Руки мёрзнут. Смерть Ананке. Звёзды, на которых разбились мы

я внутри, как костер сгораю

я словно умер в тот момент

сквозь время протяжно потухая

в конце коридора мне не виден свет

Обыденность

«17.05.2006. Ангел давно не приходил ко мне.» В квартиру раздался протяжный стук. Хёнджин стоял у двери рассматривая трещины, потёкшую краску на стенах, крошащийся потолок. Почему я снова тут? Он ждал ответа от тишины в подъезде. Тишина была слишком громкой, кричащей от боли, страха и смерти, но дать ответа так и не смогла. Всё, что отвечало на его вопрос, это короткая надпись на лестничном пролёте с кричащей фразой, похоже, из песни: мама, почему хочу умереть? — О, мы как раз о тебе говорили, — дверь, как всегда, ему открыла Жизель. Длинные волосы, розовая заколка в прядях. Тушь для ресниц в кармане и вид помятый. — Проходи. Запах алкоголя и жжёного табака ударил в нос. В коридоре почти не горела, умерла видимо, лампочка. Корзинка на тумбочке смердела из-за брошенных окурков. На полу разбросанные газеты, косметика, много одежды. В углу, около ванны, валялся электрочайник и гудел. Тут можно было случайно споткнуться и удариться головой, а потом воскреснуть. — Снова это место, — с ноткой обиды бросил Хёнджин, будто не сам пришёл сюда по первому приглашению. — Эй, — раздалось из кухни. — Ты со словами-то поаккуратнее, — улыбался ему Ёнджун. Его макушка торчала около холодильника, на нём магнитики светились. На окнах приклеены снежинки. Тэхён любил зиму и снег. У Хёнджина глаза сгорали от проступающих, из штор, лучей. Квартира спустя время никак не изменилась, всё такие же прокуренные, когда-то белые, обои, такой же потолок, банки от дешёвого алкоголя; клянусь, когда им не продавали пиво в том ларьке, они его крали, поздно ночью, и сразу же сбегали. — Где Ликса забыл? — поинтересовалась Жизель. Она искала аптечку для Бомгю, а тот сидел на столе с клетчатой клиёнкой. У него разбиты колени, Ёнджун их обрабатывал. Ниннин, кажется, снова закрылась в туалете. Тэхёна не было. — Этот идиот не захотел сюда идти, — флегматично произнёс Хёнджин. — Сказал, вас боится. — А тебя нет значит? — из гостинной вылез Минхо. У него в чёрно-розовых волосах прятались невидимки. — За языком следи. Ты про моего друга говоришь, мудак. Этот кот с самой первой встречи раздражал Хёнджина, вечно лезет не в свои дела, огрызается без поводов. И вот опять. — Как видишь, — он скривил улыбку. — Нет. А что такое? Разве тебе не всё равно? Защитник педиков? — прекословил Хёнджин. — Хван, мне кажется ты перегибаешь, — попытался исправить ситуацию Ёнджун. Аптечка в это время шумела. На полках лежали фотографии, словно бутоны. Бомгю странно молчал. Он думал о мёртвом и дрожал, чуть смерть не увидел. — Если ты сейчас не заткнёшь свою пасть, клянусь, я тебе втащу, — у Минхо глаза горели. Он пытался объяснить, защитить, найти путь к невозможному. У него почти вышло, но появился другой. — Ну, давай, Феликсу понравится, — давил Хёнджин. — Он будет даже очень рад услышать историю о том, как его лучший друг, — он сплюнул на пол, повергая в шок стоящую рядом девушку. — Избил его объект обожания. Минхо обдало холодным током. Неужели этот придурок говорит правду? Феликс в серьёз так подумает? — Какой же ты мерзкий, блять, — не медля Минхо влетел кулаком Хёнджину по, самодовольному, лицу, разбив нос. Где-то внутри Хёнджина погасла ещё одна звезда. Хёнджин почти не чувствовал боли, а челюсть шаталась. Он попытался найти в голове что-то особенное, но случайно споткнулся об луг и детскую книжку. Волосы прилипли и напоминали облако. Кровь текла по подбородку, она у него тёмно-бордовая, как у отца. — И что тут происходит? — они все не услышали звук ключей, открытую дверь и шуршание пакета. На пороге оказался Тэхён. Волосы мокрые, дождь пошёл. — Зря я вам ключи оставил. За ним был ещё один подросток. Подобрал на улице, как котёнка. — Тэхён! Они сейчас друг-друга поубивают, — Бомгю, что странно молчал, оживился, захотел спрыгнуть, но