиру. Тут лишь три лампочки, которые тускло светили жёлтым. Обои в маленькие ромашки, много деревянных полок, сыпалась штукатурка, а линолеум порванный. В ванной комнате бежало что-то и кто-то рыдал. Около туалета газеты с вырезками о пропавших детях, синяя бритва в стакане и одна зубная щётка. Ванная ржавая, зеркало разбито, а шторка белая. Скучно. У Феликса дома кафель в ракушках и в песке. Помещение было обычным. Правда-правда. Такое же, как у Минхо. Только там всё забито красками для волос, модными журналами и сломанными серёжками. — Почему именно чёрный? — Феликс сидел на бортике ванны, читал состав не грошовой краски и грыз заусенцы на пальцах. Пахло апельсиновым шампунем, вода брызгала на кожу, а от кипятка образовался пар. Хёнджин в одной потрёпанной футболке, на которой выжжены следы от пепла и запах пластинок. — Ёнджун сказал, что мне пойдёт, — Хёнджин выключил воду, достал полотенце и посмотрел на сияющего Феликса. — Поэтому и хочу покраситься. — Ты врёшь, — Феликс улыбнулся, отобрал полотенце и стал вытирать его волосы. — Ёнджун любит кислотный, чёрный, просто ненавидит. — Ладно, я просто хотел тебя позлить, — он ненадолго улыбнулся, помог сесть Феликсу на раковину и достал перчатки. — Крась быстрее, иначе я усну. — Почему ты меня избегал? — Феликс проходил по прядям чёрной краской и на зло задевал уши. — И смотришь недовольно, будто я убил кого-то. В квартире никогда не было тихо. По вентиляциям бегали зайцы, у них глаза красные. Капал кран, а в ушах сирень и май. Они были холодными и пустыми. Они не дождутся лета. — Потому что ты раздражаешь меня, — но Феликс не верил. Хёнджин считал уже десятую веснушку, желаяя упасть на его плечо. — Ты слишком добрый, милый и… — и? — Назойливый. Как Бомгю. Только тот липнет лишь к двум. От краски пахло кислотами. На них почти падал шкафчик, но те держались. Внутренний мир чернел. Чернели глаза, уши, пальцы. Хёнджин в себе ненавидел всё. Его характер, язык и лицо. Он всё ещё не слетал в космос и не украл оттуда парочку звёзд. — Почему тогда не прогонишь меня? — футболка была вся измазанна, заколка падала на плечи. На Феликсе его кофта. Она спадала с плеч и была колючей. — Почему ты пускаешь меня в свою квартиру? Они любили не разговаривать, а смотреть друг на друга. Рассматривали глаза, ванильные щёки, ресницы, веснушки, родинки и шрамы. Это было трудно объяснить. Это было словно магнит. Однажды прицепившись, отцепиться было сложно. Взрослые часто говорили, что это самое лучшее чувство. Тогда почему их почти разрывает? Вырвать глаза и разрезать вены. — В космос ты, — Хёнджин обнял его одной рукой, а второй взялся за щёку. — В космос и я. Он убрал синие пряди волос за уши, а после поцеловал в шею. Будто солнце обожгло. Спряталось за плечом. Я тоже тебя люблю. Про себя подумал Феликс. — Вся моя шея в чёрной краске. — ворчал Феликс, пытаясь выучить слова Хёнджина и проговаривать их перед сном. — Я так не хочу взрослеть.

***

«11.05.2006. Сирень в прядях, улицы медленно закрывались. Я стал любить рассветы. Однажды я проснусь кем-то мягким и добрым. Меня все будут любить. Он тоже. Ему идёт чёрный, хотя я не понял почему именно этот цвет.»  На руках поселились морские звёзды и журавли около плеч. Феликс часто рисовал их на теле, когда было скучно. Старый коробка-телевизор работал лишь в гостинной. Туда было опасно идти. Там много фотографий и газеты с рыбными новостями. Глаза горели, а волосы светились даже под кроватью. Феликс щёлкал зубами, чесал нос и всё его тело странно болело. Он слышал, как вернулась пьяная мать. Она, видимо, кинула банку в сторону белой двери, которая вела в ванную, а потом ушла на кухню курить. Под подушкой лежал потрёпанный Nokia. Он тоже голубой. Феликс взял его разукрашенными руками и упал на пол. Х: ненавижу тебя. чтоб ты убился по дороге. Х: надеюсь мы больше не встретимся. 18:39

Ф: можно к тебе на ночь? Ф: моя мама выпила. 18:49

Х: приходи. 19:00 — Куда ты? — Феликс в одной футболке и шортах подобрал несколько заколок, взял ключи и гребешком причесал спутанные волосы. — А меня спросить не хочешь можно или нет? Мать сидела на подоконнике на сломанной кухне. Она была очень усталой: на щеках засохшие слёзы, кофта в клеточку с пятнами, а каштановые волосы скрывали чёрные синяки, под разбитыми, глазами. У неё в одной руке сигарета, в другой стеклянная бутылка. У жёлтой лампы летали мухи. Мама была похожа на разбитую тарелку без красивых пластырей. — Мне 16, — Феликс надел кроссовки и почесал веснушки. — Я к другу. — А мне всё равно, — мама открыла на распашку окно, чайник закипал. — Можешь не возращаться. Потаскуха. Когда дверь открылась (ключ долго не хотел входить в проём), Феликс бросился к Хёнджину, чуть-ли не повалил его и зарылся в полинявшую кофту, стукаясь о ключицы, унюхал запах сигарет и стирального порошка. — Ты быстро, — Хёнджин погладил по синей голове и уткнулся в лоб. — Бежал? У него чёрные пряди убранны за уши, он очень сонный, высокий и тёплый. На руке чья-то фенечка, а на щеках разбросан май. В прихожей, между кухней и выходом, темно. Тёмно-оранжевый закат стучался в окно.  Феликс помолчал, почесал бровь, выбрался из объятий и ответил: — На меня охотились голуби. 20:23 Феликс лежал около телевизора и кровати. Оказывается, в квартиру Хёнджина часто приходили коты через окна. Один был рыжим и очень любил обниматься, а другой чёрный, он кусался, но Феликс успел его полюбить. Они тогда много разговаривали и спорили. Солнце заходило, а птицы пели на деревьях у балкона. — Просто, когда у меня был ожог, то он настолько чесался, что хотелось его искусать. — Ну и как? — Хёнджин гладил его волосы и засыпал, фыркая на котов. — Помогло? — Я испугался крови на зубах, — Феликс держал его запястье и рисовал синие звёзды на шрамах. — Это было неизбежно. В комнате потухшие руки рисовали узлы на стенах. Серость билась к потомкам, врезалась в батареи и летала над лампочкой. Хёнджин тут еле жил и не помнил, когда последний раз залезал на кровать. Это всё разумеется пройдёт. Он завалится на балкон, оторвёт этикетку и посмотрит на звёзды. Когда-то он правда состарится, тогда и вспомнит, как пахнут сырники с молоком.  — Как Ананке? — Кто это? — Феликс привстал на локтях. С него падали рыбки и серые блёстки. Словно утонул и поэтому Хёнджин засмотрелся. — Ты и правда тупой, — заметил Хёнджин и спрятал его под шерстяную кофту. — Прогуливал литературу? — Да, и астрономию тоже. Учитель, сам директор, поэтому и бесит, — пыхтел Феликс и рассматривал иконки в самом дальнем углу. Потрескались. — Ну так, кто это? — Божество необходимости и неизбежности перед судьбой.  Пятки всегда касались лезвий, а шея замотана кровью. Они всегда на что-то напирались: на сломанные грабли в кустах, на ножик рядом с рукой, на горячий кипяток в ванной. Им было больно, а матери с пластырями в руках тихо сопели: "это всё Ананке виновата, негодница". — Она хорошая? — Я хочу чтобы она умерла, — Хёнджин пробубнил строго и обидно. — И неизбежности не будет существовать. Когда-то она и правда умрёт, а дети назовут легенду просто: <Смерть Ананке.>