ему не дал Ёнджун. Он крепко вцепился в локоть. В квартире раньше плакали в плечи. Всё, что тут было доставалось подросткам с выбитыми сердцами. Ниннин туалет, Жизель ванная, Ёнджуну балкон, Бомгю комнату с кроватью, а все остальные тухли около батарей и обсуждали боевики. Тэхён снял красную толстовку, отдал её Жизель (ей стало холодно), а после подошёл к Хёнджину, рассматривая разбитый нос. Всё это время Минхо был не там. Он мысленно открывал двери, возвращался в свою холодную комнату, гладил уличных котов в подъезде Феликса и улыбался. Однажды Минхо пьяный завалился в ванную Феликса и уснул, облокотившись к стиральной машине. Тогда он и узнал, что Феликс, все ещё маленький ребёнок, который не любил злых людей, алкоголь, сигареты и драки.   — Сильно больно? — поинтересовался Тэхён. — Да похуй мне, — Хёнджин вытер нос рукавом и разозлился сильнее. — Что? Настолько обидел, что решил ударить? — обратился он к Минхо. — Смотри не заплачь. — Ты хочешь ещё получить? — Минхо хотел накинуться, но Тэхён его остановил, сжал руки и нахмурился. Словно потерянный отец.  — Хватит уже. Вы как маленькие дети, — это было больно. Минхо уставший, последний раз посмотрел в глаза Хёнджина, закусил щеку, а после бросил руки Тэхёна и ушёл обратно в гостиную. — Пойдем, у тебя из носа течёт. — Всё нормально, я же сказал. — А с тобой кто? — Ёнджун встал и пригляделся. Тихо подошёл к Хёнджину и взял его под руку. Мазь передал.  Стены холодные. К ним больно прикасаться, они пустые и в них много боли. Лампочка скулит, но покорно держится. Тэхён разменял бутылку пива на неё у соседа. — Это Хан Джисон, — Тэхён улыбается во все зубы и кладёт руку тому на плечо. У парня на щеке наклейка, кроссовки порваны и кажется рёбра бумажные. К нему легко прикоснуться, пожать руку, рассмотреть глаза и улыбнуться. Джисон отлип от постера с рок-группой на стене и расплылся в ухмылке, помахав рукой. — Ты где его нашёл? — Бомгю недоверчиво выглядывает из-за плеча Ёнджуна и мнёт в руке его толстовку. Они все побитые на вид и очень худые, кости видны. Хёнджин шипит от боли и даже внимания не обращает. — Около школьного кружка. Он классно поёт. — Привет, меня Жизель зовут, — девочка жизнь машет рукой, подходит ближе и рассматривает опухшие пальцы, чёрную толстовку. — я Хан, — парень с улыбкой жмёт руку. В голову что-то ударило и запахло синими волосами, словно карамель. Хёнджин присмотрелся к Джисону, прокрутил в голове моменты и вспомнил психолога.  Хан на вид умирающий, круги под глазами казались его избминкой. Ему нужно попить кофе. — Пойдёмте. Я принёс для вас кое-что. Клубки дыма от сигарет задевали раненые щёки, а под кофтой вишнёвые порезы, чтобы больно не было. Тело медленно гноилось, словно ранка, которую не обработали вовремя. Окна открыты нараспашку, а пледы раскинуты в сердцевине. Однажды Тэхён нашёл спящего Юнгю в ванне, но не разбудил. Лишь накрыл полотенцем и тихо сел рядом. Они не отличались заботой, крепкой дружбой и поддержкой. Они все вместе собирались в кругу, рыдали в плечи и все вместе засыпали, как котята. Однажды Ники выбил зуб алкашу на этаже выше, а потом чуть не поджог дом. Его Ниннин остановила и познакомила с голубями на крыше.  — И что дальше? Он умер? Им не нужны были глаза, чтобы видеть. Тот кто мог – говорил. Остальные нервно сидели по углам, смотрели на друг-друга и пытались не заснуть. Ники увлечённо слушал Джисона, что жадно рассказывал про мёртвого преподавателя в музыкальной школе. Бомгю крутил в руках подшипники и резал пальцы об волосы Юнгю. Девочки спали в обнимку на диване, их накрыли куртками и кофтами. Ёнджун и Хёнджин, друг напротив друга, мысленно общались и играли в гляделки.  — Его нашли гниющего в подсобке.  — Что за хуйня? — Минхо затянул сигарету, помогая Тэхёну перебирать диски и хмурился, внимательно слушая историю Джисона. — Ты в музыкалку ходишь или в морг? — Это было моё первое занятие. — Джисон, что с удивлением рассматривал бирки, расстроился и отодрал пластырь на вене. Они неуклюже-пьяные и обкуренные. В их головах что-то своё. В голове Минхо коробка из-под спичек, тёмные руки, кровь и улыбчивые глаза Феликса. Болит где-то под рёбрами. Минхо не жаль свой глаз. Его тушь стёрта, чокер на шее и пустые глаза. Словно из-под хлопьев вылез. Это видит Джисон и поэтому засматривается, даже не обиделся. — Тяжело, наверное, когда кто-то в кружка́х или в школах умирает. — Бомгю, с измотанными ногами, рассматривает потолок, большие глаза Кана и разбитые губы Джисона.  — А что тяжелого? Твою идиотскую фотографию поставят на первом этаже с розами, но все будут проходить мимо. — Ники кинул пустую банку в мусорку. Из его рук виднелись засохшие порезы. Было наверное больно? Его боль разделяли бритва и Жизель. Жизнь. — О, я вспомнил, — синяя и разбитая макушка Юнгю показалось из подушек и мешков. Минхо не смотрел на него, волосы раздражали. — У нас когда-то тоже умер какой-то… повесился что-ли? — Не обманывай. Не было такого. — Да было говорю. Его фотографию случайно мячом разбили, — Юнгю пьяным взглядом рассматривал остатки и царапал татуировку с крыльями. В комнате туман из сигарет и чей-то сон. Юнгю ударил по ноге Ёнджуна. Тот поморщился. — Эй кислотный, — обратился он к другу. — Он ещё с тобой в одном классе учился. — Что ты несёшь... Ч... Не… — язык путался, а глаза бегали словно убили кого-то. В голове разбитые картинки и плачь. Хотелось ненадолго умереть или заснуть. Минхо говорил: «уснём завтра». — Кто умер?... Дайте сигарету. Тот белый что-ли? — Ты переборщил. — медленно говорит Хёнджин, что разглядывал звёзды на балконе минуту назад. Он устало жмётся в углу и трясется. Тут всем на это было плевать. Это обыденность. Хёнджину захотелось придушить себя. Однажды пройдет туман и в городе, наверное, будет жарко. Будет таять сердце, зелёные глаза и потерянный тетрис.  — Не обращай на них внимание, — шепнул Тэхён, что заметил непонимаюший взгляд Джисона, направленный на Ёнджуна с Хёнджином. У него глаза на лбу, на руках и ногах. Он липкий, как булка и кубик сахара. Тэхён не пахнет хлоркой как остальные. Чаем, кассетами и гитарой. — Они просто по своему справляются.  — Справляются с чем? — шептал Джисон разгадывая сгоревшие щёки. Тэхён был близко, улыбнулся, достал и положил в руку Джисона что-то шершавое. — Возьми, и тебе поможет, — всё время на них смотрел Минхо, что не спал, он не умел. На часах было уже четыре утра, пахло алкоголем, содой, мятными сигаретами и кровью. Он помнит, что ходил по стеклу и тух в больничной койке.  — Да отстань от него, — Минхо взял за запястье Тэхёна, на себя потянул и глаз от битых рук, не отводил. — И ты что молчишь? Раз петь умеешь, так давай. — Серьёзно? Сейчас? — глаза тухли и серёжки звонко бились друг об друга, неприятно царапали кожу. Ранимые птицы в их головах, как отцовский скворечник в детском саду. — Почему нет? Я помогу.  Это было что-то красивое, словно холодное море. Звук гитары гладил по ушам, отдавался в лёгких и заставлял не дышать. Джисон, зацелованный духами со вкусом клубники, напевал что-то на японском. Даже девочки проснулись. Даже Минхо ненадолго уснул, словно колыбельная. Джисон был горд за себя. Тут всем жарко. Кроме Хёнджина. Ему всегда холодно.  6:35  Искры попали на ладони. Их обожгло. Глаза поплыли, а тело показалось липким и холодным. Хёнджин почти труп. Все спят. Неслышно мюзикла на диске, звук открывающихся бутылок и споры. Он вроде разговаривал с Ёнджуном, снова забыл. Пахло неприятно.   Мозг снова заработал: первый пирсинг, смех, заброшенный скейт парк, первая сигарета, дружба, тату на щеке 11.  Хёнджину захотелось плакать. Он рассматривает глаза Ёнджуна и не может поверить. — Блу? Когда тебе будет семнадцать, ты перестанешь мечтать стать астронавтом. Тебе принесёт звёзды мальчик на дне моря. — Накурился? — волосы светились даже в темноте. Ёнджун неприятно поморщился, отпил с горла neineken и упал в ноги Бомгю.   Пожалуйста, не надо. Хёнджин, кажется, заплакал. 

***

В старой и холодной комнате сломалась лампочка, обои пошарпаны. На тумбочке фотографии, чайник остыл. Тело холодное и слегка пробитое. Шрамы сложно пересчитать, их много: шрам около шеи – случайно напоролся на бритву. Шрам на животе – оставил отец лезвием от бутылки. Шрам на ключницах – было больно, поэтому в руках оказался канцелярский нож. Шрамы на ногах — так сильно били, что пришлось исправить синяки на порезы. Минхо носил огромные кофты, прятал все под слои одежды и волос. Об этом знал лишь Феликс. Задыхаясь на кровати, он сжимал сигарету, громко шмыгал. В голове шум и помехи: надо помыть посуду, они опять зовут собой, выбить глаз однокласснику, купить продукты, скрыться от людей в школе. — Минхо! Минхо! Минхо! И вот опять. Стекло билось о пятки, шум холодильника доносился до проколотых ушей. В руках Минхо игровая консоль gameboy подаренный в честь признания в любви, от девочки. Скучно. Он вырубил тусклый светильник, зарылся под колючее одеяло, притворился спящим и надавил на сердце. Ещё стучит. Но звуки, как назло, не прекращались. Камни в стекло бросали. Снова тот бесящий сосед с листовками?  — Я знаю, что ты дома. Мне холодно, выгляни на секунду. Точка обратного отсчёта.  Минхо выдохнул остатки смога, встал с кровати, потрепал заросшие волосы и открыл окно. Пришлось забраться на стол и уронить карандаши Феликса. — Чего тебе надо от меня, — его окно находилось на третьем этаже рядом с кошками и уличными алкашами. Если их задобрить то, они купят энергетик и сигареты, а после отключатся около мусорки. — Ты как мою квартиру нашёл? Зачем пришёл, блять, в три часа ночи? Глаза истлевают, а на губах ранимые бабочки. Щекочат. Минхо прищурился и увидел около заросшей сирени парня в чёрном свитере и с серёжкой в правом ухе. Выглядел словно сон. Минхо не любил сны и спать, поэтому и курил, в тайне от лучшего друга. — Я Джисон. Хан Джисон. — парень ненадолго замолчал, прикоснулся к пластырю на шее и поёжился. У него волосы синие и очень мягкие на вид. Продолжил: — Я сижу за одной партой с Феликсом, — около него дымилась сигарета, мусорка подгнивала, а звёзды на верху были яркими. Он был словно на старых измученных кассетах в DCD ларьках. — В 301. Около скелета. В организме пусто, мясо белое. Минхо представил взрыв, рваные джинсы и футболку с черепом. Пирсинг кусался. Он долго смотрел на щёки Джисона, на ветер, что беспорядочно щекотал синие локоны, а после вздохнул. Кофе захотелось, без молока. — А, ты тот чудик, которого Тэхён привёл? — ложиться смысла нет. Минхо подумывал закрыть окно и упасть на холодный пол. — И зачем ты пришёл ко мне? Джисон задумался, пнул окурок, почесал бровь, а после просто сказал: — Просто так.. — И? — Я хочу подружиться. — он был без эмоционален, а ещё дрожал от холода. Минхо захотелось поделиться колючим одеялом. — Я новые знакомства не ищу. — Я о тебе много что знаю. — Например? — Минхо опёрся на подоконник, спрятал ноги в футболку и улыбнулся. — Например то, что ты не любишь спать из-за кошмаров. И как я понял давно. — Откуда ты знаешь? — Ты идиот? Я сижу с Феликсом за одной партой, а он всё время трещит об этом, — руки полезли в карманы. Минхо заметил подвеску на шее и божьих коровок. Словно сон. — Он же тебе нравится? Так? — вдох, выдох. Что несёт этот чудила? — Чего? — сидит за одной партой с Феликсом? — Это же очевидно. Феликс постоянно упоминает то, что ты для него делаешь. А ещё не сложно заметить то, как ты на него пялишься. — Джисон остановился, сделал передышку. Где-то под рёбрам потухло что-то очень ранимоё. — Ты же поэтому подрался с, — он немного замялся копаясь в воспоминаниях.— Хёнджином, в ту ночь? — Почему ты продолжаешь тратить моё и своё время? В лицо прилетел запах хвои и дождя. Джисон посмотрел на дырявые кеды. — Хочу быть твоим другом. — Нет. — Тогда я расскажу Феликсу, что ты куришь. обманывать не хорошо, кстати. В комнате Минхо скрыта банка с бумажными звёздами и браслетами. Там легко заблудиться. Поэтому он не любил свой дом, спать и руки. Он любил засыпать только на плече Феликса. Даже снотворных не надо было. Даже поцеловать в лоб хотелось. — Какой ты... Хорошо, мы будем друзьями. Минхо спрыгнул с подоконника, зацепился за кружку с глазами и хотел только закрыть окно, как его окликнули:  — Минхо, — у Джисона голос красивый, а на пальцах пластыри. Минхо вздрогнул. — Когда мы можем увидеться? — После завтра, в восемь вечера, — глаза кошачьи, можно смотреть вечно. — Возьми этих своих... Покемонов. И не кричи больше, а то голос сорвёшь. Жалко будет, он красивый, — а после окно снова закрылось. Снова темнота и холод.

***

Утро, голубое небо, тысячу птиц, холод и любовь под рёбрами. Феликс дышал громко, давил руками на глаза, рассматривал уличных кошек и случайно вспомнил про Минхо. Где он? — Хёнджин? — около ворот задней части школы была огромная лужа. Там бензиновая радуга и поэтому грустно.  Под рубашкой белая майка, глаза завяли, там бездна. Будто зрачки больше космоса. Будто если его чуть толкнуть, то он упадёт и не встанет. Однажды пьяный Хёнджин взглянул на себя в зеркале, разбил его и дядя заставил ходить босяком по стеклу. Поэтому там шрамы кровоточат и мясо не живое. Хёнджин выглядит мертвым. На голове спутанные волосы, свитер чёрный и рваный, в руках сигарета. Феликс старается улыбнуться, а сам чуть рыб не раскидывает. Они очень разные: один – ребёнок в теле подростка, а другой – взрослый в теле подростка. Не выносимо. — Что с тобой? Ты как будто неделю не спал, — Феликс приглаживает его волосы и разглядывает зрачки. Выше только небо. Хёнджин спал весь день, а ночью много курил и плакал. Поэтому ему было тяжело вставать. Дежавю проследовало его везде: в пачке молока найденной внутри холодильника, в чёрной зубной щётке, в Ёнджуне. Ему было легче всё забыть. Он проходится по ярким глазам, веснушкам и заколкам. Хёнджин молчал, а челюсть шаталась. Феликс списал всё на холод. — Мои руки разломает холод, — он целует его в щёку и кладет сигарету в его руку. Пахнет противно, но Феликс даже не морщится. — Встретимся потом. Я не хочу тебя видеть. Разбитые мысли путались в ушах и, кажется, чуть не вылилось всё. А что сделал Феликс? Может что-то не так сказал? Он смотрит, как сигарета медленно потухает в его руках и как прожигает подушечки. Больно, но внутри больнее. Однажды коснулся маминых волос, когда та спала. Ожог остался примерно такой же. Хёнджин поправляет лямку рюкзака и идёт в сторону ржавых ворот. Феликс оборачивается в ту же секунду и кричит: — Ты куда? — К Ёнджуну.

***

Школа состояла из обрывков памяти. Это были куски. Обои зелёные и пропитывались плесенью, лампочки горели жёлтым и были разбиты. Полы прорезаны, а на занавесках в коридоре до сих пор висели ёлочные шарики. Тут легко заблудиться, споткнуться об чью-то ногу и пропасть. Кабинки туалетов или раздевалки были забиты "крутыми" подростками, которые обсуждали запрещёнки и курили. В их числа входили Ёнджун и теперь Хёнджин. Ёнджуна знали, боялись, любили и ненавидели. У Ёнджуна был соперник – Минхо. Глупые дети играются. — Ты и правда в школу пришёл, — Ёнджун накинулся на Хёнджина около двери кабинета химии. От туда воняло кислотой, но Хёнджин ничего не чувствовал. Он часто молчал, а в голове словно черви. Больно! — Выглядишь как зомби… Ты переборщил в тот раз. Тебе лучше бросить. Ёнджун и правда волновался. С его былых щёк скатывались блёстки, что рассматривал слегка заторможенный Хёнджин. В школе похоронили зиму и обрывистые цитаты с плееров. В школе забивали всех и потом вместе обсуждали суицид одноклассников в столовой. Это мерзко. Хёнджин ненавидел школу. — Что ты ко мне пристал?! — Хёнджин взялся за его ворот, чуть не закричал и не обронил рассудок. Он не мог смотреть на лицо Ёнджуна. Слишком больно? Скорее вспомнил запах кладбища. — Я и без тебя разберусь. — Агрессия… Тяжеловато тебе, — Ёнджун, в кислотной кофте, похлопал по плечу, старался улыбаться. В коридоре потух свет и раздавались приглушённые крики из кабинета литературы. Снова ученики разбили горшок с цветами, снова старуха орёт. Снова лязги-визги. Хёнджину и правда хотелось сбежать, зарыться под одеяло и не трястись от страха. Он закрывает уши, кружится голова.  — Ты ел хоть? Ты весь зелёный. Я волнуюсь. — У тебя вода есть? Ёнджун нервно вздохнул, потрепал себя по волосам, открыл рюкзак и нащупал бутылку. Иногда ребёнок внутри них разговаривал с ними. Иногда они разговаривали с ним. Он приходил по ночам, сидел в туалете и плакал. Если к нему прикоснуться, то почувствуешь боль и долг. Это не просто.  — Ёнджун, пошли, — вялая рука взялась за чужое запястье, потянула на себя. Это был Бомгю. На лице новая царапина, он зол и тихо поглядывал на мертвого Хёнджина. Нужна помощь.. Там девочки украли мятные конфеты у медсестры. Разборки..! А ты сок мне должен купить. — Поспи иди в раздевалку. Там пусто. Потом пойдём на астрономию. — Спасибо. Иногда в школу приходили не люди. Они скитались по кабинетам, искали что-то значимое, но находили в обломках трупов и крови. Их винить нельзя, ведь их воспитывали не по людским законам. Часто спрашивали: "какой твой любимый предмет?", а дальше как пойдет: если назовёшь точные науки, технические – зазнайка, а если гуманитарные – педик и витающий в облаках. Это было не всегда страшно, когда-то они бежали с ребятами под дождём. Подальше от кирпичного места. Они стрелялись кислотой украденной в лабораторном кабинете и правда смеялись. На вопрос полицейских часто отвечали не понятно "физичка называла меня бездарью, а её кровь была отвратительного цвета. Я целился ей прямо в голову специально. Ну, знаете, в фильмах это выглядит довольно круто". Им было лет шестнадцать, их матери плакали, а отцы бросали. Стыд и позор! Такие кошмары часто проследовали Хёнджина, поэтому ночью он старался не спать. Выкуривал целую пачку сигарет, пытался вспомнить хоть что-то, но часто промахивался. Иногда он спал днём и ему снились воспоминания с отцовским голосом и площадкой около дома: "ты хочешь стать астронавтом? Тогда возьми звезду, но не для меня. Для того, кто тебя любит, а ты любишь в ответ."  Ярко-желтый цвет ослепил глаза, а горло пересохло снова. Стены тут вымазаны в непонятных словах и строчки песен: "она не любит меня! Дура! Дура! Дура!"; "приделать себе кровавые крылья и заплакать."; "однажды мы курили с ним на балконе его квартиры утром в 5 утра. Это было в нашем городе. Был 2004". Хёнджин поднял тяжелые веки, сглотнул вязкую слюну и зарылся в волосы. В раздевалке он был не один. Это было слышно по щелчкам зажигалки. Это кто-то сидел напротив него и ненавидел. — И долго ты тут будешь? — Какое тебе дело? — Физрук заставил меня закрыть раздевалку. — Блять, это ты. Раздевалку делили оба, которые не любили спать и воспоминания. Минхо нашёл это место совершенно случайно и солгал. Так не хотелось видеть глаза друга, что он сорвался и бежал по пустым коридором. Спросите, зачем тогда он пришёл сюда, а не остался дома? Слишком глупый вопрос, ведь дома его ждут гниющие руки и отец. Всё лучше, чем стать зомби. Он перебирал чёрные брюки, красный галстук свисал с шеи и сигарета в пальцах тлела, а затем загорелся: — Зачем ты пристал к нему? — К кому? — Не притворяйся тупым, — выбитые руки и мысли. Минхо рисовал в тетради по физике гроб и розовую кровь. — Тебе не нравится Феликс, но ты всё равно рядом с ним. — А если он мне нравится? Что с того?  Деревянная лавка ломалась и ужасно скрипела. Эхо разносилось по всему помещению, в вентиляции кто-то кричал. Хёнджин привстал, прошёлся по ладоням и закинул голову к потолку.  — Ты не умеешь любить. Если любишь, то приносишь боль. Я тебя насквозь вижу. Это было, как январское утро, как детская ложь или ломаная игрушка. Он не умел любить, но пытался. Там, четырнадцатилетний Хёнджин и правда искал любовь. Нашёл её в звёздах и стал мечтать о пирате. Впервые.  Худые ключицы выпирали из толстовки, а коже зелёная из-за света. Минхо сделал затяжку и положил ногу на ногу. Хёнджин задумался, а после рассмеялся, проговорил: — А ты прав, — у него не было совести и сожаления. Если человек падает буквально тебе в руки, то почему бы не воспользоваться? Мама говорила в детстве, что так делать нельзя. Мамы не стало. — Но Феликс милый и о-о-очень доверчивый.  — Ты тварь. Никогда не поверю, что Феликс смог посмотреть на такого как ты. — Ну, не на тебя, так на меня. Не ревнуй, — он состроил драматичное лицо. Провоцировал. — Кстати мы целовались. А как же я? — Он спал у меня дома, а сегодня днём я поцеловал его в щёку, потом сказал, что не хочу его видеть, а он, — Хёнджин ухмыльнулся. Всё казалось сном, а утром он съест пару пирожков и побежит в мороз к бабушке в соседнем доме. Его убили люди. Он убил людей. Поэтому повсюду проследовало дежавю. — А он даже не злится на меня. Смех слышался на всю раздевалку и проникал под кожу, ужасно злил. А как же я? Минхо уронил сигарету. Он дружит с Феликсом несколько лет и всё о нём знает: он болел ветрянкой; не любит запах сигарет; обожает рассвет с закатом, говорить о волшебстве; любит рыбок, русалок, засыпать при дожде. Минхо думал, что правда важен ему... Оказалось, что он выбрал парня без чувств.  Он подходит к Хёнджину, тот смеётся. Берёт его за ворот и даёт звонкую пощёчину, но смех не прекращается.  — Заткнись! Заткнись!  Когда-то они проснутся и Минхо может быть поймет, что такое жить без Феликса. — Я знаю, блять, Феликса всего несколько месяцев, а ты несколько лет, — Хёнджин прекратил улыбаться, взглянул в глаза, даже боль не почувствовал. — Но ты даже не смог приблизиться к нему, а я сделал так чтобы он полюбил меня. Нечестно? Больно? Я сделаю так, чтобы он забыл тебя. Они провожали сны, разбитую ночь, слёзы и бордовые порезы. Они первый раз попробовали алкоголь в четырнадцать, заплакали на плечах, украли сигареты в магазине, переломали ноги, убили птичку, случайно. Минхо ненадолго ослеп. Я сделал так, чтобы он забыл тебя.